Призрачные мальчики

      Нет поля, нет алого снега, нет арок. Музыки тоже нет, незнакомые голоса не шепчут на разный лад буквы, сливающиеся в слово «смерть». Нет морозного воздуха.       Нет меня.       Я в невесомости, глаза мои закрыты.       Губам горячо. На языке одновременно горько и кисло.       Тянет прелыми листьями и мокрой землёй, табаком и дешёвым пивом. Я поднимаю руку вверх, поднося что-то к губам, снова ощущаю тепло, растекающееся внутри, и выпускаю струйку дыма. Проходит несколько томительных секунд, прежде чем понимаю, что это сигарета.       Все ощущения, переживания и безумное метание мыслей в черепной коробке, похожее на тараканьи бега, тоже моё. Но я не чувствую себя собой. Сгорает ещё несколько мгновений, прежде чем я додумываюсь опустить взгляд вниз, и вижу знакомые вязаные перчатки с обрезанными пальцами, обкусанные ногти с облупившимся чёрным лаком, сорванные заусенца, небольшие царапины на покрасневшей от холода коже. Пятно китайского соуса на рукаве куртки, которое я пытаюсь стереть, но вместо этого сильнее размазываю по ткани.       Мои-не-мои руки.       В данный момент, я ощущаю их, как часть себя.       На деле, они не были и не будут моими.       Ладони Маркуса Купера. Его тело, в котором я неведомым образом очутился.       Он делает несколько частых, коротких, лихорадочных затяжек. Бросает окурок на землю и тщательно втаптывает его в грязь. Запивает привкус табака большим глотком пива и, смяв, швыряет опустевшую банку.       Рядом с ним стоит кто-то, скрытый в непроглядной темноте. Мерцающий тусклый огонёк второй сигареты — то немногое, что выдаёт его присутствие. Эти двое знают друг друга и до моего появления они о чём-то разговаривали.       А у меня нет предположений о личности собеседника Маркуса. Совсем.       Продираюсь сквозь поток чужого сознания, надеясь выхватить нужную информацию, но раз за разом оказываюсь не у дел. Вижу то, что мне позволяют увидеть. Ни больше и ни меньше. Тщательно выверенная, отмеренная с точностью до сотых грамма порция. Как в дорогом ресторане. Такая же микроскопическая, не утоляющая голод, разжигающая аппетит в разы сильнее.       — Я видел его недавно, — говорит Маркус. — Он приходил ко мне. Ждал возле работы. Предостерегал от опасности. С ума сойти, какая забота.       — А ты, увидев его, обделался от страха? — произносит насмешливый голос, в котором нет ни одной знакомой ноты.       — Я? Да ни хрена подобного! Бояться младшего Линдберга? Вот ещё! — запальчиво восклицает Маркус. — Я просто подумал, насколько это абсурдно. Мы едва не проломили ему башку, а он пытается спасти меня от чего-то. Похоже, у него и, правда, крыша начала подтекать после каникул на больничной койке. Выглядел он как конченый псих. Может, не только выглядел. Может, он и есть такой.       — Тогда почему столько внимания его персоне? Чем этот чудик заслужил?       Сигарета гаснет. Мимолётная боль от прикосновения горящего кончика к подушечке пальца.       Маркус Купер — живая пепельница, любитель острых ощущений, добровольно ставящий подобный эксперимент.       — Я вот о чём думаю. Что будет, если он вспомнит тот вечер? — спрашивает Маркус. — Что, если он узнает, кто на него тогда напал. Что, если он уже вспоминает, и это была своеобразная проверка? Знаешь, он ведь и сегодня следил за мной. Правда, делал это откровенно тупо, потому я почти сразу его заметил и открыто посмеялся над неудачником. Но я чувствую, что он может быть опасен. Если он вспомнит что-то, нам будет плохо. Очень плохо. Херово нам будет. Понимаешь? Или всё ещё веришь в безнаказанность? Нам везло прежде, но вечно это длиться не будет.       — Предлагаешь пойти в полицию и добровольно сдаться? Или хочешь добить Линдберга-младшего, как ценного свидетеля?       — Предлагаю забыть о нашей игре. Хотя бы на время, пока всё не прояснится. Не рисковать лишний раз. Лучше перестраховаться на всякий случай, чем потом...       — Ты всё-таки боишься, — резюмирует голос.       — Опасаюсь. У него чудовищный взгляд, такой проницательный, такой... Как будто он смотрит и видит тебя насквозь, со всем тем дерьмом, что ты тщательно в себе скрываешь под маской милого мальчика. Он не видит верхний слой, а то, что в основе — да, — отвечает Маркус, перестав прикладывать окурок к пальцам и поворачиваясь к своему собеседнику.       Чудесный шанс, чтобы рассмотреть чужое лицо. Великолепная возможность узнать, кто те люди, что скрывались за двумя оставшимися масками. Третья раскололась сама и обратилась в пыль, продемонстрировав мне лицо одного из несостоявшихся убийц.       Я жду с замиранием сердца, когда исчезнет пелена темноты, но вместо этого мне в лицо ударяет ослепляющий свет.       События чужой жизни пролетают в сознании со скоростью света, кадры мелькают в сверхбыстрой перемотке. Разговоры, сопровождаемые ленивым раскуриванием сигарет и распитием кислого пива, обрываются, и на их место приходит жестокая, не поддающаяся описанию драка. Крошатся под кулаками кости, и лезвие оказывается меж рёбер. Что-то тёплое струится по животу. На тёмной одежде не так заметно, но зато пальцы, зажимающие рану, тут же окрашиваются красным, уничтожая последние сомнения.       Бойся огня, Купер. И дыма...       Бойся их.       А лучше — тех, кто называл себя твоими друзьями.       Оранжевое пламя начинает заниматься вокруг меня, поднимаясь всё выше и облизывая кожу. Глаза плотно закрыты. Маркус уже мёртв, а я всё ещё мечусь в пределах его сознания, то ли стараясь зацепиться и понять хоть что-нибудь, то ли желая поскорее вырваться из спонтанного заточения. Плавятся волосы, покрывается пузырями кожа, в воздухе проносится запах палёного мяса, превращается в горстку пепла одежда.       Как холодно и как горячо одновременно.       В лёгкие попадает новая порция кислорода, и я кричу. Кричу, что есть сил.       — Бойся огня, Купер, — выдыхаю, широко распахнув глаза и глядя в нависающее над городом, стремящееся раздавить его тяжёлое серое декабрьское небо.       Белоснежный омут, затянувший меня, исчезает. Остаётся хрустящая корка снега, укрывшего прелые листья. Я набираю полную пригоршню и протираю лицо, не думая о том, как это будет выглядеть со стороны.       Элиас склоняется надо мной, его ладонь ложится на плечо, а в глазах прочитывается неподдельный ужас.       — Я собирался звонить в «Скорую», — говорит он. — Ты был такой бледный. Такой... Да ты выглядел, как самый настоящий труп!       — Сколько я пробыл в отключке?       — Минут пять, не больше, но, чёрт, знал бы ты, как это выглядело со стороны! Что произошло? Я звал тебя, ты не откликался, а потом упал, как подкошенный...       Снег остаётся чистым. Он не красный, не розоватый. Как и капли, падающие на землю.       Отряхнув ладони, провожу ими по лицу, пересчитываю знакомые шрамы, ищу новые. Или раны, которые могут стать новыми отметинами. Все прежние — на месте, новых — нет.       Удары, нанесённые Маркусом, действительно — дань прошлому, а не повторение истории в режиме реального времени.       Приехав сюда, я оказался на шаг ближе к разгадке тайны годичной давности. Получил один ключ из трёх необходимых. Отыскать бы теперь остальные.       — Я сразу сказал, что идея дурацкая, — произносит Элиас, помогая мне подняться и, пока я отряхиваю одежду, разыскивает в снегу многострадальный плеер. — Но нет, ты в своём репертуаре, и, конечно, советов не слушаешь. Сначала вообще собирался в одиночестве сюда ехать. Поехал бы, и что? Кто бы тебя здесь отыскал?       Он болтает без умолку, но больше половины его слов проходит мимо, оставаясь фоновым шумом. У него припасено немало слов в адрес моих задумок, беспечности, склонности к неоправданному риску. Он готов озвучить их все, но вынужденно замолкает, стоит услышать мой голос.       — Нет, это была фантастическая идея, — медленно проговариваю, смакуя каждое сказанное слово. — Лучшая из всех, что я сгенерировал за прошедший год. Я ни о чём не жалею. Нет. Ни о чём. Разве что о том, что не сделал этого раньше. Потому что теперь я знаю, кто убил его.       — Кто? — эхом переспрашивает Элиас.       — Тот, кто однажды пытался убить меня.       *       Ощущение ледяной корки, заковавшей в толстый панцирь, усиливается с каждым мгновением. Я увеличиваю напор воды, делаю её горячее, чем прежде. Вода — кипяток, в котором запросто сварится любой и каждый, но у меня всё равно зуб на зуб не попадает, выбивая умопомрачительную дробь. Стою под водой, обхватив себя руками, периодически провожу ладонью там, где была рана на теле Маркуса.       Побочный эффект временного переселения в чужое сознание.       Иных объяснений нет. Меня колотит в ознобе, но это не простуда.       Есть боль. Невыносимая, которую я пытаюсь безуспешно отпустить, смыть со своего тела. Но она крепко засела под кожей, и я чувствую, как расходятся края резаной раны, как пропитывается кровью одежда, несмотря на то, что одежды на мне полчаса как нет.       — Убирайся, — говорю, представляя лицо Маркуса.       Упираюсь ладонями в стену и пристально их разглядываю. Мои руки. Только мои. И длинный шрам, оставшийся от ожога, тоже мой. Никаких митенок, никаких сорванных заусенец, никаких царапин.       А сознание, разделённое напополам с мёртвым человеком. Всё ещё.       Мне не впервой влезать в их шкуру, но сложно отрицать очевидное — сегодняшний опыт не похож на предыдущий. Есть ощутимая разница, и от этого становится страшнее в разы.       Хочется ударить с размаха, оставляя на гладкой стене алые разводы и чувствуя боль в саднящих костяшках, но я успешно гашу порывы ярости. Поливаю водой и их, пока на месте огромного костра не остаются слабо тлеющие угольки.       Когда кожу обжигает, и становится горячо, я выключаю воду. Согрелся. Наконец-то. Не прошло и полгода.       Пока я нахожусь в ванной комнате, успевает вернуться Сара.       Приводя себя в порядок, слышу её радостный голос, раздающийся с первого этажа, шорох многочисленных пакетов, и беззаботные ответы Элиаса, рассказывающего с воодушевлением о том, как прошёл наш день. Мама спрашивает обо мне, на что Элиас тут же выдаёт припасённую историю об инициативном брате, вытащившем его на прогулку. Да, неожиданно, но как славно. Будто в старые-добрые, когда мы оба любили подолгу пропадать за пределами родного дома, пусть и искали компанию в разных местах.       Копаясь на втором этаже, естественно, пропускаю всё оживление. Потому, когда я спускаюсь вниз, в холле не горит верхний свет, а родственники разбрелись, кто куда.       Собираюсь отправиться на поиски, но вместо этого замираю на месте, остановленный трелью телефонного звонка. Кто-то звонит на домашний, а не на мобильный. Обстоятельство, что ставит меня в тупик. Большинство наших друзей и знакомых наличие стационарного телефона игнорируют, предпочитая звонить на мобильный. Или отправлять сообщения в социальных сетях, иногда — приложениях.       В телефонном звонке, как таковом, нет ничего удивительного, но я снова чувствую себя не в своей тарелке, а внутренности скручивает узлом.       Звонок повторяется. Ещё и ещё раз.       Я протягиваю руку и кончиками пальцев притрагиваюсь к трубке, снимая её.       Так просто. От тебя не требуется ничего сверхъестественного. Давай, же. Убей свои страхи.       Открой глаза и посмотри перед собой. Пусть боятся тебя, а не ты.       — Алистер Линдберг, — произношу.       Ответом мне молчание.       Классический приём из фильмов ужасов и психологических триллеров разной степени паршивости. Звонок из ниоткуда, когда собеседник молчит до последнего, но ты слышишь его дыхание, обязательно сопровождаемое треском и инфернальным шумом.       Я вот слышу.       — Скажите что-нибудь, — предлагаю, не особо рассчитывая на обмен любезностями.       Молчание. Дубль два.       Окей. Если мой собеседник не желает общаться, я буду стараться за двоих.       — Звонок с того света? — усмехаюсь, выдвигая невозможное предположение. — Купер, неужели ты?       Ответом меня по традиции не удостаивают, но и продолжать игру не хотят. Разрывают соединение первыми.       Я не опускаю руку с зажатой в ней трубкой. Не спешу возвращать её на место, продолжая слушать гудки и прослеживая взглядом каждый виток в бесконечной спирали провода. Как будто это что-то важное.       На самом деле, нет. Стремление взять себя в руки и не позволить панике одержать победу над разумом, ради этого — сосредоточенность на незначительных мелочах.       Из прострации меня выводит голос Сары, подкравшейся незаметно и бесшумно, подобно привидению.       — Кто звонил? — спрашивает она.       — Понятия не имею, они не представились. Наверное, ошиблись номером, — признаюсь, положив трубку и поворачиваясь к матери. — Привет, мам. Как прошёл твой день?       — Замечательно. Спасибо, милый, — говорит она, подходя и сдержанно, формально целуя меня в щёку, даже не совсем меня, а пространство рядом со мной. — Слышала, у тебя тоже всё сложилось отлично.       — Пожалуй.       — Я рада, что ты постепенно возвращаешься к прежней жизни, а не сидишь в четырёх стенах.       — Я... Да. Я тоже рад, — произношу, пряча руки в карманы и стараясь отвести взгляд.       Как же ты ошибаешься, мам. Как же далеко твой странный ребёнок находится от прежней жизни.       В руках у Сары два керамических горшочка с грунтом и луковицами гиацинтов — очередное пополнение на подоконниках, где и без того немного места.       — На этот раз белые, — поясняет, улыбаясь. — Я не могла пройти мимо, к тому же сегодня они продавались со скидкой. Три по цене двух. Отличная покупка. В начале марта, самое позднее — в апреле, должны зацвести.       — Помочь? — предлагаю с опозданием, протягивая руки к цветам.       — О, нет. Не стоит. Это совсем нетрудно, да и нести их недалеко. Думаю, лучше всего они будут смотреться на кухне. В гостиной тоже неплохо, но тут и без того достаточно цветов. Вообще в магазине было столько чудесных вещей, но я обещала себе покупать только самое необходимое, потому пришлось ограничиться подушками, цветами, свечами к празднику Люсии и новыми ёлочными украшениями.       — Совсем никаких заданий на сегодня?       — Разве что прийти к ужину.       — А что на ужин?       — Секрет.       — Никаких подсказок?       — Уверена, вам понравится. Больше ни слова не скажу.       — Может, всё-таки...       — Сегодня я всё буду делать сама, — говорит Сара. — Считай, что сейчас я пытаюсь быть идеальной матерью. Хотя бы раз в год я обязательно устраиваю такой день, это традиция. Ты же знаешь.       — Знаю, — киваю, соглашаясь. — И всё же...       — Протесты отклоняются.       — Ладно. Когда ужин?       — Через час. Не опаздывайте.       Прихватив гиацинты, Сара уходит.       Я бросаю последний взгляд на молчащий телефон и, поёжившись от воспоминаний о своеобразном общении, тоже покидаю гостиную, отправляясь на поиски Элиаса. Обнаружить его несложно. Достаточно замереть и прислушаться. Определить направление звука и двигаться туда. Универсальный ориентир, который никогда не подводит.       Элиас и его гитара — самая идеальная пара на свете, и если кто-то рискнёт встать между ними, упрекнув моего брата в излишней любви к неодушевлённым красавицам, моментально получит звание врага за номером один.       Отец, глядя на Элиаса, говорил, что этот ребёнок родился с гитарой в руках. Преувеличение, само собой. Но если задуматься, выходит, что Элиас и гитары неразделимы уже больше десятка лет. Сначала он просто щипал струны, а потом, вдохновившись примерами любимых групп, плотно взялся за обучение.       Началось всё с подачи Юхана, являвшегося страстным поклонником тяжёлой музыки и таскавшего нас за собой по всем возможным и невозможным концертам. Сам он играть так и не научился. Судя по рассказам, отцу не хватило силы воли. Усидеть на одном месте, отрабатывая постановку рук и подолгу разучивая один аккорд — не в его стиле. Впрочем, у него и без музыки достаточно увлечений. Те же охота и рыбалка... Чем не хобби? Отличное занятие. Наверно. Мне принимать активное участие не доводилось. В первом, во всяком случае. Со вторым не повезло — вся моя рыба благополучно уплыла обратно в озёра, а тот малёк, которого я всё-таки вытащил, был отпущен уже мной. Из жалости. Да и на что бы он сгодился?       Музыка становится громче и окончательно затягивает в водоворот, когда я, набросив на плечи куртку, выхожу на задний двор. Элиас, изменив своим электрогитарам, сегодня экспериментирует с акустикой. Сидит, обложившись маминым новым приобретением, выдержанным в монохромной — рисунок напоминает поле шахматной доски — гамме, перебирает струны и тихо напевает.       Меня приговорили к двадцати годам тоски, но теперь я иду, чтобы воздать вам.       — First we take Manhattan, — начинает Элиас.       — Then we take Berlin, — подхватываю я, перехватывая полы куртки одной рукой.       — О, привет обитателям морских глубин, — говорит он, продолжая играть. — Я думал, ты решил отрастить плавники и жабры.       — Кажется, я был там не так уж долго.       — Тебе кажется, — подмигивает Элиас. — Вроде телефон звонил, притом звонивший не оставлял надежд на разговор по душам. Кто это был?       — Не знаю.       — Не успел ответить?       — Успел. Но разговаривать со мной не пожелали. Отключились после того, как я упомянул Купера.       — Купера? Зачем?       — Не знаю, — отвечаю, постукивая носком кеда по полу. — Просто. Так. Первое, что пришло на ум, то и сказал. Пока я не упомянул его, реакции не было, а стоило сказать, как сразу швырнули трубку. Может, того и добивались.       — С каждым днём эта ситуация нравится мне всё меньше.       — А раньше нравилась?       — Нет, но мне казалось, что с этим покончено раз и навсегда, а теперь... Ой.       Музыка обрывается неожиданно. Вместе с ней стихают и слова.       Захватив Манхэттен, Берлин мы уже не получим.       Элиас кривится и отдёргивает руку.       — Элиас... — зову, растерявшись.       — Ничего страшного, — отвечает, поднося палец к губам и облизывая ранку. — Струной поранился. Бывает.       Он улыбается, и мне хочется ответить с не меньшим энтузиазмом. Поддержать начинание, изобразить беззаботность, попытаться перевести всё в шутку, но вместо этого я зачарованно смотрю на тёмные капли, выступившие на коже. И чувствую, как снова замерзаю.       Снаружи и внутри.