Призрачные мальчики

      — Катастрофа, — говорю, отвечая на вопрос Линнеи о том, как прошла премьера спектакля. — Одно из худших событий моей жизни, о котором совсем не хочется вспоминать.       Прежде чем она решается поинтересоваться судьбой спектакля, мы проводим почти час в разговорах о делах отвлечённых, стоя у забора и наблюдая за тем, как Карамелька и Маршмеллоу, бесконечно довольные беззаботной собачьей жизнью, резвятся в снегу, носясь по участку с громким лаем и яростно нападая друг на друга. Словно они не мелкие шпицы, а гордые овчарки или порождающие уважение к их строгой внешности доберманы.       — Что-то произошло? — уточняет Линнея, присаживаясь на корточки и вытирая лапы Карамельке.       Маршмеллоу становится на задние лапы, передними опирается на меня и смотрит требовательно, удивляясь, почему я, находясь здесь и видя её собачье величество, не уделяю ему никакого внимания. Линнея замечает это, усмехается и протягивает мне вторую тряпку. Маршмеллоу утыкается мокрым носом мне в ладонь и подставляет лапы для экзекуции.       — Молодец, — усмехаюсь, устраиваясь на табурете, стоящем здесь, и затаскивая собаку на колени, — вытерла об меня передние лапы и счастлива. Давай теперь для порядка вытрем и задние.       — Так почему спектакль стал катастрофой? — повторяет Линнея. — Можешь не отвечать, если не хочешь, но...       — Технические накладки, — произношу, подобрав для начала нейтральное выражение. — Во второй половине спектакля всё пошло наперекосяк, и декорации обрушились незадолго до сцены с объяснением при луне.       — О, — выдыхает Линнея, отпуская Карамельку. — Надеюсь, никто не пострадал?       — К счастью. Элиас успел схватить меня за шиворот и стянул со сцены, прежде чем рухнула часть декораций. Когда упала вторая, там уже никого не было. Элиас говорит, что никогда так быстро не бегал, как в тот день, но всё случается впервые. Я расскажу обо всём подробнее. Обязательно. Но мне нужно время, сходу не получится. Лучше расскажи, что с твоим конкурсом, — перебрасываю эстафету ей.       Линнея аккуратно развешивает тряпки по крючкам.       — Я ни на что не рассчитывала, — говорит, замирая перед зеркалом и убирая волосы от лица, — потому не расстроилась, когда объявили результаты. Я снова пролетела. Впрочем, как и в прошлом году. Знаешь, мне не нравится, когда твой брат называет нас клубом неудачников, но доля правды в его ироничных замечаниях есть.       — Это мелочи жизни. Разве нет? — спрашиваю, провожая лохматых собак взглядом.       — Мелочи, — соглашается Линнея, — но иногда хочется не только постоянных обломов, но и чудес. Пусть маленьких, но приятных, а в моей жизни они мелькают настолько редко, что сходу и не вспомнить, когда это происходило в последний раз.       Громкие шаги заставляют меня повернуть голову в сторону кухни и посмотреть на человека, выходящего оттуда.       Дом Нюбергов во многом похож на их кофейню, такой же невероятно уютный и располагающий к себе. Только размерами больше.       Просторный и светлый, сейчас он наполнен ароматами цитрусовых — по словам Линнеи все её родственники без ума от глёга, потому готовят его чуть ли не каждый день, обязательно добавляя в напиток свежие апельсины — и гиацинтов. Преимущественно розовых, потому что это любимый цвет Фриды Нюберг. И цветы эти повсюду.       Ещё здесь пахнет хвоей и смолой.       Нюберги вовсю готовятся к Рождеству, у них и дом украшен к празднику, и ель установлена. Обычно они наряжают две. Одну в доме, вторую во дворе. Если учитывать ту, что стоит в кофейне — три.       Не припоминаю ни одного года, чтобы у нас в доме появлялась живая ель или сосна. Наряжаем мы их только у бабушки, там же проводим рождественские каникулы.       Да и сам дух Рождества в нашем доме не приживается.       Мы редко тратим время на создание праздничной атмосферы. Максимум — пара гирлянд на занавесках и венок из искусственных еловых веток на входной двери.       В прошлом году, правда, мы с Элиасом купили две маленьких сосны, привезённые в супермаркет из питомника. Сосны простояли на окне до весны, а с наступлением тёплых дней мы пересадили деревья в грунт. Вроде бы они прижились, но, спустя год, они по-прежнему мелкие и нарядить их не получится.       Быть может, отсутствие деталей, наталкивающих на мысли о скором празднике, виной тому, что никакого праздника я, находясь в Стокгольме, не чувствую. И только, переступая порог бабулиного дома в Гётеборге, начинаю ощущать отголоски того самого особого настроения, о котором принято так много и так часто говорить на протяжении всего декабря.       Или вот так, как сегодня, подглядывая с разрешения за чужой жизнью.       Шуршат газетные листья, остро, пряно и чуточку горько пахнет свежим кофе.       Ещё один аромат этого дома.       Линнея говорит, что её отцу известно не меньше двух сотен рецептов. Не знаю, правда это или нет, но каждый раз, когда мне доводилось сидеть за одним столом с главой семейства Нюберг, и он обещал, что сегодня угостит меня кофе, приготовленным по особому рецепту, напиток оказывался разным. И действительно незабываемым, потому что ни в одной сетевой кофейне такого не встретишь. Только здесь.       У герра Нюберга тёмно-русые волосы, тронутые первой сединой и первые же морщинки вокруг глаз, открыто намекающие на то, что этот человек часто улыбается. Пожалуй, эта теория не такая уж утопичная. Он действительно улыбается очень часто, в отличие от того же Юхана, часто пребывающего в пасмурном настроении, которое, впрочем, он холит, лелеет и пестует в одиночестве, не срываясь на посторонних.       Пока отец жил с нами, его любимым местом обитания оставался кабинет, до отказа забитый различными книгами. Главным достоинством кабинета, правда, были вовсе не книги, а то, что дверь запиралась на ключ. Другое дело, что маму, пребывающую в дурном настроении, никакие двери не останавливали, она могла устроить скандал-монолог, стоя под дверью и рассказывая отцу, почему она считает его неудачником. То, что он не отвечает, её мало волновало. Нужно было выговориться, и она это делала. После папиного отъезда большая часть книг из дома исчезла, а ключ остался, и если мы хотели спрятаться от матери, шли туда. Сидели на полу, листали книги, слушали одним ухом музыку, вторым — крики о своей неблагодарности и нежелании прислушиваться к мнению старших, мудрых, знающих, что нам нужно от жизни.       — Привет незаменимому помощнику, — говорит герр Нюберг, заметив меня и протягивая ладонь. — Давно тебя не видел. Где пропадал?       — Здравствуйте. Дел много накопилось, — отвечаю уклончиво и размыто, не желая вдаваться в подробности, попутно отвечая на рукопожатие, — надо было с ними разобраться.       — Дела, улаженные вовремя, это славно, — многозначительно замечает он, откладывая газету на комод, и снимая куртку с вешалки.       Пока Линнея раскладывает по блюдцам еду для шпицев, мы с её отцом успеваем обсудить погоду, нашу предстоящую поездку в Гётеборг, день Люсии, оставшийся позади, и планы обеих семей на рождественские каникулы. Темы спектакля я избегаю, а отец Линн не задаёт вопросов о нём из принципа. Не сомневаюсь: он слышал заявления о катастрофе и, как любой тактичный человек, не будет лезть в душу, способствуя пробуждению неприятных воспоминаний.       Он собирается ехать в кофейню, улаживать какие-то дела с поставщиками. Заранее, чтобы не омрачать рождественские праздники решением вопросов разной степени важности.       Удаляется он быстро, и мы снова остаёмся наедине. Переглядываемся, как заговорщики.       — Вот теперь нам точно никто не помешает, — радостно произносит Линнея, обнимая Маршмеллоу, до того обделённую лаской, и поглаживая её по макушке.       — А Ларс?       — Нет.       — Снова на курсах пропадает?       — Иногда мне кажется, что он там целыми днями торчит, — замечает Линнея, — и практически прописался в центре, где проходят занятия. Так что твоя догадка вполне могла быть верной. Но нет, Ларс не на курсах. Он вместе с родителями решил на пару дней смотаться в Кируну. Сказал, это непростительная ошибка — жить в Швеции и не посетить этот город. Не знаю, чем она ему так приглянулась, но спорить не стала. В конце концов, я с родителями уже ездила туда однажды. Теперь Ларс навёрстывает упущенное и пытается сравнять счёт.       — Вы соревнуетесь, подсчитывая, кто сколько мест посетил?       — Это шуточное соревнование. Никаких обид и никаких возмущений, если кто-то вырывается вперёд. У Ларса в комнате висит карта, на которой он отмечает флажками города, которые посетил.       — А у тебя?       — А у меня — сувениры из каждого города, — говорит, забираясь с ногами на диван в гостиной.       Собаки запрыгивают следом, копаются какое-то время, пытаясь отыскать самое удобное, на их взгляд, место, и вскоре закрывают глаза. Жизнь собачья. Вся её суть в нескольких словах и действиях. Облаял соседей, побегал по улице, поел, забрался на диван, в корзину или в хозяйскую кровать — уснул счастливый. И никаких проблем.       — Теперь к делу, — решительно произносит Линнея. — Спектакль.       — Коробка позора, — отражаю нападение, используя запрещённый приём.       — Может?..       — Нет.       — Я даже не успела договорить!       — Я и сам знаю, что ты хотела сказать. Никакого другого раза. Ты обещала, что обо всём расскажешь после тринадцатого числа. Время вышло.       Линнея закатывает глаза и недовольно поджимает губы. Шумно выдыхает.       — Да нечего рассказывать, — начинает издеваться над аппликацией, пришитой к кедам; то и дело дёргает за тонкие нити, выщипывает бахрому, проходящую по краю. — В самом деле. Коробка позора звучит интригующе, но если разобраться, что к чему, разочаруешься моментально. У Ларса — письма, а у меня — платье. Его папа купил, ещё в прошлом году, когда я решила первый раз поучаствовать. Они с мамой отчего-то были уверены, что я обязательно стану национальной Люсией и заранее позаботились о наряде. Он подходящий к празднику, в светлых тонах, с блёстками. Кремово-золотистый. Я его несколько раз надевала, пока шёл отборочный тур, перед зеркалом крутилась, дефиле устраивала. Представляла, как буду идти в нём, неся свет в каждый дом, но, как видишь, пролетела. С тех пор это платье у меня ассоциируется с промахами, и я стараюсь о нём не вспоминать. С глаз долой и под кровать, чтобы не натыкаться на него в шкафу. Дурацкая история, не стоящая внимания. Лучше расскажи о спектакле. Судя по тому, как ты хмуришься каждый раз, когда речь о нём заходит, одним падением декораций там всё не обошлось. Я права?       Права. Конечно, права.       Хотел бы я, чтобы ты ошибалась, но, увы, реальность с моими желаниями не считается.       Начать рассказывать об этом — всё равно, что пережить каждое мгновение пугающего дня заново. Окунуться в его безумие, как кисть опускается в краску, и нарисовать устрашающую, безрадостную картину. Серые тона на белом фоне, а сверху россыпь алых точек-брызг. Полотно «безнадёга и обречённость», в котором не заинтересован ни один музей. Интерес эта картина представляет разве что для сотрудников психиатрической клиники.       Автор: Алистер Линдберг. Он же — потенциальный клиент.       — Да, — отвечаю размеренно, — декорации — верхушка айсберга. Всё гораздо сложнее, и я совсем не уверен, что мне стоит втягивать в это тебя.       — Расскажи. Пожалуйста. Может быть, вместе мы сможем решить эту проблему, — уговаривает она; её ладонь ложится поверх моей, накрывая и сжимая.       Тёплая.       Не то, что моя, снова напоминающая кусок льда. Всё чаще мне кажется, что я замерзаю. Всё чаще мне кажется, что однажды я замёрзну окончательно.       — Расскажи, Алистер, — повторяет Линнея, и в глазах её отражается целая гамма разных чувств, а не только и не столько банальное любопытство.       — Декорации упали не сами по себе, и не по нашей вине. Мы их отлично установили и проверили несколько раз каждое крепление. Всё дело в том, что некий человек крепления подрезал и поспособствовал этому падению.       — Что за человек?       — Он успел сбежать, его не поймали, так что неизвестно. Я не знаю, как его зовут, и не знаю, как он выглядит. Но я точно знаю, что мы уже пересекались прежде. Это тот самый человек, напавший на меня год назад. Сложно сказать, почему он оставил меня в покое тогда. Может, передумал. Может, что-то или кто-то помешал. Не имеет значения, что им двигало прежде. Важно то, что движет сейчас, — говорю, переворачивая ладонь, так что она теперь соприкасается внутренней стороной с ладонью Линнеи. — А движет им жажда крови. И он не успокоится, пока не убьёт меня.       *       Дорога от Стокгольма до Гётеборга занимает в среднем около пяти с половиной часов. Отправляясь в путь на машине, вы можете приехать туда за пять или шесть часов, сделав ставку на обычный поезд или автобус — примерно за то же количество времени. Сев в скорый поезд, вы сократите время пребывания в дороге ровно в два раза. Но и здесь есть свои нюансы. Покупкой билетов лучше озаботиться заранее. Если вы приобретёте их заблаговременно, экономия составит более пятидесяти процентов, если решите купить за день или два, придётся выложить за приобретение от трёхсот до тысячи крон, а они на дороге уж точно не валяются.       Звучит, как текст из рекламы или статьи на каком-нибудь туристическом сайте, не так ли? Мне столько раз приходилось рассказывать об этом интересующимся туристам, что я сам превратился в ходячий рекламный проспект. Что примечательно, к Элиасу с подобными вопросами на улицах не обращаются, а у меня вроде как располагающее лицо. Мальчик-всезнайка, способный показать и рассказать вообще обо всём, а не только о стоимости проезда на поезде, идущем в направлении Гётеборга. Было бы странно не знать, учитывая, что это родной город нашей матери, переехавшей в Стокгольм исключительно ради отца, а потом оставшейся из принципа, потому что стало жаль сжигать мосты с городом, в котором она прожила почти два десятка лет.       Мы редко путешествуем на поезде, и в этот раз от сложившейся традиции не отступаем. Машина — наше всё.       Сара настаивает, что выехать мы должны до обеда, потому вытаскивает нас обоих из кровати едва ли не на рассвете. Распахиваю глаза за мгновение до того, как она стучит в мою дверь. Чтобы поднять Элиаса, ей приходится приложить намного больше усилий. Аргументы в пользу сна безжалостно отметаются.       Ей наплевать на то, что все дела сделаны, а вещи собраны, и спешить особо некуда. Она уверяет, что мы должны подняться прямо сейчас и отнести багаж в машину, а потом ещё раз проверить, всё ли взяли, отключили, перекрыли и заперли. Чем раньше это сделаем, тем лучше.       Я с трудом отрываю голову от подушки, кое-как давлю сонливость и иду умываться. После пригоршни холодной воды в лицо глаза уже не слипаются, и я готов к работе носильщика на полставки. Чего не скажешь об Элиасе, с которым я сталкиваюсь на выходе из ванной комнаты.       — Адский ад, — произносит он вместо стандартного «Утра, твинс».       И только потом, заметив меня, поднимает руку в приветственном жесте.       Глаза у него сонные, покрасневшие. От волос тянет табаком, изо рта — перегаром. Мятая футболка, вывернутая наизнанку, и шорты, надетые задом наперёд. Странно, что он не замечает. В этот час вопрос опрятности его вряд ли волнует. Попадись он на глаза своим поклонницам, ни одна бы из них не поверила, что это настоящий Элиас, а не его неудачная копия. Хотя, о чём я. Согласно мнению тех же поклонниц, у Элиаса действительно имеется таковая, и речь, что очевидно, обо мне. В сравнении со мной Элиас всегда будет лучше.       — Давно вернулся? — спрашиваю, уступая дорогу и пропуская близнеца внутрь.       — Три часа назад.       — Сколько спал?       — В два раза меньше.       Он пускает воду и, поколебавшись немного, всё-таки суёт голову под кран. Отряхивается, как собака. Во все стороны летят сотни брызг.       — Хорошо повеселился?       — Отлично, — кивает он, показывая мне левую руку с оттопыренным большим пальцем и тюбиком зубной пасты, зажатой в ладони. — Было здорово, да и людей прилично набралось. О тебе, кстати, тоже вспоминали и передавали пламенный привет. Удивлялись, почему я не прихватил тебя за компанию.       — Как будто.       — Представь себе. Зря ты не пошёл. Не обошлось, конечно, без форс-мажоров, но в целом отлично оторвались. Теперь можно и к бабуле на пироги. От скуки не сдохну точно.       — Что за форс-мажоры?       — А, так. Ничего особенного, — отмахивается Элиас. — Потом расскажу, если вспомню, и настроение подходящее будет. Но в свете недавних событий, думаю, ты догадаешься.       — Флора?       — И Алистер Линдберг получает главный приз от спонсоров нашего супершоу «Интуиция»! — восклицает Элиас, морщится и вскоре вновь переходит на тихий говор. — Ничего нового не случилось. Очередные разборы моих полётов и промахов на личном фронте. Похоже, после этого вечера можно смело менять статус в социальных сетях, но я ни капли не жалею об этом. А ты чем занимался? Читал? Смотрел мелодрамы или, может, стенд-ап шоу?       — Ну, нет. Мелодрамы — твоя стихия, — усмехаюсь, вспоминая, как Элиас прилипает к экрану, когда там идут все эти шаблонные фильмы об американской мечте и такой же любви. Он в присутствии друзей об этом не признается, но, на самом деле, та же «Реальная любовь» или «Дьявол носит Прада» вызывают у него намного больше восторга и интереса, чем очередная часть вселенной «Звёздных войн» или приключений Ксандера Кейджа. — Смотрел, но не телевизор.       Прилипал он и к экрану ноутбука, пока в сети транслировали норвежский сериал «Skam», правда, тут причина была иная — ему нравилась исполнительница одной из главных ролей, а не сюжет и актёрская игра. Самые частые фразы, которые я слышал от близнеца во время просмотра, чередовались с завидным постоянством. Первая гласила, что «Этот носатый знает толк в девушках». Вторая, что «Нура — моя богиня». Не моя, конечно, а Элиаса. Её фото стоит у него на заставке телефона и ноутбука. Он ищет похожий типаж в жизни. Пока безрезультатно. Ясно одно: сериал не оставил его равнодушным. Потому неудивительно, что второй сезон он знает едва ли не наизусть. Начни кто-то цитировать реплику оттуда, Элиас с лёгкостью подхватит начинание и продолжит. При этом, назови его фанатом, оскорбится и скажет, что уж кем-кем он не является, так это преданным поклонником.       — В потолок?       — На звёзды.       — И как? Занимательно?       — Потрясающий был вид. Надо чаще практиковать ночные посиделки с телескопом. В конце концов, не зря же Юхан покупал его нам. Кто-то должен им пользоваться, — говорю, вызывая у Элиаса мимолётную улыбку.       — Ты в своём репертуаре. Ни одна крона не должна быть потрачена впустую.       — Ага.       Элиас перекрывает кран и проводит ладонью по лицу, растирая по коже воду. Слегка оттягивает нижнее веко и показывает язык такому же помятому, как футболка, в которую он одет, отражению.       — Что в твоей голове, зомби? — спрашивает, обращаясь к самому себе; моментально же и отвечает: — Мечты о крепком и здоровом сне.       После чего вновь опускает голову и прижимается лбом к раковине.       — Кофе? — предлагаю.       — И две таблетки аспирина, пожалуйста, — бубнит он.       — Будет сделано, — обещаю, теперь уже точно покидая ванную и спускаясь на первый этаж.       Мы заканчиваем с приготовлениями уже к восьми утра. Вещи уложены в багажник, все приборы проверены, свет везде погашен. Осталось дождаться, пока соберётся наш водитель, и мы сможем отправиться в путь.       Элиас натягивает шапку до глаз, нижнюю часть лица закрывает шарфом. Он сидит на качелях, нахохлившись, и у меня невольно возникает ассоциация с замёрзшим воробьём.       — Стоило нас поднимать в такую рань? — продолжает негодовать он. — Спасибо, хоть не поездом решила ехать, и я смогу подремать в машине. Под стук колёс особо не поспишь.       — Я и в машине спать не могу, всё время боюсь аварии, поэтому слежу за дорогой, — произношу, несмотря на то, что Элиас и так знает об одном из самых сильных моих страхов.       — Кстати, для тебя у меня есть небольшой подарок. Небольшой, но отличный! — говорит он, доставая из кармана свой плеер.       — Зачем? — уточняю, тем не менее, протянув руку и забрав хорошо знакомое подношение.       — Чтобы скрасить время, проведённое в пути, — хмыкает Элиас. — Шесть часов нового отборного, а, значит, несомненно, отличного музла. Как думаешь, чем я занимался полтора часа после возвращения с вечеринки? Нет, не от бессонницы мучился, ворочаясь с боку на бок. Я искал крутой саундтрек для крутого путешествия.       — Путешествие, честно говоря, будет так себе, — не разделяю воодушевления я. — Каждый год одно и то же, как по расписанию.       — Открою страшный секрет, музыка тоже может быть так себе, — хохочет близнец, окончательно развеселившись, но тут же прикрывает один глаз и хватается за голову, зашипев от очередного приступа боли; видимо, аспирин ещё не подействовал. — Просто, пока я слушал её, прихлёбывая «Джек Дэниэлс» из горлышка, и вспоминал о завершении вечеринки, она казалась мне обалденной, под стать настроению. Не факт, что после прослушивания на трезвую голову моё мнение останется неизменным.       — Будет в самый раз, потому что и культурная программа поездки из года в год не меняется. Унылому кораблю унылое плаванье под самые унылые мелодии.       — Да ладно, — говорит Элиас, поднимаясь и хлопая меня по спине. — В этом году я даже рад, что мы туда сваливаем. Впервые настолько сильно хочу отдохнуть от привычного окружения и почувствовать себя беззаботным маленьким мальчиком. Когда мы гостим у Уны, я себя всегда таким чувствую. Не знаю, как ей это удаётся, но там действительно классно и уютно, а не так безжизненно и пусто, как здесь. О, смотри, Сара покончила со сборами. Ура, блин! Едем. Не прошло и полгода.       Продолжая ворчать и изображая форменного брюзгу, рядом с которым пожилой Уве из книги Фредрика Бакмана покажется самым жизнерадостным человеком на свете, Элиас идёт к машине.       Качели, приведённые Элиасом в движение, продолжают качаться. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Как маятник, которым мне может прилететь, если зазеваюсь.       Я набрасываю капюшон и закрываю уши наушниками. Послушаем, что там за отборное музло, подобранное ди-джеем Линдбергом-старшим. Ехать и, правда, долго. Шесть часов в напряжённой тишине я не выдержу.       Как же Сара? А вот так.       Со мной ей в большинстве случаев не о чем разговаривать, и, хотя она всегда настаивает на том, что любит нас обоих одинаково, в мою душу частенько закрадываются сомнения относительно правдивости её слов.       День постановки — одно из прямых тому доказательств. Тема благодатная, теорий можно выстроить море, но думать об этом в преддверии Рождества — всё равно, что заниматься селфхармом. Ковыряться в ранах, но не тех, что на теле, а тех, что в душе, постоянно срывая тонкие корочки и глядя на выступившие капли крови. Увлекает, но толку немного, если он вообще есть.       Это так по-детски — сидеть и ныть, что тебя не любит мамочка или папочка. Так наивно, незрело и нелепо.       Не хочу об этом думать, потому ставлю музыку на максимальную громкость и нехотя плетусь к машине.       Пока, Стокгольм.       Привет, Гётеборг.       Линдберги идут. Точнее, едут.