Призрачные мальчики

      Мы едем в машине. В кои-то веки не приходится толкаться в толпе и устраивать бои без правил за поиски места в салоне автобуса или вагоне метро. В кои-то веки у нас комфорт, уют и оживлённые разговоры, в которых я не принимаю участия, выступая в качестве наблюдателя и слушателя.       В роли музыкального сопровождения — любимый мамой джаз, в роли персоны дня — я, в роли униженного и оскорблённого, поставленного в неловкую ситуацию — Элиас.       Причина разногласий проста и понятна.       Вообще-то у них с Сарой отличные отношения, но когда тебе шестнадцать, — а уж тем более шестнадцать с половиной, — приезжать в школу вместе с мамой — это трэш и сущий ад, и ещё несколько слов, которые принято относить к категории нецензурной лексики. И которые я, конечно, не стану озвучивать в приличном обществе, да и в неприличном тоже.       Просто потому, что у меня в отличие от Элиаса, позволяющему себе больше, образ паиньки и милашки. Паиньки и милашки, согласно общепринятым правилам, не злословят, не дерутся, не пьют, не курят, не выходят по вечерам из дома, не огорчают родителей. Не существуют. А если однажды встречается подобное существо, то на него смотрят, словно на пришельца, решившего вступить в контакт с инопланетной цивилизацией и получившего враждебный отклик. Этакие рафинированные детки, сделанные из сахара и покрытые сверху блёстками.       Это ещё одна причина, по которой постоянное окружение Элиаса меня недолюбливает или, как минимум, находит ненормальным. Мягко говоря. Никто не любит тех, кого принято именовать тихонями и задротами. Внезапный приступ обожания просыпается в редких случаях, когда нужно что-то списать, в остальное время — отношение омерзительное. При условии, что у этого тихони и задрота есть определённые странности, некоторые и вовсе готовы будут сравнять его с землёй.       Не будь рядом со мной Элиаса, не сложись у нас настолько тёплые отношения, меня бы, возможно, заплевали и затоптали ногами. Ладно, я нарочно нагнетаю ситуацию и рисую картины тёмными красками. Меня бы не затоптали и не заплевали. Меня бы просто не замечали, как и делали — за редким исключением — прежде, пока определённый случай не стал причиной проявления повышенного внимания, направленного в мою сторону.       Я никогда не был звездой вечеринок, не собирал вокруг себя толпы восторженных поклонников и не пытался перетягивать одеяло на себя. Но меня всё всегда устраивало. И жилось мне отлично в компании немногочисленных приятелей. После появления видений, голосов и смертей, прожитых за себя и за того парня, я начал чувствовать себя престранно. И одиночество стало слишком ярким. Концентрированным. То самое одиночество в толпе, о котором так любят говорить в псевдонаучных статьях, переливая из пустого в порожнее. Когда — теперь уже бывшие — друзья сказали, что я сильно изменился, и уже совсем не тот, кем был прежде, стало понятно: вскоре наши пути разойдутся. Что и случилось.       Общаясь с другими школьниками, я намеренно держался на расстоянии, мне стало неуютно в обществе, а это, если человек не дурак, всегда чувствуется. Вот только реакцию провоцирует разную. Одни спокойно отступают и забывают, а другие чувствуют слабость и потенциальную уязвимость. Как только они находят Ахилессову пяту, сразу же начинают целиться в неё. Вот тут-то важно, чтобы рядом находился хоть кто-то, способный отразить нападение.       Личная гвардия. Защитный барьер. Иммунитет против вируса человеческой озлобленности и отторжения к непохожести на всех.       Ладно. Слова о непохожести — это тоже клише и моветон. Пафосное дерьмо вроде моих любительских рассказов в представлении Ларса.       Одинаково неприятно наблюдать и необоснованные придирки, и намеренное выставление своей инаковости в качестве предмета повышенной гордости.       Себя надо любить и всё такое, но кичиться чем-то тоже не стоит.       Конечно, моё мнение — не истина в последней инстанции. Можно поспорить. Или посчитать, что я не прав, и забыть о моём противоречивом высказывании. У каждого своя правда и свой взгляд на ситуацию.       Речь-то не о том. Не о причинах возникновения конфликтов в подростковом обществе, а о методах борьбы.       Моя человеческая броня была во многом похожа на меня внешне и носила имя Элиас.       Для него я всегда был лучшим другом. Им же и остался, несмотря ни на что. Мои внезапно приобретённые странности он воспринял, как само собой разумеющееся.       Да? Да. Отлично! От того, что ты предсказываешь определённые смерти и пропускаешь их через себя, ты не перестаёшь быть моим братом. Я всегда и во всём поддержу тебя.       Бесценно, в своём роде.       Сидя на заднем сидении и глядя в окно, я размышляю о карточном домике, промелькнувшем накануне в моих снах. Домик как домик. Хрупкое неустойчивое строение, неспособное выдержать даже лёгкое дыхание ветерка. Распахнутое настежь окно, сильный порыв ветра, и стены разлетаются на части — детали во все стороны. Я, значительно уменьшившийся в размерах и погребённый под руинами. Когда карта летит и находится далеко, мне совсем не страшно, почти смешно. Что может сделать человеку такая мелочь? Когда она падает, и я оказываюсь придавленным ею, становится не до смеха.       Последнее, что я вижу — ухмылку джокера.       Темнота.       Свет.       Знакомая комната.       Повод подумать о происходящем. Вот я и думаю. Тогда, сейчас. Буду думать, пока не отыщу верную трактовку.       Это не просто чушь, о которой забываешь сразу после того, как открываешь глаза, — очередное иносказание, вроде тех, что были прежде.       Рядом со мной лежит сумка с костюмом.       Мама и Элиас, расположившийся на пассажирском сидении, ожесточённо спорят, пытаясь отыскать компромисс, но путь этот долог. Задача не самая простая. Пару раз мама делает музыку громче, давая понять, что дальнейшие обсуждения не имеют смысла, но Элиас всё равно умудряется перекричать общий шум, напоминая о себе и нерешённых задачах.       — Хватит! — раздражённо бросает Сара.       — Окей, — моментально откликается Элиас, потянувшись и выключив музыку; в салоне устанавливается тишина, наталкивающая на мысли о неминуемом раскате грома, что прозвучит буквально с минуты на минуту. — Спасибо, что подбросила нас до школы. Это очень мило с твоей стороны. Пожалуйста, высади нас вон у той кофейни.       — С какой стати я должна это делать? — удивляется Сара. — Ваша гимназия не здесь.       — Мама, это вопрос престижа, — произносит Элиас и тут же повторяет, по слогам: — Прес-ти-жа. Нам не пять лет. И не десять, которые, так и быть, я приму за высшую планку. В нашем возрасте с мамами в школу даже девчонки не ездят, а мы, если ты не заметила, имеем мало общего с девчонками. Надо мной будут ржать все, кому не лень. Как, по-твоему, я должен удерживать авторитет среди сверстников? Маменькин сынок, а-ха-ха. Лучшее, что мне светит при появлении с тобой на стоянке. И если это всё-таки случится, ты, без преувеличения, разрушишь мою жизнь.       — Вот уж не знала, что хорошие отношения с родителями — это повод для смеха.       — Ты не слышишь меня, — обречённо выдыхает Элиас, во многом копируя интонации нашего отца. — Дело не в отношениях. Классно, что ты выкроила время и приехала посмотреть спектакль. Мы очень рады и благодарны. Но то, что мы сегодня появимся в школе почти всей семьёй, вовсе не означает, что мы обязаны ходить друг за другом, словно привязанные, и держаться за руки во имя любви и дружбы. А ещё мы будем сидеть не на соседних местах, а в разных концах зала во время спектакля. И это тоже нормально. Умилительно, когда мамы сопровождают маленьких детей. Будь я ребёнком, я бы радовался, но я уже давно не. Сейчас мне стыдно появляться на людях вместе с тобой.       — То есть, ты меня стыдишься? — уточняет Сара. — Хорошо подумал, прежде чем сказать?       — Нет, не стыжусь. В целом, не стыжусь. Я горжусь тобой, и мне весьма импонирует тот факт, что ты у нас знаменитость. Просто не надо делать вид, что мы — маленькие дети. Не переигрывай, пожалуйста. Забота — славно, чрезмерная опека — тошнотворная мерзость. И, будь добра, мама, останови машину здесь, мы выйдем. Нам несложно и даже полезно потратить десять минут на прогулку.       — Я напомню тебе об этом, когда мы поедем к Уне, — говорит Сара, выруливая на стоянку кофейни. — Высажу посреди дороги и заставлю пройти остаток пути пешком.       — Это несопоставимые ситуации.       — Не вижу особой разницы.       — Боже мой! Мам, какая же ты упрямая и непрошибаемая! Можно подумать, ты сама никогда не была подростком и не чуралась родителей, — восклицает Элиас, прихватывая рюкзак и вылетая из машины на реактивной скорости, словно за ним гонится стая волков.       Ну или Сара, планирующая ухватить его за капюшон толстовки, затащить обратно в салон и заблокировать двери. А когда это случится — насильно нарядить в лонгслив с горящей всеми цветами надписью «Я сын Сары Линдберг, и я обожаю свою мамочку».       Элиас хлопает дверью, лезет в карман и, пересчитав карманные деньги, направляется прямиком к кофейне. Тайм-аут. Небольшая передышка и попытка успокоить нервы. Вместе с тем — разрешить последнюю дилемму, стоящую перед нами. Составлю я компанию брату или поеду вместе с мамой, наплевав на условности и предрассудки.       — Алистер?       Её голос, словно гром среди ясного неба.       Меньше всего на свете мне хочется разрываться на части, меж двух огней, принимая чью-то сторону, но это неизбежно.       — Алистер? — повторяет Сара.       — Прости, мам, — говорю, прихватывая дорожную сумку со сценическим нарядом и открывая дверь.       — Тогда иди. Не задерживай ни меня, ни себя.       Она прикрывает глаза.       Я наблюдаю за ней, ловя отражение в зеркале заднего вида.       Мне неуютно, неловко и, что скрывать, стыдно. Не за то, что мы могли появиться на стоянке вместе, а за то, что приятное утро вылилось в некрасивую ситуацию.       Нужно сказать что-то, способное сгладить острые углы. Но единственное, на что меня хватает — это «прости, мам».       Я прекрасный оратор. Цицерон сдох бы от зависти. Наверняка.       — Мам...       — И смотри, чтобы Элиас не наделал глупостей.       Да, отличное напутствие. Эгоизм — или что это? — замечательная отличительная черта большей части нашего семейства. Ни пожеланий, связанных с грядущей постановкой, ни попыток подбодрить меня. Всё, что волнует Сару — это вспыльчивый характер старшего сына. Его же стремление в очередной раз продемонстрировать самостоятельность, отказавшись от излишней опеки.       Не то чтобы меня это задевало и заставляло чувствовать себя ничтожеством, стоящим в системе ценностей Сары самым малозначимым элементом. Мы не так часто находим общий язык, да и, говоря откровенно, с отцом у меня больше схожих интересов. Но сам факт заботы и — временами — чрезмерной опеки об Элиасе, соседствующий с фактом равнодушия ко мне, неприятно царапает изнутри.       — Ты не приедешь на спектакль? — выскальзывая из машины, задаю последний вопрос.       — Приеду, — отвечает она. — Покатаюсь по городу, немного успокоюсь и приеду.       Киваю согласно, перебрасываю сумку через плечо и, следуя примеру брата, иду к кофейне.       Мы сталкиваемся нос к носу на ступеньках.       — Извини, — произносит Элиас. — Я взял один кофе. Немного переоценил свои финансовые возможности. Думал, что в этой куртке денег больше, а оказалось, что я на мели. Пока мы не помиримся, Сара вряд ли возьмётся спонсировать мои пожелания. Вопрос лишь в том, когда мы помиримся.       — Всё нормально, я ничего не хочу.       — Что она сказала?       — Ничего такого. Немного развеется и приедет в школу.       — Из нас вышла ужасная группа поддержки, — резюмирует Элиас, снимая крышечку со стакана и с наслаждением вдыхая кофейный аромат. — Ещё раз извини.       — Всё в порядке. Такой день не мог не подкинуть сюрпризов.       — Ты опять за своё?       — Не жди хорошего, не заметишь плохого, — усмехаюсь.       Телефон сообщает о приёме нового послания. Элиас обхлопывает карманы, достаёт смартфон, смотрит на дисплей и хмурится.       — Мама?       — А? — рассеянно откликается он, отрываясь от созерцания.       — Мама? — дублирую прежний вопрос.       — А, нет, не она. «Цветочки» на связи. Сара не настолько отходчива, чтобы прощать человека, уязвившего её самолюбие, за пару минут. Мелочи жизни не стоят внимания, — откликается беззаботно, блокируя экран и принимаясь за кофе. — Правда, в связи с сегодняшним скандалом возникает парочка проблем.       — Например?       — Придётся быть пай-мальчиком всё оставшееся до отъезда время, если я хочу получить разрешение на посещение вечеринки. А я хочу. Кстати, как насчёт совместной вылазки? Криспер приглашает всех, потому, если решишь, что сидеть дома надоело, можешь составить мне компанию. Никто слова против не скажет.       — А вдруг ты ошибаешься, и они скажут?       — Пожалеют.       — Ну-ну.       — Сомневаешься?       — Не хочу создавать проблемы другим людям.       — Есть подозрения, что ты способен это сделать?       — Не люблю провоцировать неловкие ситуации, — поясняю. — Мой визит в дом Фредрикссона автоматически приравнивается к максимально зашкаливающей неловкости, от которой пострадают все. И хозяин дома, и гости. Они вытерпят меня, как бесплатное приложение к тебе, но при условии, что мы захотим провести время по отдельности, воспринимать они будут только тебя.       — Только там расцветут пышно розы, мой мальчик, где ты выполол все сорняки, — по памяти декламирует Элиас.       Фрэнсис Бёрнет и её практически легендарный «Таинственный сад». Надо же. Кто бы подумал, что близнец, недавно ратовавший за то, что он неоспоримо взрослый, начнёт цитировать строки из детской книги.       — Считаешь своих приятелей сорняками и предлагаешь мне избавиться от них определённым образом? — спрашиваю, приподнимая бровь.       — Не так радикально, — смеётся Элиас. — И откуда только подобные мысли в твоей голове? Под сорняками я подразумевал вовсе не своих приятелей, а твои сомнения. Под розами — твою же уверенность в себе. Ты постепенно возвращаешься к жизни, за последний месяц столько прогресса. Да тот же спектакль! Вечеринка закрепила бы результат.       — Спасибо, но нет.       — Как хочешь, — не упорствует он. — Настаивать не буду, но если решишься, дай знать.       — Обещаю, — говорю, прекрасно зная, что на вечеринку эту не пойду при любом раскладе.       Даже если мир встанет с ног на голову, и я до одури этого захочу. Я не пустил бы туда и Элиаса, но вряд ли он прислушается к моим советам. Доводы звучат, как фраза из третьесортного сериала, но все они, к большому сожалению, правдивы.       Мои видения становятся всё мрачнее. Крови в них всё больше. Фантомная боль всё сильнее. Когда она отпускает, я ловлю пересохшими губами воздух, словно получил настоящий удар под дых и сгибаюсь в три погибели не во сне, а наяву. Элиас уверен, что это вовсе не повод — повторно заточать себя в башне. Наоборот. Нужно идти напролом, бросать вызов и провоцировать всех, давая понять, что страхов нет. Будь во мне чуть больше страсти к риску, я бы попробовал. Правда такова, что я не любитель ходить по краю остро заточенного лезвия, поскольку предпочитаю осторожность безрассудству.       Тема вечеринки у Криспера изживает себя, не получив полноценного развития.       Я медленно бреду вдоль забора гимназии, проводя рукой по его прутьям. Внимательно рассматриваю машины на стоянке, под конец резюмируя, что Сара пока не приехала. Ожидаемо. В среднем маме нужно не менее получаса, чтобы остыть, выпустить пар и применить к разозлившей её ситуации аналитический подход вместо голых, запредельно обострённых чувств. Вряд ли день сегодняшний стал исключением.       В любом случае, в запасе у меня есть два часа перед стартом премьеры сезона. Этого времени хватит с лихвой. Актёрам на последний прогон, зрителям на сборы. При условии, что они захотят смотреть это творение в очередной раз. С удовольствием, а не забрасывая неудачливых актёров камнями.       — В актовый зал я пока не сунусь, — произносит Элиас. — Приятно, что я вызываю у большей части актёрского состава такие эмоции, но сегодня мне за глаза хватило Сары. Не хочу, чтобы и эти товарищи с перекошенными лицами убивали меня взглядами. К тому же, свой вклад в благополучие постановки я сделал, помогая с декорациями. Это должно было немного смягчить сердца Иды и компании, но, согласно их мнению, нет мне прощения.       — Намёк на то, что дальше я сам? — спрашиваю, притормаживая.       — Вроде того. Я обещал Крису и Оскару одну партию в баскетбол. Тренер разрешил, так что я пока потусуюсь в спортивном комплексе, но как только поднимется занавес, буду аплодировать громче всех и вызывать звёзд на бис, — Элиас кладёт ладони мне на плечи, прижимается лбом к моему лбу и произносит тихо: — А ты верь в себя. Давай, давай, старик. Не сдавайся и верь. Всё будет охрененно.       Я собираюсь ответить, поблагодарив его в очередной раз за поддержку, но идиллическую картину ломает чья-то подошва, наступающая с размаха и оставляющая на ней следы жирной грязи.       — Восхитительно! — раздаётся раздражающий знакомый голос; шутник года, мать его. — У нас в школе завелись педики! И не просто завелись, но ещё и свободно зажимаются на стоянках.       Элиас отстраняется и неохотно поворачивается в сторону говорящего.       — Уве, — произносит холодно, — в следующий раз, когда захочешь пошутить в подобном тоне обо мне и моём брате, подумай, прежде чем откроешь рот. В противном случае, рискуешь покинуть игровое поле на носилках, а не своим ходом. Или случайно, — совершенно случайно — споткнуться на лестнице, а они в нашей славной школе весьма опасные. Свернуть шею, как два на два перемножить. Тебе всё понятно, или повторить ещё раз?       Уве, до того ехидно ухмылявшийся, моментально прикусывает язык и выставляет вперёд ладони, в примирительном жесте.       — Прости, Линдберг, — тянет немного заискивающе. — Я тебя не узнал. Подумал, что...       — Заткнись, — бросает ему Элиас. — Мы уже услышали, о чём именно ты подумал, и это было дерьмовое замечание.       — Элиас, я...       — Перед братом моим извинись.       — Прости, Ал, — Уве выжимает мученическую улыбку.       Извиниться передо мной для него всё равно, что поцеловать жабу, выловленную из самого грязного болота. Или змею, которая обязательно ужалит в ответ. Или съесть что-то с гнильцой и копошащимися внутри червями, распадающееся в руках.       Интересно, Элиас действительно верит, что люди, вроде Уве, — а их обязательно пригласят, — будут счастливы, увидев меня на вечеринке у Криспера? Чёрта с два они обрадуются. Скорее начнут орать, что не знают, от чего их тянет блевать сильнее. То ли от пива сомнительного качества, купленного в целях экономии, чтобы на определённую сумму вышло больше бутылок, то ли от паршивого каннабиса, то ли от моего присутствия поблизости.       Здорово было бы пропускать все замечания мимо ушей, став бесчувственным бревном, не разбирающимся в человеческих эмоциях. Но трудно в исполнении.       — Ничего, — цежу сквозь зубы, убирая назад волосы, и повернувшись к брату, уточняю: — Пересечёмся ещё до спектакля? Или уже после?       — Скорее, после, — отвечает Элиас после нескольких секунд раздумий. — Хорошего дня, братишка. Тебя сегодня ждёт успех, я в этом не сомневаюсь.       — Спасибо. И тебе.       Сжатые кулаки соприкасаются на мгновение, и Элиас направляется к членам своей команды по баскетболу, оставляя меня наедине с самим собой. У Уве, семенящего рядом с ним, выражение лица точь-в-точь, как у котёнка, сделавшего большую лужу и предчувствующего, что его сейчас ткнут носом в это сомнительное творение. Я отворачиваюсь и считаю до десяти, стараясь успокоиться.       В этот момент чувствую себя, по-настоящему отвратительно.       Не хочу признавать и всячески отрицаю, когда близнец пытается вытащить из меня правду, но...       На самом деле, я до одури боюсь открытых пространств и одиночества. А сейчас, стоя на школьной парковке, сам того не желая, я выбиваю два из двух.