Призрачные мальчики

      У постоянной занятости есть немаловажное и неоспоримое преимущество. Голова забита бесконечными мыслями о деле, которым ты занимаешься, и на сторонние размышления ни единой свободной минутки не остаётся.       На первом плане мелькают бесконечные репетиции. Как следствие, ты постоянно одёргиваешь себя, вспоминаешь об ошибках, совершённых во время очередного прогона, оттачиваешь нужные интонации, повторяя знакомые слова до тех пор, пока голос не зазвучит убедительно и в достаточной степени эмоционально. Работаешь перед зеркалом, пытаясь отыскать правильное, наиболее подходящее для роли выражение лица. Всё так или иначе крутится вокруг грядущего важного события.       Две недели моей жизни пролетают в подобном режиме, сливаясь в единый монолит, и в точности иллюстрируя выражение «как один миг».       Потому, когда до премьеры остаётся всего ничего, и Ида внезапно говорит, что теперь мы можем позволить себе немного отдохнуть, все выдыхают с облегчением, а я начинаю сожалеть о случившемся.       Работа над спектаклем, проходящая в режиме нон-стоп позволяла отвлекаться от мрачных размышлений о смерти Маркуса. Теперь, когда театральный клуб находится в режиме хиатуса, меня снова накрывает видениями, сомнениями и чувством вины за давнее бездействие. Засыпая, я вижу себя, стоящим на автобусной остановке. И Маркуса, демонстрирующего мне и моим товарищам неприличный жест.       Так вам и надо, неудачники.       Дым затягивает стекло, разделяющее нас. На гладкой поверхности появляется сеть мелких трещин, расползающихся с огромной скоростью. Хруст стекла, сначала едва различимый, затем — оглушительный. Водопад стеклянной крошки, опадающей вниз с рокотом, похожим на шум водопада. Брызги крови на лице и на руках. Сухие листья, залитые багровой жидкостью, лезвие ножа, что упирается в место, где соединяются плечо и шея.       Осознание. Последний раз, когда мы виделись.       Снимок, размещённый на газетных полосах.       Скупые строки описания, которые ничего толком не проясняют. В моих обрывочных видениях гораздо больше подробностей, чем там, в журналистском материале.       Я засыпаю глубоко за полночь.       Открываю глаза, когда время близится к полудню, и первым делом провожу ладонью по лицу. Снова носом кровь, снова этот омерзительный запах дыма и гари, от которого меня выворачивает наизнанку, как и от запаха мокрого металла. Я с трудом переношу их поодиночке, а вместе они — вовсе термоядерная смесь.       Распахиваю окно настежь. Сажусь прямо на пол, устраиваю ноутбук на коленях и первым делом лезу на новостные сайты, проверяя, не появились ли новые жертвы. Пока пальцы порхают над клавишами, пока обрабатывается информация, пока на экране мелькают заголовки новостей, вызвавших у жителей нашего города самый бурный отклик, я сижу, затаив дыхание. Вдыхаю и выдыхаю полной грудью, когда все актуальные новости просмотрены, и становится ясно, что ни одна из них не пополнила статистику убийств подростков.       Комната быстро заполняется холодным воздухом. Я смотрю на птиц, перелетающих с ветки на ветку и что-то задорно щебечущих. Птицы шумят, снег с веток опадает, щебет переходит в перепалку. Пернатые за что-то воюют. Ассоциация со сном, приснившимся в автобусе, пробуждается с удвоенной силой. Стеклянная перегородка, птица, которую я держу в ладонях, и вывод, последовавший за длительным созерцанием картины сомнительной ценности.       Кто подставил кролика Роджера?       Ха-ха. Кролика Роджера подставили все!       Тишина, царящая в доме, настораживает.       В ней неуютно. И страшно.       Стоит подумать об этом, как внизу раздаётся хлопок двери.       Моё одиночество нарушено чьим-то присутствием.       Плотно закрыв окно, я меняю испорченную наволочку на чистую и иду в ванную. Наволочка с красными разводами летит в корзину для грязного белья, а я пускаю воду, опираюсь обеими ладонями на раковину и пристально смотрю на отражение, борясь с желанием засунуть голову под ледяную струю, а не просто умыться.       Посвежевший после водных процедур и показательно счастливый, я спускаюсь в холл, где и сталкиваюсь с Элиасом. Несмотря на то, что с момента его возвращения прошло приличное количество времени, на нём всё ещё верхняя одежда. Он стоит перед зеркалом, поправляет вязанную чёрную шапку и кривится недовольно, оставшись не в восторге от своего отражения.       — Частично копирую стиль Эрика Бакмана, — говорит, заметив моё появление. — В лучшие его годы, пока он ещё не ушёл из группы и считался неотъемлемой её частью. Было время... Сейчас оттуда, по-моему, только ленивый не свалил, потому на что-то новое рассчитывать не приходится. Будем слушать то, что они успели записать за почти восемнадцать лет творческой деятельности и печалиться о том, что у них всего четыре альбома.       — Теперь не только каверы на их песни, но и пародия на стиль? — спрашиваю, притормаживая на лестнице и опираясь на перила. — Его наряды, те, что в лучшие годы, проще простого скопировать. Побольше леопардовых шмоток, кольца в уши, и звание косплеера года у тебя в кармане.       — Боюсь, в таком наряде я буду выглядеть, как придурок, — смеётся Элиас, стягивая головной убор и бросая его банкетку, с которой соседствует гитара, затянутая в чёрный чехол.       — Боюсь, в таком наряде любой будет выглядеть, как придурок, — замечаю, всё-таки спускаясь с лестницы, и прихватывая со стола ворох свежей корреспонденции. — Во всяком случае, если речь о повседневной одежде, а не о сценическом образе какого-нибудь глэм-рокера.       — Твоя правда. Он хорошо играл и неплохо вписывался в группу, но со вкусом у него были большие проблемы. Несмотря на то, что определённый процент слушателей считал его самым стильно одетым из всех музыкантов данной формации, — соглашается Элиас, вешая куртку в шкаф и сразу же направляясь на кухню. — Ты ел что-нибудь? Или составишь мне компанию? Я чертовски голоден. И зол.       — Я проснулся недавно, так что, нет, не ел и компанию с удовольствием составлю. А почему зол? Репетиция сорвалась, и ты зря ехал через полгорода?       Содержимое почтового ящика не представляет никакого интереса. Газета, рекламные буклеты, каталоги с очередным напоминанием о приближающихся праздниках, обещание огромных скидок на товары для дома. Бесполезная макулатура. Выбросить без сожаления и длительных раздумий.       Перебираю предложенные к ознакомлению бумаги больше по привычке и в итоге оставляю на холодильнике, к которому прислонялся плечом.       — Репетиция была, но прошла она так себе, — Элиас хлопает дверцей, быстро сооружает огромный бутерброд, напихав и залив в него всё, что попадается под руку, и с аппетитом вгрызается в свой кулинарный шедевр. — Всё потому, что началась она с плохих новостей, и настроение у всех испортилось. Ещё бы оно не испортилось, мы надеялись на удачу, а получили... Да ничего мы не получили.       — М?       Оставив недоеденный бутерброд на столешнице, Элиас гремит крышками и издаёт поистине победный клич, обнаружив в сковороде омлет. Сдёргивает полотенце с расположенного поблизости подноса, улыбается растроганно и растерянно одновременно.       — Ого. Вот это да!       — Что?       — Сара приготовила вафли-сердечки. Помнишь, когда она готовила их в последний раз? Вот и я не помню. Это так мило. И... — прихватив одну, пробует на вкус. — Как же это вкусно! Неужели, правда, сама всё делала, а не слепила на скорую руку из готовой смеси? Обязательно спрошу при встрече, кто эта женщина, и куда она подевала нашу маму.       — Идёшь по стопам отца?       — В смысле?       — Пока они не разбежались, он тоже приходил в восторг от блюд, приготовленных, как он сам говорил, с душой, и удивлялся, если предположения оказывались правдивыми.       — А, ты вот о чём. Мама фантастически редко заморачивается с такими штуками, так что я его прекрасно понимаю.       — Кстати, куда она сама подевалась? Вроде сегодня у неё выходной. Или я что-то путаю?       — Выходной, — соглашается Элиас, прихватывая вторую вафлю, пока я раскладываю омлет по тарелкам. — Законный выходной, который мама решила провести в домашних хлопотах. И вафли — первое доказательство, что слов на ветер она не бросает. Насколько помню, она собиралась основательно потратиться в эти выходные. Наверное, исполняет задуманное и покупает всё необходимое для украшения дома, готовясь заранее к поездке.       — Уже? — удивляюсь.       Ладонь Элиаса зависает над блюдцем с взбитыми сливками. Он оборачивается ко мне и пару раз моргает.       — Уже. Братишка, скоро Рождество. Ради интереса прогуляйся по городу, расширив траекторию дом-школа, и посмотри по сторонам, а не только себе под ноги. Подготовка к празднику идёт полным ходом. Везде гирлянды, а прилавки завалены рождественскими мелочами. Ты с этим спектаклем совсем из жизни выпал.       — Совсем, — соглашаюсь, протягивая ему тарелку. — Но смею напомнить, прилавки этими мелочами едва ли не конца октября завалены.       — Тоже верно.       — Что там за неприятности с репетициями? Нарочно тянешь время, пытаясь заинтриговать, или вообще не хочешь обсуждать?       — Потом, — говорит он. — Всё потом. Договорились?       — Окей.       — Вот и славно. Надеюсь, после еды мне не захочется рвать и метать, вспоминая об утреннем происшествии, — продолжает давать интригующие спойлеры Элиас.       Он знает, что мне любопытно, но редко рассказывает всё и сразу. Мастерски тянет время, если видит в этом смысл. Или когда находится на взводе и пытается вернуть душевное равновесие, нарушенное неприятными обстоятельствами или людьми.       Я не тороплю его и не лезу с расспросами, терпеливо дожидаясь, когда же близнец будет готов делиться наболевшим.       Мы обедаем в гостиной, тишину нарушает включённый телевизор, демонстрирующий очередное кулинарное шоу. Я пытаюсь не вспоминать о неприятном пробуждении, носовом кровотечении, трижды становившемся первой ласточкой, предвещающей неприятности.       Вилка мерно ударяется о тарелку. Вкус еды не ощущается, словно она не настоящая, а нарисованная, и сколько не тыкай в неё вилкой, никакого эффекта не последует.       Сплошная бутафория.       Расправившись со своей порцией, Элиас отодвигает тарелку и ложится на диван, прижимая к груди подушку. Бесцельно щёлкает пультом, не задерживаясь подолгу ни на одном из каналов, а потом и вовсе, устав от бесконечной смены картинок, выключает телевизор. Бросив пульт на диван, запрокидывает голову и смотрит на меня.       — Помнишь, я говорил, что мы планируем отыграть небольшой концерт перед наступлением рождественских праздников?       — Тот самый, на который вы возлагали большие надежды?       — Оскар возлагал, — поправляет Элиас. — Я не настолько оптимистично смотрел на ситуацию и, к сожалению, оказался прав. Нет, понятно, что это было всего лишь экспериментальное выступление больше для своих, но с чего-то нужно начинать. Мало кто способен собирать стадионы после появления первой песни, и я не нацеливался на это...       — Правда?       — Не совсем. Скажем так, я нацеливался, но в будущем. Не сейчас. Всё-таки я трезво оцениваю наши способности, скромный репертуар и прочие составляющие возможного успеха. Я не думал, что выступление спровоцирует ажиотаж, но мне всё равно хотелось отыграть небольшой сет и привлечь десяток-другой почитателей.       — Что-то пошло не так?       — Всё, не меньше, — кривится Элиас. — Обещание, которое нам давали, потеряло силу, и выступать мы в этом году не будем. Идею о выходе за пределы школьной сцены нам подкинула сестра Криспера, она же говорила, что всё устроит и активно занималась организацией. Но сейчас появились какие-то накладки, и фактический дебют придётся отложить на неопределённое время. Я понимаю, что предугадать всё наперёд невозможно, но такие ситуации ужасно бесят.       — Никаких прогнозов на будущее?       — Криспер предложил перенести всё на середину января, его сестрица уверяет, что вторая попытка будет удачнее первой. Сам наш вдохновитель готов выступать когда и где угодно...       — А ты — нет?       — И я, — экспрессивно выдаёт Элиас. — Я в числе первых. «Цветы зла» играют в моей жизни важную роль, и я не буду подставлять их из вредности. Но меня всё равно раздражает подобная постановка вопроса. Или да, или нет. Никаких манёвров. Зачем давать людям ложную надежду? Сказала бы сразу, что всё неточно и может поменяться в любую минуту. Никто ведь не тянул за язык.       — Посмотри на это с другой стороны, — советую, перенимая его стандартную тактику. — У вас появится время, чтобы лучше подготовиться и не облажаться во время выступления.       — Всё равно кто-нибудь это сделает, — разводит руками Элиас. — Если мы иногда путаемся в трёх соснах аккордов и забываем слова перед знакомыми учениками школы, то перед незнакомой публикой, сто процентов, ошибёмся хотя бы раз. Меня это не беспокоит и не смущает. Такое и с именитыми артистами случается, что говорить о дилетантах, вроде нас. Но кое в чём ты прав! У нас есть шанс найти за время вынужденного простоя больше подходящего материала и взяться уже за своё, а не только кавер-версиями заниматься.       — Вот видишь. Во всём нужно искать положительные стороны.       — Ой, кто бы говорил, — смеётся он.       И я вместе с ним.       *       В метро многолюдно, и мы с трудом находим два свободных места. Все словно с цепи сорвались, всем потребовались в срочном порядке строительные материалы, цветы, садовый инвентарь и различные аксессуары для дома. У всех проснулось желание сделать несколько покупок, независимо от того, насколько они важные и нужные. Всех вынесло на улицу именно сегодня, когда мы, перестав ходить вокруг и около, определились с планом действий и начали претворять его в жизнь.       Мы собирались сделать это две недели назад. Планировали на прошлой неделе. Начали обсуждать на этой, но так и не продвинулись дальше пустого сотрясания воздуха. Каждый раз нас что-то останавливало.       И я знаю, что именно.       Каждый раз нас останавливал страх перед неизвестностью, перешагнуть через который оказалось не так просто, как представлялось на первых порах и как хотелось. Пообещав себе и друг другу плотнее заняться любительским расследованием и перестать увиливать от выполнения обязанностей, мы, однако, продолжали находить множество причин, чтобы отложить поездку в долгий ящик. Теперь, когда театральные подвиги больше не требуют моего постоянного присутствия на прогонах, а необходимость репетиций в жизни Элиаса находится под большим вопросом, мы понимаем, что больше нет ширмы, за которой можно спрятаться. Нет больше важных дел, которыми мы прикрывались на протяжении нескольких недель, вновь и вновь убегая от ответственности.       Итог очередного обсуждения предрешён и очевиден.       — Можешь остаться, если не хочешь, — говорю я, когда мы стоим на платформе в ожидании нужного поезда метро.       — Хочу, — отвечает Элиас. — И хватит от меня отмахиваться. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне и поддержу большинство начинаний, кроме самых бредовых.       — Вроде сегодняшнего? — поддеваю.       — Нет, — коротко отзывается он, находя мою ладонь.       — Но ты всё равно считаешь его бредовым.       — Если тебе это действительно нужно, я буду тебе помогать.       В ответ я сильнее сжимаю его руку.       И этот жест говорит больше, чем тысяча «спасибо».       Поезд останавливается. На платформу выходят десятки человек, не меньшее их количество протискивается внутрь, и среди этой толпы — мы. На наше счастье найденные свободные места расположены по соседству. Элиас устраивает рюкзак на коленях. Я достаю из своего плеер и протягиваю один наушник брату.       — Музыку, маэстро, — шёпотом произносит Элиас.       Нажимаю «play» и невольно вздрагиваю, слыша первые звуки траурного марша. Не помню, чтобы останавливался на нём. Да, он есть в моей подборке, но...       — Жизнеутверждающе, — усмехается Элиас, поправляя уже знакомый мне браслет.       Несмотря на то, что они с Флорой помирились, он продолжает носить подарок поклонницы.       — Сейчас переключу, — тянусь, чтобы разблокировать экран, но Элиас меня останавливает.       — Не надо. Иногда полезно слушать что-то такое, отличное от привычной музыки. Классика обладает потрясающим свойством. Она настраивает на философский лад и наталкивает на размышления, обычно проходящие мимо. Не замечал за собой такого?       — Не припоминаю. Тебя натолкнуло?       — Ага.       — Поделишься соображениями?       — Например... — тянет он задумчиво. — Например, теперь мне интересно, каково это — создать нечто шедевральное, прошедшее сквозь века, но так и не утратившее актуальности. Вот как эта музыка. Или, как книга, признанная потомками классикой на все времена, а не однодневкой, пусть и принесшей своему автору славу. А ещё я думаю о том, что останется после нас, и чем мы запомнимся этому миру.       — Километры и килобайты переписок, рецензий, споров на форуме в школьном сообществе, сотни дурацких и не очень комментариев. И заброшенные профили в социальных сетях с фотографиями, на которых мы запечатлены вечно юными, счастливыми и полными надежд, — говорю, наклоняясь и перевязывая шнурок, чтобы ненароком не споткнуться через него на выходе из вагона.       — Как пессимистично, — фыркает Элиас.       — Зато правдиво, — подвожу итог я.       Элиас поворачивается ко мне, смотрит пристально и вскоре отворачивается, так ничего не сказав. Видимо, тот случай, когда наши мнения не совпадают от первой до последней точки, и всё, сказанное мной, Элиасу не нравится.       Остаток пути мы проводим в молчании, слушая не только мелодии, сохранённые в плеере — траурный марш, к счастью, заканчивается довольно быстро и сменяется другими треками, — но и приглушённые разговоры наших попутчиков, электронное звучание голоса, объявляющего станции.       Двери открываются. Двери закрываются. Поезд то сбрасывает, то набирает скорость.       Мимо проносятся знакомые станции, которые мне доводилось неоднократно наблюдать прежде. Но ещё никогда не представлялись они настолько пустыми, несмотря на немалое количество людей, такими серыми и пугающими. Наверняка со мной бы многие поспорили, с пеной у рта доказывая, что стокгольмское метро какое угодно, но только не серое, а очень даже красочное, произведение искусства в своём роде. Возможно, так оно и есть. Возможно, тот, кто увидел его первый раз в жизни, посчитает недра подземки восхитительными и будет прогуливаться по ним, словно по музею, восторженно разглядывая каждую станцию. Для меня эти картины привычны, и какими бы красивыми они ни были, мне они всё равно кажутся зловещими. Как лабиринт, в котором неизбежно потеряешься навеки, да так и умрёшь, не обнаружив выхода.       В стёклах я снова вижу серый дым.       Точь-в-точь, как в тот вечер, когда погиб Маркус. Этот дым расползается по вагону медленно, неторопливо, но основательно. Я крепко зажмуриваюсь, отгораживаясь от раздражающего видения, и открываю глаза после того, как объявляют нужную нам станцию.       Пока я продвигаюсь к выходу, меня не покидает ощущение, будто кто-то пристально за мной наблюдает. Поддавшись настойчивым воплям внутреннего голоса, я замираю на месте и оглядываюсь. На мгновение в душу закрадываются сомнения, а тело сковывает страхом, и снова ложится на горло когтистая лапа, готовая пустить кровь, вспарывая беззащитную кожу. В стекле мне чудится отражение человека в маске тигра, отслеживающего каждый мой шаг. Мы смотрим друг на друга, и я даже слышу смех этого незнакомца, когда-то едва не отнявшего мою жизнь.       Но кто-то, спешащий выбраться на платформу, толкает меня в спину, тонкая нить разрывается, и видение исчезает.       Его нет. Ничего нет.       Только я и мои страхи.       *       В детстве мне нравились комиксы, а главные герои, обладающие невероятными способностями, вызывали восхищение и желание получить хотя бы один из их талантов. В принципе, ничего неординарного. Верно? Многие дети восторгаются книжными и киногероями. Многие дети хотят быть похожими на своих кумиров.       Глядя на себя образца прошлых лет, я провожу параллели и вижу некую долю иронии в том, каким способом исполнилась моя мечта. Я по-прежнему не могу назвать себя супергероем, от меня не зависит судьба целого мира — да что там мира, от меня даже судьба города не зависит, — но я всё-таки обладаю определённым навыком, коего лишена большая часть населения планеты.       Правда, стоит заговорить о нём вслух, как тебя тут же причисляют к сумасшедшим. Или к отличным выдумщикам, способным рассказывать о встречах с призраками настолько убедительно, что невольно начинаешь верить. До тех пор, пока не подключается логика, и её законы не перечёркивают всё сказанное жирной чёрной полосой.       — Начинание, обречённое на провал, — ворчит Элиас, плетясь сзади и намеренно отставая от меня. — Мы бы ничего не нашли тогда, теперь и подавно не найдём. Ты сам знаешь, что ищешь? Или работаешь по принципу «иди туда, не знаю, куда, отыщи то, не знаю, что»? Не подумай, что мне не нравится твоя затея, но... Мы не найдём здесь ничего, кроме неприятностей на свои задницы. Меня от этого места коробит и передёргивает. Здесь неуютно. Хочется сбежать. Если бы не ты, я бы развернулся и прямо сейчас пошёл домой... Эй, Алистер? Ал, ты слышишь меня или нет?       — Прописные истины, — выдыхаю вместе с облачком пара.       — Что?       — Прописные истины, — повторяю. — Ты уже говорил, что мои идеи не выдерживают критики. Неоднократно. Я могу тебе каждый наш разговор в деталях пересказать. Но твои возмущения моего решения не отменят. Я должен побывать здесь, я должен увидеть это место своими глазами. Лучше сделать и жалеть о содеянном, чем потерять возможность и корить себя за утерянный шанс. Мы долго откладывали. Настало время пойти и сделать.       — Зачем?       — Так нужно, — повторяю упрямо и ускоряю шаг.       Впереди виднеется арка моста.       Мы подобрались так близко, едва ли не на расстояние вытянутой руки. Повернуть назад — всё равно, что расписаться в собственной трусости, и не чем-нибудь, а кровью. Когда большая часть дороги пройдена, глупо бросать всё и убегать на старт. Однажды всё равно придётся осилить этот путь до конца.       Под ногами хрустит снег, сквозь слой его проглядывают успевшие посереть листья. Серый и чёрный — единственные цвета, разбавляющие белое безмолвие, окутывающее меня со всех сторон. Подобно вихрю, а то и урагану, затягивающему в самое сердце воронки.       Продолжаю настойчиво двигаться вперёд, но мост не становится ближе. Как будто я топчусь на месте, заколдованном и решившем, что дальше мне нельзя. Горсть ледяной крупы в лицо, острыми ледяными иглами под кожу, остужает кровь, превращая её в красные кристаллы причудливой формы.       Всё белое. Ослепительное. До рези в глазах, до ожога на сетчатке.       — Купер, — шепчу беззвучно, одними губами. — Купер, ты здесь?       Тотальное молчание, ни единого намёка или знака, способного посеять в душе сомнения. Быть может, правы те, кто говорит о безумии, прогрессирующем семимильными шагами? Может, меня и вовсе не существует? Может, я продолжаю спать долгим-долгим сном, лёжа в коме на больничной койке, а все эти события — не более чем игры воображения? Лабиринты, в которых я скитаюсь, пытаясь отыскать выход?       — Купер.       Шаг вперёд. Двойственные ощущения, противоречия, настойчиво меня атакующие и раздирающие на части.       Я словно в вакууме, за плотным слоем ваты. Голос еле различим, звук собственных шагов почти не слышен.       Каждое движение требует в два, а то и в три раза больше сил, чем обычно. С трудом переставляю ноги, и вязну, постоянно вязну в чём-то, как в болоте. С той разницей, что болото, в котором я ныне тону, не похоже на все те сомнительные водоёмы, которые доводилось видеть прежде. Нет грязи, тины, ряски на поверхности, от мутной воды не тянет гнилью. Есть только белизна, та самая, ослепительная, и в ней я вязну, погружаясь всё сильнее. Сначала она поглощает подошвы, потом принимает меня по щиколотку, доходит до коленей.       Well the D is for «destroy»       (under the gun)       The E is for «enforce»       (under the gun)       The A is for «absolute»       (under the gun)       The D is for «darkness»       «DEAD!»       (the mark of the gun).       D...       E...       A...       D...       Буквы, произносимые с шипением, складываются в единое слово. Шёпот, от которого мурашки по коже и холод вдоль позвоночника.       Вижу бескрайнее белоснежное поле, раскинувшееся передо мной.       Болото отпускает меня, но во всём теле по-прежнему безумная слабость. Чтобы пошевелить пальцем, нужно приложить немыслимое количество усилий.       Туман рассеивается, и снег становится красным. Не весь — две широкие симметричные полосы, ярко выделяющиеся на общем фоне и моментально бросающиеся в глаза.       Ноги подгибаются. Руки слабеют, выпадает и тонет в снегу плеер. Нужно поднять его, но я не в состоянии сделать это.       — Купер, — предпринимаю ещё одну попытку.       Резкий свист рассекаемого воздуха, разрушенная тишина; я оборачиваюсь, оказываясь лицом к лицу с привычно надменно ухмыляющимся Маркусом. Он размахивается и бьёт меня по голове чем-то тяжёлым. Всё происходит так быстро, что я не успеваю рассмотреть, что именно он держит в руках. Безумная боль разливается от виска к затылку, и я падаю прямо в снег. Вслед за первым следует ещё один удар, приходящийся прямо в переносицу. Носок ботинка. Один в один с событиями злополучного вечера, перевернувшего мою жизнь с ног на голову, расколовшего её на две части.       Противно-пресный привкус разливается по языку, из разбитого носа льёт ручьём, расцвечивая снег — диковинные алые цветы с неаккуратными, аляповатыми, рваными по краям лепестками, произвольно рассыпанные на белом поле.       Последнее, что мне удаётся сделать перед окончательным прощанием с сознанием, так это поймать ускользающую мысль: "кровь на снегу была моя".