Призрачные мальчики

      На лестничной клетке, возле большого окна, меня ловит Флора. Молча направляет объектив в мою сторону, подыскивая подходящий ракурс, отчего я чувствую себя под прицелом. И плевать, что это прицел камеры. Мне всё равно кажется, что на меня направлено дуло пистолета.       Позитивное мышление и открытость миру, о которых мог часами говорить доктор Эрландссон, этот стареющий и неравномерно лысеющий тип, с его вечной, как будто приклеенной улыбкой, явно не мой конёк. Судя по потухшему взгляду самого доктора Эрландссона и крепкому запаху спиртного, периодически витавшему в кабинете, вечная радость — не его конёк тоже. Но заученная программа требует хорошей игры. Или хорошей мины при плохой игре. Не скажу, что у него получалось, но он пытался, а я делал вид, что внимательно слушаю, принимаю к сведению и обязательно буду следовать советам специалиста.       Здесь не нужно притворяться, можно быть таким, каким меня видели сотни дней до, и каким увидят после.       — Найдётся минутка? — дружелюбно спрашивает Флора.       — Зачем?       — Небольшой комментарий для школьной газеты от главной звезды этого дня, — фонтанируя энтузиазмом, отвечает она, опуская камеру и глядя на меня.       — Нет.       — Почему? — перекинув рюкзак через плечо, она увязывается за мной, стараясь не отставать ни на шаг. — Та же Кайса с удовольствием побеседовала с представителем прессы.       — Представителем прессы? В самом деле? Ты себе льстишь, Фло.       — И Ральф. И все остальные школьники, задействованные в постановке. Даже Ида.       — Особенно она.       — То есть?       — Спектакль — её детище и гордость. Почему она должна молчать, если ей действительно есть что сказать?       — Тем более. Не нарушай традицию. Поддержи единомышленников и руководителя клуба. Отличная статья, полная любви и обожания. К творчеству, Шекспиру и школьным приятелям. Ретроспектива и время настоящее. Первый состав и перезапуск. Какие эмоции? Какие ощущения? Какие соображения на этот счёт? Или тебе нравится держаться в стороне?       — Думаю, ко всем, кто согласился побеседовать, ты обращалась иначе.       — Обиделся?       — Не люблю, когда в мою сторону отпускают неприкрытые саркастические высказывания, — поясняю, пряча руки в карманы и ускоряя шаг.       Флора по-прежнему не отстаёт, перенимает мою тактику поведения. Она настойчивая. И своего всегда добивается.       Во всяком случае, комментарии, ей нужные, неизменно получает.       Школьная газета после назначения Флоры на должность главного редактора не превратилась в образец шведской периодики, на который ориентируются и которому пытаются подражать работники всех изданий, но явно изменилась в лучшую сторону. Её хотя бы начали читать.       Юхан, пообщавшись с Флорой, — вероятность предсказанного мною исхода выше среднего — заявил бы, что она талантливый журналист. Признаться, я тоже считаю её талантливой. У неё есть хватка, развита способность добиваться поставленных целей. Что ещё нужно? Пожалуй, для школьного листка достаточно, а на что-то большее Флора не замахивается. Это для неё не смысл жизни, простое хобби, помогающее скрасить время, проведённое в гимназии, и разбавляющее рутину, именуемую уроками.       — Возьму на заметку, что у всех Линдбергов тонкая душевная организация, — продолжает танцевать на граблях Флора. — Слова поперёк не скажи, чтобы лишний раз не задеть.       — Попроси Элиаса дать комментарий. Ему есть что сказать об этой постановке и о затее с повтором, спустя годы. А обо мне напиши честно и откровенно, что я отказался от беседы, продемонстрировав во всей красе свою сволочную натуру.       — Как насчёт небольшого интервью в телеграфном стиле? Скажи, каково это — быть вторым номером? — спрашивает Флора, проигнорировав замечания.       Я окидываю назойливую собеседницу равнодушным взглядом, прохожу в актовый зал и захлопываю дверь прямо у неё перед носом. Без комментариев, Фло. Можно было понять с первого раза.       В актовом зале многолюдно.       Действующие лица и режиссёр в сборе. Все готовы приложить максимум усилий и сотворить локальный шедевр.       — Мы ждём только тебя! — восклицает Ральф, спрыгивая на пол, подходя ближе и протягивая мне ладонь для рукопожатия; он двигается столь стремительно, что я не замечаю, когда он оказывается сзади, а меня уже настойчиво подталкивают в спину. — Линдберг, вперёд-вперёд, переодевайся скорее и на сцену. На сцену, друг мой. Нас ждут великие дела.       Ага. Как же. Иначе быть не может.       Это всё не напрасно — вклад в великое будущее.       Сегодня мы топчемся грязными ногами по шекспировской классике, даря ей ещё одну посредственную жизнь. А завтра всем составом двигаем в США на вручение «Оскара», «Эмми» или «Золотого глобуса». Неужели кто-то из них в это верит?       Или Ральфа окрыляет любовь? Если да, то Ида многое потеряла, обделив Викстрёма главной ролью. Он бы вписался идеально.       Но раз уж честь выпала мне, придётся выжимать из себя несуществующие чувства.       Шоу началось и должно продолжаться.       *       Осознание серьёзности происходящего приходит ко мне сразу после того, как в актовом зале гаснет свет, и Кайса, выглянув из-за кулис, нервно хихикает.       — Мне не по себе, — говорит, проводя ладонью по ткани платья. — Со мной такое редко случается.       — Подумай о дне завтрашнем, — советует Флора, всё-таки прорвавшаяся на репетицию и оставшаяся с нами. — Лучше забыть слова сегодня, чем завтра идти с загоревшимися волосами.       — Сучка, — шепчет Кайса.       Так, что слышу только я, а остальные пребывают в счастливом неведении.       — Да будет тебе известно, во время шествия Люсии давно не используют обычные свечи, потому никакой опасности завтрашняя церемония в себе не таит, — вмешивается Викстрём.       — Спасибо, Ральф. Очень мило с твоей стороны, — улыбается Кайса, устраивая голову у него на плече и сжимая его ладонь в своей.       Идиллическая картина возвышенной и трогательной подростковой влюблённости.       Флора усмехается и запечатлевает их обоих.       Периодически она отвлекается на разговоры с другими актёрами, но большую часть времени смотрит на меня. Всё ещё надеется получить ответ на провокационный вопрос, касательно игры на втором плане. В её вопросе сарказм ничем не прикрыт, он лежит на поверхности и бросается в глаза каждому встречному.       Чего она добивается такими высказываниями?       Сложно определить. Девушка заигралась в акулу пера.       Тень Риты Скиттер, пожаловавшая в нашу гимназию и решившая запилить скандальную статью. В качестве жертвы фигурирую я, мои неосторожно высказанные слова должны стать броским заголовком. Возможно, я ошибаюсь, и она не подразумевает ничего такого, но общение с отцом на тему журналистики и журналистских принципов — скорее, полного отсутствия оных — говорит в пользу моей теории.       — Что тебе нужно? — спрашиваю, поправляя плащ.       Тихо, на выдохе, не ради игры на публику.       — Жду ответа, — напоминает Флора. — Каково это — быть вторым, Алистер?       — Замечательно, — отвечаю. — Надеюсь, теперь ты довольна?       — Нет. Мне нужен развёрнутый ответ.       — Придумай его сама.       — Неужели действительно нисколько не обидно, что идея позвать тебя в постановку на замену родилась в головах этих людей только после того, как от роли отказался Элиас?       — Нисколько. Мне вообще не хотелось принимать в ней участие. Так что если бы не позвали, ничего страшного не произошло бы. И я не побежал бы вскрываться от разочарования, — говорю, слегка повышая голос и всё-таки привлекая к своей персоне нежеланное внимание. — Это ты хотела услышать? Нет, конечно, не это. Иначе не стала бы формулировать настолько обтекаемые, двусмысленные вопросы. Это всего лишь школьная постановка, которую никто кроме школьников и наших родителей не увидит. Не миллиард евро, не поступление в университет из Лиги Плюща, не предложение совершить кругосветное путешествие за чужой счёт. С какого перепугу меня должно задевать то, что сначала роль предложили Элиасу? Если Ида хотела поставить спектакль прежним составом актёров, было более чем логично пригласить именно моего брата, а не меня. Мне отлично. Мне замечательно. Это не унизительно нисколько, я горжусь тем, что теперь сыграю роль, которую когда-то уже играл Элиас.       — Мы не роботы, у нас есть эмоции. Надо же, — хмыкает Флора. — Оказывается, существует ещё на свете что-то, способное удивить меня.       Сделав последний снимок, она удаляется.       Хлопает закрывающаяся дверь, и я прижимаюсь затылком к стене, удивляясь, почему древесина, отделяющая актовый зал от коридора, не занялась от моего взгляда пламенем. Да, не роботы. И эмоции есть. В данный момент, преимущественно разрушительные. Не очень приятно, когда тебя пытаются вывести из состояния равновесия, используя для этого дешёвые трюки вроде попытки столкновения лбами.       Хэй-хэй, а вот он, а вот ты. А вот у него, а вот у тебя. Все знают, что в сравнении с ним ты ничтожество, а, значит, и сегодня ты облажаешься.       При этом людям, устраивающим парад сравнений, не приходит на ум, что сравнивать других вовсе не обязательно. Если бы все были одинаковыми, вплоть до мелочей, жить стало бы невыносимо скучно, а индивидуальность оказалась бы искоренена целиком и полностью. Им наплевать на твои таланты, они равняют тебя по линейке, созданной в процессе общения со своим персональным эталоном, а всё остальное замечать отказываются.       — Чего она к тебе привязалась? — удивляется обычно молчаливый Микаэль, которому в сегодняшней постановке отведена роль Париса.       Даже немного странно слышать его голос за пределами сцены, так редко Микки открывает рот.       — Понятия не имею, — говорю, прикладывая раскрытые ладони к прохладной стене и представляя, как холод её устремляется по венам, помогая успокоиться.       — Она сегодня ко всем цепляется, — закатывает глаза Кайса. — ПМС замучил. Или старший Линдберг снова наступил на все больные мозоли разом, а поскольку перед ним она привыкла унижаться, несмотря ни на что, пытается отыграться на младшем. Забей, Алистер. Это всё ерунда.       Я усмехаюсь. Старая история о глазах, соринках и брёвнах. Кто бы говорил об унижениях, а?       Девушка, которая годами хранит воспоминания о том, как парень, в которого она была тайно влюблена и попросила тётушку помочь ситуации сдвинуться с мёртвой точки, назвал её грудь мелкой и посетовал на плохой запах изо рта.       Впрочем, может, в этом и кроется причина нелюбви Кайсы к Флоре? Последней ведь удалось чем-то привлечь к себе внимание моего брата, а Кайсе только и осталось, что вспоминать о разбитых розовых очках. И о том, что прекрасные принцы, созданные в мечтах, в жизни оказываются приземлёнными мудаками, падкими на выдающиеся сиськи и свежее дыхание, а не на прекрасную душу.       Утонуть в размышлениях мне не позволяют аплодисменты, раздавшиеся по ту сторону занавеса. Зрители в сборе, актёры на местах, декорации расставлены и закреплены, как следует. Можно приступать к исполнению обязанностей.       Кстати, о декорациях. Убив в компании таких же энтузиастов несколько дней на их установку, я, уставший и раздражённый, так и не удосужился оценить новый вид сцены, потому сегодня был приятно удивлён увиденным. Вряд ли наши старания могут соревноваться с декорациями в профессиональных, а не любительских театрах, но в целом, получилось очень неплохо. Голая сцена изрядно облагородилась, а события, раскручивающиеся на новом фоне, не наталкивали меня на мысли об обречённом предприятии. Всё-таки от атмосферы зависит не так уж мало. Последний прогон в новых условиях не убедил меня, что мы творим здесь историю и нечто великое, но вместе с тем слегка понизил градус сарказма.       — Ну, что? — спрашивает Ральф, глядя по очереди на каждого из нас. — Удачи нам, ребята?       — Удачи, — откликается нестройный хор голосов, в котором мелькает и мой.       В зале, над сценой, зажигается свет.       Я невольно зажмуриваюсь.       Уже знакомая ослепительная белизна затапливает сознание, постепенно сменяясь монохромом с вкраплениями красного. Белые карты с чёрными и красными значками летят с неба. Бесконечное количество вместо стандарта. Все они приземляются рубашками вверх, и только одна падает рубашкой вниз. Смешливый человечек в шутовском колпаке. Его нарисованная улыбка растёт и ширится с каждым мгновением, до тех пор, пока не превращается в омерзительный оскал с острыми окровавленными клыками.       Он раздвигает границы картонного прямоугольника, постепенно выбираясь из рамок карты на свободу. Движения медлительны и грациозны. Резкий взмах руки, длинные когти впиваются в стену, кроша бетон в пыль, и ладонь сжимается всё сильнее вокруг моего горла.       Он наклоняется ко мне, собираясь впиться клыками в шею, клацает челюстью, и тут же исчезает, растворяясь. Только смрадное дыхание, окутавшее ядовитым облаком, остаётся в качестве напоминания о недавнем происшествии.       Я сползаю по стене, зажимаю ладони коленями и часто, шумно дышу.       — Алистер? — голос Кайсы звучит выше обычного, поразительно взволнованно.       — Всё нормально, — отвечаю, поднимая глаза и улыбаясь. — Небольшой приступ паники. Ничего особенного, скоро пройдёт.       — Точно? Да? Уверен, что всё хорошо?       — Да, не переживай.       Занавес поднимается.       Добро пожаловать в ряды актёров, Алистер. И храни тебя кто-нибудь. Или что-нибудь. Сам ты не справишься, несмотря на заверения в обратном, которыми столь опрометчиво раскидываешься.       Талисман с нарисованными на нём защитными знаками, кроличья лапка, красная ленточка, повязанная вокруг запястья в качестве защиты от злых сил. Я не отказался бы ни от чего, несмотря на то, что толку от этих оберегов чуть меньше, чем ничего.       Держи себя в руках, напоминаю себе перед выходом на сцену. Взглядом неосознанно ищу в зрительном зале маленькую группу поддержки в лице мамы и Элиаса. Сара сидит в первом ряду, вместе с другими родителями, Элиас находится в середине зала. Заметив меня, он машет небольшим флажком.       Спектакль идёт своим чередом, актёры занимают нужные позиции, произносят нужные слова. Всё проходит идеально в плане техники, но когда речь заходит о внутренних ощущениях и переживаниях, идеальность рушится с фантастической скоростью.       Проходит бал. И даже первый поцелуй между героями остаётся позади. Я изображаю страстно влюблённого юношу, и сердце отчаянно колотится в груди в такт его эмоциональным речам. Но с каждым мигом мне становится всё сложнее удержать ситуацию под контролем.       Неизбежность беды нарастает, затмевая остальные ощущения. Разрывает меня на части, размазывает по стенам. В мозгах вот-вот сработает взрывное устройство, на котором идёт обратный отсчёт — до обнуления счётчика осталось всего ничего.       Стоя на сцене, я вижу, как Кайса идёт по ступенькам, собираясь занять место на площадке, исполняющей роль балкона в сцене объяснений.       Карты, всюду они. Летят сверху. Чья-то рука сбрасывает их вниз, наблюдая с задорной ухмылкой за тем, как они планируют одна за другой, собираясь то ли проткнуть несчастных, находящихся внизу заострённым кончиком, то ли разрезать напополам.       Пол под ногами начинает качаться, я едва стою на ногах.       И тут меня озаряет.       Карточный домик, что сложится, погребая под собой всех обитателей.       Вместо заученного текста с губ срываются совсем другие слова. Паршивая импровизация, за которую никто меня не поблагодарит, если всё обернётся сплошной игрой воображения. Осознавая это, я всё равно не могу заставить себя прикусить язык.       — Джульетта, убирайся отсюда, — говорю я. — Ну же! Немедленно.       Зал замирает, я кожей чувствую недоумение, исходящее от них волнами. Краем глаза замечаю, как ошарашено смотрит Ида, замершая с открытым ртом, будто рыба, оставшаяся без воды.       — Пошла вон! — выдаю на эмоциях.       Кайса смотрит на меня, как на больного, но непроизвольно подчиняется и делает несколько шагов назад, отступая от лестницы.       Вовремя.       Раздаётся треск. Принцип домино срабатывает одновременно с остановкой обратного отсчёта в моей голове.       — Алистер! — кричит Элиас, вскакивая со своего места и продираясь к проходу, попутно расталкивая всех, кто встречается у него на пути. — Алистер, сваливай оттуда сейчас же!       Нужно спрыгнуть вниз, но ноги прирастают к сцене. Как будто бы. Я не могу пошевелиться. Я вообще ничего не могу сделать. Стою неподвижно, словно изваяние, и смотрю, как одна из декораций валится прямо на меня. Какие-то доли секунды, и стены карточного домика придавят неудачника Ромео.       Всё происходит стремительно. Крепкая хватка, треск ткани, жуткий грохот, столбы пыли, поднимающиеся вверх. Я лечу, ощущая себя в невесомости, чтобы вскоре приземлиться на брата, не сумевшего удержаться на ногах.       — Ты с ума сошёл? — шипит Элиас, игнорируя факт неудачного падения и думая исключительно о моём недавнем ступоре. — Почему ты стоял на месте? Почему не спрыгнул со сцены?       Я вижу, как к нам идёт Сара. Лицо её бледное, бескровное, а губы подрагивают. Слышу всхлипывания Кайсы, разочарованной исходом сегодняшнего спектакля.       — Тётя, как это могло случиться? Мы же всё проверяли несколько раз. Мы...       Как это случилось? Я скажу тебе, что произошло. Мог бы, если бы не сомневался, что ты поверишь. Но зная отношение других людей к моим способностям Видящего, лучше придержу язык за зубами.       Прикосновение к шероховатой поверхности декораций, стремление остаться незамеченным и не шуметь лишний раз, поддетые накануне крепления.       Отличная работа, дорогой. Ты молодец.       Максимально ослабленные верёвки. Пробный, осторожный толчок, позволяющий приноровиться, повтор на бис и побег.       Стены тёмного коридора, сжимающиеся вокруг меня. Воздух горячий настолько, что обжигает одним прикосновением, раздирает лёгкие. Белый пластик, скрывающий лицо, чёрная толстовка с вышитым на кармане якорем. Я бегу по коридору, надеясь остаться незамеченным до самого конца...       Не я. Тот, кто это сделал.       — Алистер, скажи уже хоть слово! — срывается на ор Элиас.       Ещё немного, и он врежет мне по лицу, чтобы привести в чувство.       Ничего не объясняя, я поднимаюсь, взбегаю по ступенькам на сцену и бросаюсь за кулисы, к той двери, через которую удалилась незадолго до начала спектакля Флора. К той, что помогла прокрасться за сцену человеку, обрушившему на меня декорации. К той, что помогла ему уйти сразу после того, как я прогнал со сцены Кайсу.       Дёргаю дверь на себя.       Она с лёгкостью поддаётся, открываясь и пропуская меня в узкий коридор, освещённый тусклым светом.       Бегу к лестнице, повторяя чужую траекторию движения. Игнорирую голоса тех, кто зовёт меня из зала, и те, что звучат в голове. Мне наплевать на то, что человек может с лёгкостью спустить меня с лестницы, действительно не подходящей для игр в догонялки по причине своей опасности. Мне наплевать на то, что нож, послуживший причиной смерти Маркуса и расковырявший крепления накануне, всё ещё находится в руках этого человека. Мне наплевать абсолютно на всё.       Я просто хочу убедиться, что он существует не только в моём сознании, но и в реальности. Убедиться и попытаться вывести его на чистую воду. Потому что сегодня мои последние сомнения отпали.       Он знает, что я копаюсь в прошлом, стремясь отыскать там ответы на многочисленные вопросы, это он звонил нам домой, он убил Купера и, возможно, тех ребят, с которыми я не был знаком, но чьи смерти пережил во сне. Теперь он хочет добить меня, раз уж не получилось сделать это с первой попытки. Посмеявшись над словами Маркуса, он сам пришёл к выводу, что мои воспоминания опасны для него, и начал действовать.       Резко вхожу в поворот, прикладываясь по неосторожности плечом, шиплю сквозь стиснутые зубы и торможу наверху лестницы, увидев на полу кусок пластика. Утерянная улика, подтверждающая реальность опасности, нависшей надо мной. Карнавальная маска, вроде той, всплывшей в видениях о нападении годичной давности. Не тигр. Зубастый кролик с адской улыбкой, чем-то напоминающей ухмылку Джокера, пытавшегося задушить меня перед выступлением.       Только маска. Больше ничего.       Я беру её в руки и пристально разглядываю, провожу пальцами по гладкой поверхности. Стараюсь вырвать из материала какие-то воспоминания бывшего владельца, но видения и образы временно оставляют меня. Живя с ними год, я так не научился активировать обретённый талант по собственному желанию. Он включается произвольно. Не подчиняется мне, но подчиняет меня.       Кролик. Да не простой, а белый.       Как символично.       Следуй за белым кроликом, милая Алиса.       Держись подальше от белого кролика, не слишком милый Алистер.       А не то упадёшь в яму, из которой тебе не выбраться живым. В яму, в которой тебя без сожаления закопают.