Призрачные мальчики

      Переступая порог дома Уны, чувствуешь себя так, словно попадаешь в другое измерение. Здесь мы забываем о трагедии, произошедшей в нашей жизни и, как верно заметил Элиас, возвращаемся в детство, чтобы почувствовать себя маленькими беззаботными мальчиками.       Дом уступает в размерах стокгольмскому жилищу, но компактные размеры не делают его хуже. Напротив, в этом есть определённое очарование. Здесь у нас с Элиасом одна комната на двоих, и в ней умопомрачительный потолок, напоминающий звёздное небо, сходство с которым усиливают светильники-планеты, здесь у нас одинаковые тёмно-синие свитера, которые мы надеваем, собираясь выйти к обеду — завтрак мы оба на новом месте благополучно проспали. Здесь у меня прилив вдохновения, находящего отражение в создании очередной серии фотографий живой и неживой природы, а у Элиаса душевный покой и умиротворение. Он избавляется от маски вечно уверенного в себе плейбоя и кумира школьников, непобедимого капитана команды по баскетболу и гитариста начинающей группы «Цветы зла». Остаётся Элиас Линдберг, как он есть, без посторонних примесей. Сын, брат, внук.       Многое здесь нам нравится больше, чем в Стокгольме, за исключением одного неприятного пункта, из года в год проникающего в план проведения очередных праздничных каникул. И имя этому пункту — скандалы, спровоцированные представителями старшего — среднего? Да, скорее, среднего — поколения.       Наверное, стоит кое-что пояснить и уточнить.       Небольшая предыстория из семейного архива.       У нашего отца плохие отношения с родителями. Они натянуты, как канаты, по которым идёт цирковой артист. Или, как говорит Элиас, «сильнее, чем струны на моей Ibanez-красотке». Или, как думаю я, «сильнее, чем мамины нервы в момент, когда что-то идёт не по её плану».       Ясно одно. Они плохие. Очень плохие.       Зато как-то так исторически сложилось, что с маминой мамой, его бывшей тёщей, отношения шикарные.       На самом деле так было не всегда. До тех пор, пока родители были связаны узами брака и штампами в паспортах, на отца лились одновременно два потока грязи. Уна во всём поддерживала Сару, и выступали они в семейных скандалах единым фронтом, против которого идти — себе дороже.       Стоило бывшим супругам получить на руки документ о расторжении брака, как напряжение, столько лет висевшее между Уной и Юханом, исчезло, разногласия удивительным образом испарились, а общего нашлось много больше, чем представлялось на первый взгляд. Они поладили, превратились в друзей и теперь общаются едва ли не чаще, чем сама Сара общается с матерью.       Жить бы и радоваться, но такие перемены не могли не спровоцировать очередной раскол, положивший начало очередному же витку скандалов.       Когда Уна, искренне считающая, что семейный праздник должен быть именно семейным по всем параметрам и по полноте состава, приглашает Юхана в гости, Сара закатывает традиционный рождественский скандал. Продолжаться он может с момента нашего появления здесь вплоть до следующего утра, а то и дольше.       У нормальных людей бывают рождественские концерты, а у нас — скандалы. Впрочем, не удивлюсь, если мама — при желании — с лёгкостью перекричит какую-нибудь оперную диву, исполняющую «O, come Emmanuel!» или незабвенный «O, Tannenbaum». Пререкания длятся ровно до тех пор, пока мама не присядет, не успокоится бокалом красного вина и не попытается пересмотреть взгляды на жизнь, используя одни и те же формулировки.       Всё, что она делает, она делает ради детей. Они должны общаться с обоими родителями, а не только с ней.       Занятно, да?       Мы и её-то видим хорошо, если раз в месяц. У неё в расписании соседствуют несколько важных и очень важных пунктов, ни один из которых она не собирается вычёркивать ради воспитания сыновей, достаточно уже взрослых и самостоятельных, потому способных позаботиться не только о себе, но и о матери. Прямые эфиры, запись, какие-то светские мероприятия, встречи с подругами, попытки заново устроить личную жизнь, ходя на свидания.       Отец звонит нам стабильно раз в неделю, и, в целом, общаемся мы с ним гораздо продуктивнее.       Но матери знать об этом не следует, иначе она обязательно начнёт доказывать, что за спиной у неё Юхан плетёт интриги, и вообще нет на свете человека омерзительнее её бывшего мужа.       Он не настолько скандальная личность, чтобы намеренно портить Саре настроение, потому периодически от приглашений отказывается, но если всё-таки принимает их, пиши — пропало. Он выслушает в свой адрес поток оскорблений, среди которых самым сдержанным будет замечание о неразборчивости Уны, обожающей тащить в дом всякий мусор. О том, что долгое время была от этого мусора без ума, мама благополучно забывает.       Каждый раз мы надеемся, что привычный сценарий будет переписан, и встреча сторон пройдёт цивилизованно, но, кажется, наши предки на такой подвиг неспособны.       Проспавшие всё утро, мы открываем глаза ближе к полудню. Не по собственному желанию. От криков. О, да. Концерт без заявок начался.       Как можно было подумать, что нам удастся этого избежать?       Лёжа в кроватях, расположенных напротив, мы переглядываемся и одновременно воздеваем глаза к небу, выражая общее отношение к происходящему внизу.       Традиционные синие свитера ждут своего часа на спинках стульев, и мы синхронно же тянемся к ним, собираясь посмотреть, что творится в гостиной.       Когда мы спускаемся вниз, скандал находится в самом разгаре. Не знаю, насколько в наши дни актуальна пьеса, в которой мне частично довелось отыграть, но одна фраза, произнесённая мистером Шекспиром, наверно, никогда не потеряет остроты. Та самая, которая о мире — театре, и людях — актёрах. Не стань Сара телеведущей, ей следовало бы всерьёз задуматься об актёрской карьере. Такой талант пропадает.       Она сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Пушистый белый свитер. Серёжки с прозрачными камнями. Волосы распущены — крупные локоны, уложенные набок. Держит в руке бокал с любимым красным и сверлит взглядом спину отца, наряжающего ёлку, установленную накануне общими усилиями, пока он не приехал.       Наш собственный театрик абсурда, зависший на одной избитой пьесе.       Моё внимание целиком приковано к ёлке. Взгляд скользит, оценивая готовый результат. Шарики, миниатюрные медвежата, разноцветные банты и семейная гордость — два кособоких домика, склеенных из частей набора «Сделай сам» давным-давно, когда нам с Элиасом было двенадцать лет. На двоих, естественно. Мы эти домики, признаться, терпеть не можем, потому что от одного взгляда на них глаза начинают кровоточить, но родственники продолжают вешать их на рождественское дерево с потрясающей настойчивостью. Возражения не принимаются. Обычно наши аргументы тонут в потоке бесконечных — это ваши первые игрушки, сделанные своими руками, они дороги нам, как память, вы были такими талантливыми тогда, а стали ещё талантливее.       Забавно, что с возрастом отношение к украшению ёлки меняется. В детстве это кажется чем-то волшебным, особым ритуалом для избранных. В шестнадцать — напрасной тратой времени и лишней вознёй. В тридцать пять и выше — возвращается ощущение родом из детства, и люди старшего поколения с удовольствием копаются в инее, гирляндах и игрушках, мечтая о чудесах и переменах. Ждут наступления волшебного часа, загадывают желания, готовят адвент-календари. С наслаждением смотрят старые добрые мультики, поддаваясь приступу сентиментальности. И украдкой смахивают слёзы, копаясь в историях прошлого, датированных временами их юности.       Помнится, мы тогда повесили эти домики из разноцветного картона на самую нижнюю ветку, а теперь они гордо красуются на верхушке дерева. Элиас тоже находит их взглядом и толкает меня локтем в бок, указывая кивком на обнаруженный трофей.       Я усмехаюсь. Получается довольно громко, и нас, наконец, замечают.       — О, а вот и мальчишки, — говорит отец, пристраивая игрушку на ёлку и подходя к нам.       — Привет, пап, — отвечаем хором.       По очереди обмениваемся с отцом рукопожатиями. По очереди же получаем порцию отцовских объятий с неизменным похлопыванием по спине.       — Ну, вы и вымахали, — удивляется он. — Совсем взрослые стали. Ещё немного, и я буду смотреть на вас снизу вверх, а не наоборот.       — Если бы ты уделял детям чуть больше внимания, ты бы знал, что им почти семнадцать, — закатывает глаза Сара, а в голосе её звучит неприкрытое раздражение. — Или ты считаешь, что они должны до сих пор ползать в памперсах, не взрослея, пока папочка не уделит им каплю внимания?       — Сара, я не хочу ссориться, — сдержанно отвечает отец, проводя рукой по волосам. — Давай не будем сейчас...       Честное слова, я бы не удивился, если бы у него появились внушительные залысины. Странно как раз то, что их, после столь продуктивного общения, нет.       Он чувствует себя неловко. Это заметно.       В глазах Элиаса мелькает тень жалости к нашему доброму, плюшевому, похожему на потерянного медвежонка отцу, о которого постоянно точат зубы, желая отшлифовать до блеска мастерство злословия.       — Конечно, ты не хочешь ссориться, — закипает Сара; ещё немного, и из ушей её повалит пар. — Естественно! Какой в этом смысл, если ты сам прекрасно знаешь, что проиграешься в пух и прах. Я тебя по всем фронтам сделаю, потому что ты — косноязычный придурок. Удивительно, как с таким характером и отношением к жизни умудрился пробиться в главные редакторы, а не разносишь до сих пор газеты, подрабатывая курьером. Но куда тебе в курьеры? Там нужны стальные нервы и такие же яйца, на случай, если клиенты попадутся придирчивые. А у тебя ни первого, ни второго никогда не было.       — Не знаю, как насчёт второго, и проверять желания нет. Но насчёт первого она ошибается. Уж что-что, а нервы у него из охренеть, какого прочного сплава, если он до сих пор ни разу её не ударил, — шепчет Элиас, вновь оказываясь за спиной, облокачиваясь на меня и по привычке устраивая подбородок на плече.       — Она бы затаскала его по судам, вымотала оставшиеся нервы и вытрясла кучу денег.       — А терпеть такое из года в год — нормально?       — Нет, но...       — Крайние меры, да, признаю. Был неправ. Бить не стоило, но зачем терпеть? Хочет нимб над головой и статус великомученика? Хоть бы прикрикнул на неё, что ли.       — Что-то из области фантастики.       — Да я о том же. У меня бы нервы сдали на раз.       — Они у тебя и так сдают, когда кто-то пытается диктовать тебе правила.       — Кто-то, кто рядом без году неделю, а уже возомнил себя любовью всей моей жизни. Наивность зашкаливает. Или самомнение. Как будто в мире всего одна девушка, и я не сделаю при случае рокировку. Но, знаешь, глядя на этот цирк, я всё чаще думаю, что не женюсь никогда, остановившись на варианте с любовницами. К чёрту все эти сомнительные радости семейной жизни.       — Сара, хватит капризничать, как ребёнок! — вмешивается в спор наших родителей, больше похожий на монолог Сары, Уна. — В конце концов, Юхан мой гость, а ты ведёшь себя неприлично.       Сара, услышав голос матери, поджимает губы.       — Уважение? — предполагает Элиас.       — Давление на жалость? — делаю свою ставку.       После вступления в противостояние Уны мама чаще всего использует два тактических хода. Один с упором на отсутствие уважения к её персоне, второй с постоянными напоминаниями о том, кто чей родственник по крови и кого, на самом деле, нужно поддерживать, а не смешивать с грязью.       Молчание тянется, напряжение растёт, мы гадаем, кто из нас прав. И оба проигрываем, потому что Сара, прихватив бокал, молча удаляется из гостиной, одарив все присутствующих фирменным презрительным взглядом.       Просто. Берёт. И. Молча. Уходит.       Заставляя нас, приготовившихся ко второму акту, в недоумении переглянуться.       Новаторский метод, использованный впервые.       Уна извиняется перед отцом, он понимающе улыбается и согласно кивает. А она удаляется. Вероятно, собирается вразумлять дочь, устроившую бунт, а-ля привет подростковым годам.       Говорят, чтобы увидеть, какой девушка станет в старости, нужно посмотреть на её мать. Может, с кем-то эта теория действительно работает, но когда речь заходит об Уне и Саре, она точно даст сбой.       Наши мама и бабушка вообще не похожи между собой. Ни внешне, ни в плане характера. Представить Сару, носящую свободные рубашки в клетку и потрёпанные джинсы вместо чего-то дорогого и стильного, практически нереально. Она скорее голышом по улице пройдёт, чем наденет это колхозное убожество, выдающее плебейское, а не аристократическое происхождение.       Когда бабушка или отец обнимают нас, они делают это в полную силу, а Сара так, чтобы не помять блузку. Она целует воздух у наших щёк, оставляя после себя холод, разбавленный ароматом горьковатого парфюма. И больше всего на свете она любит свой статус в обществе, а не своих детей.       Ходят слухи, что у неё среди сотрудников и прозвище соответствующее — снежная королева. Не знаю, насколько это правдиво, но приятнее думать, что она со всеми такая, а не только с нами. Иначе было бы обидно. Не смертельно, но неприятно.       На диване в гостиной стоит коробка с ёлочными игрушками. Точнее, с остатками их. Большая часть уже служит украшением. Элиас прихватывает красный шар в белой посыпке, имитирующей снег, за шёлковую петлю-крючок, подходит к ёлке и сосредоточенно пристраивает игрушку на ветку. Выражение лица, словно судьбу всего мира решает, а не занимается приятными праздничными хлопотами.       — Пап, — зовёт тихо.       — Да, Элиас? — откликается Юхан.       — Совет тебе от знатока женщин и опытного ловеласа, — говорит Элиас, приосаниваясь; прокашливается, прочищая горло, и с завидной уверенностью выдаёт: — Если однажды ты вдруг, — ну, вдруг, мало ли, как жизнь повернётся, — надумаешь вести под венец какую-нибудь милую, улыбчивую фрекен, не спеши хватать первую попавшуюся. Выбирай долго, тщательно, придирчиво, а не то боюсь, в очередной раз ошибёшься, и новая фру Линдберг вынесет тебе те мозги, которые не вынесла наша мама. Алистер к совету присоединяется. Да?       — Да, — подтверждаю я.       *       За шестнадцать с половиной лет своей жизни я успел перебрать в голове множество вариантов будущей профессии, не задерживаясь подолгу ни на одном из них.       Мне хотелось быть доктором, служить в полиции, путешествовать по всему миру, снимая о своих приключениях репортажи и публикуя в известных журналах путевые заметки. Хотелось попробовать себя в качестве писателя, что не продлилось долго, после — стать архитектором и работать с лицом города, шлифуя его и превращая в произведение искусства, а ещё — фотографом. Сначала всенепременно свадебным, запечатлевающим красивые истории любви и одни из самых счастливых моментов в жизни молодожёнов. Эта работа представлялась мне, если не сказочной, то, как минимум, приятной. Несколько месяцев, проведённых в качестве младшего ассистента на четверть ставки в агентстве, организующем фото и видеосъёмку, мою мечту знатно подкосило.       Когда интерес к портретной съёмке угас, на первый план вышли съёмки природы, и это увлечение в некоторой степени пересеклось с давними размышлениями о публикации записок, сделанных на полях.       Вернулось желание вести блог о путешествиях, сопровождаемые яркой и привлекательной визуальной составляющей, ознакомившись с которой, каждый прочитавший моментально чувствовал желание поехать туда, где успел побывать фотограф. А те, кто сорваться с места по определённым причинам возможности не имеет, чувствовали себя причастными к созданию фотоотчёта, как будто снимки, опубликованные в сети, дело не только моих рук, но их — тоже.       Утопия в чистом виде. Но мне хотелось. И я попытался, но очень скоро забросил это дело.       Не по причине отсутствия отклика и не потому, что выходило плохо, а то и очень плохо. Может, не намного лучше, чем у многих, но точно — не хуже. Я просто понял, что мне доставляет удовольствие сам процесс и полученные результаты, а не самолюбование и обсуждение маленьких, но приятных достижений.       Путевые заметки не увидели свет по той причине, что путешествовали мы не так уж часто, а писать постоянно о поездках из Стокгольма в Гётеборг и обратно было немного странно. Стабильно, но утомляюще, а люди, просматривающие блоги путешественников, предпочитают разнообразие. К тому же, всё большую популярность начали набирать не письменные заметки, а видео, снятое во время путешествий. Поскольку я никогда не питал любви к подобным штукам и не хотел светить лицом в сети, моя задумка приказала долго жить. Фотографии остались.       И даже если я не вспоминал о них в течение года, после возвращения в Гётеборг страсть к фотоохоте просыпалась с новой силой. Потому я не задерживался в доме надолго, пропадая целыми днями на улице и основательно пополняя свою коллекцию очередными сериями снимков спящей природы.       Казалось бы, в городе, снискавшем себе известность за счёт расположения здесь автомобильного завода Volvo, природа обязана страдать и бороться за существование, постоянно проигрывая в неравном бою. Как бы ни так. В реальности дела здесь обстоят гораздо оптимистичнее. Море парков, многочисленные леса, озёра, а ещё — в качестве бонуса — туманы и мистическая атмосфера, наталкивающая на мысли об ужастиках, которая прежде приводила меня в восторг.       После внесения определённых корректировок в моё мировоззрение она потеряла значительную часть очарования, но не оттолкнула.       Приятные воспоминания, связанные с этим городом и его лесами, перекрывали мерзкие события, которые мне довелось пережить.       Бродя по лесу здесь, я не испытывал и сотой доли сомнений, одолевавших меня во время пребывания в Стокгольме, где решение показаться в одиночестве на улицу приравнивалось к небольшому подвигу. Последний день перед отъездом был официально провозглашён днём длительных прогулок, и я, вооружившись камерой, предусмотрительно прихваченной из Стокгольма, отправился на поиски вдохновения, надеясь поймать в объектив десяток-другой застывших мгновений.       Под конец каникул в доме Уны установилась здоровая атмосфера. Юхан, проведя вместе с нами Рождество, уехал. Его отсутствие благотворно сказалось на мамином настроении, стихли скандалы, вернулась тишина и спокойствие. Сара не упустила возможности напомнить матери о предательстве, но поскольку Уна обвинение проигнорировала, новый скандал так и не разгорелся.       Стоит отметить немаловажную особенность.       Здесь время течёт иначе.       На самом деле, конечно, нет, всего лишь эффект иного восприятия. Оно идёт так же, но кажется, что и дни, и ночи в крепости гётов бесконечные. Даже то, что темнота рано опускается на город, нисколько не раздражает. Не подгоняет и не заставляет думать, сколько дел нужно было сделать, но руки так и не дошли.       Время тянется, тянется и ещё раз тянется, чтобы сорваться на стремительный бег в крайний день.       День, когда мы снова занимаемся с вечера сбором вещей, а следующим утром последний раз в уходящем году завтракаем в компании Уны, получаем поцелуй в щёку на прощание. Садимся в машину и шесть часов проводим в дороге, вливаясь с потоком машин в привычное окружение и привычную же жизнь.       В этот раз мне совсем не хочется уезжать, потому что здесь мои страхи, временно поставленные на паузу, практически исчезают, руки и ноги перестают замерзать, ледяной покров не сковывает тело даже после длительного пребывания на свежем воздухе. Самое главное — по улицам не разгуливает свободно человек, желающий разделаться со мной любой ценой.       Мысли об этом человеке за время пребывания в бабушкином доме посещают меня всего лишь однажды, накануне. Да и то — потому, что я, копаясь в чемодане, нащупываю под слоем сложенной аккуратной стопочкой одежды что-то плотное. И только вытащив вещь на свет, понимаю, что это. Та самая маска кролика, утерянная им в коридоре школы.       Не знаю, зачем забрал её себе после спектакля.       Не знаю, зачем храню, а тем более — таскаю за собой повсюду.       Не знаю, зачем прикладываю её к своему лицу.       Или знаю?       Если однажды мне удалось влезть в шкуру Маркуса, смогу ли я перенестись в тело этого человека? Быть может? Может быть.       Последнее делаю, слыша, как открывается дверь. И, не отнимая маски от лица, поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто пришёл.       Поразительный эффект.       Пальцы разжимаются. Кружка выпадает из рук, превращаясь в десятки осколков, лежащих в растекающейся по полу тёмной луже. Белые крошки на чёрном фоне. Но Элиас не торопится собирать кусочки фарфора, не спешит вытирать кофе. Он застывает на месте.       Неподвижен. Прямо как я во время спектакля.       Я поднимаю взгляд и успеваю отметить бледное, как сама смерть, лицо близнеца, прежде чем он, стремительно закатив глаза, падает в обморок.