Призрачные мальчики

      Толкнув калитку, иду по знакомой, хорошо протоптанной дорожке. С этого момента лично для меня начинается обратный отсчёт времени. Уже завтра нас ожидает дорога домой.       Пока, Гётеборг.       Привет, Стокгольм. Как ни странно, я совсем за тобой не соскучился. Элиас, судя по всему, тоже.       Он быстро приходит в себя после обморока, смотрит в стену, проводит пальцами по тонкой полоске кружев, украшающих наволочку, но заговаривать со мной не торопится. Я сижу рядом с его кроватью, с книгой в руках. Образцовый медбрат Алистер. Смотрите-ка, моя мечта о медицине исполнилась, пусть и получила своеобразное воплощение.       Наготове нашатырный спирт, наготове стакан с водой.       Я жду, когда к брату вернётся желание разговаривать, но он продолжает хранить молчание, и напряжение звенит в воздухе, словно стайка назойливых комаров. Гудит, как электричество в проводах. Несётся по крови, подобно пузырькам в шампанском, правда, дарит не лёгкое состояние эйфории, а очередную порцию страха.       — Если бы я понял, что за маской скрываешься ты, придушил бы за такие штучки, — произносит Элиас, оставив кружева в покое.       Я захлопываю книгу и откладываю её в сторону. Сам выпиваю всю воду в два глотка. Фигов спасатель.       — Зачем ты привёз её сюда? — спрашивает Элиас, присаживаясь на кровати и потирая шею.       Оттягивает и без того свободный воротничок рубашки, дышит ртом — жадно глотает воздух, словно его не хватает.       — Само собой получилось, — отвечаю честно.       — Как это? — усмехается Элиас.       — Положил в чемодан на автомате, но не стал вытаскивать. Спроси, почему, и я не отвечу. Этот вопрос и меня волнует, но оно... само.       — С тех пор, как ты нашёл эту маску, она мне постоянно снится, — признаётся Элиас. — Не сама по себе. Некий человек в маске кролика, пытающийся меня задушить. У тебя такого не было?       — Нет.       У меня были кролик, тигр и обезьяна, избившие и частично порезавшие свою лабораторную мышь не во сне, а наяву. Зачем мне ещё и сны?       — А мне с завидной частотой показательные выступления устраивает, — усмехается Элиас, но смех получается неестественный, больше показной, нежели искренний. — Фу, дрянь.       Ещё какая.       Шатаясь в одиночестве по городу, я пытаюсь избавиться от мыслей об этом разговоре. Позволить им выветриться. Выстудить пронизывающими северными ветрами, вымыть чистым снегом. Растворить, размыть. Закрасить новыми яркими впечатлениями. Но вместо этого постоянно возвращаюсь к откровенным признаниям Элиаса.       Я вижу чужие смерти. Он в моих снах не появлялся. И я хочу верить, что не появится никогда, что эти мысли — игра его воображения, что-то вроде отголосков моего сознания, прозвучавших в его голове. Мистическая связь близнецов, о которой он любит периодически вспоминать, и которую я, несмотря ни на что, продолжаю считать антинаучной ерундой.       Когда я подхожу к дому, из-за угла выходит Элиас, сжимающий что-то в руке. Присматриваюсь. Садовая лопатка, немного запачканная землёй. Что можно делать в саду зимой, когда земля промерзает, и возиться в ней — то ещё удовольствие? По большей части, крайне сомнительное.       Он тоже замечает меня.       — Хэй, блудный сын вернулся в родные пенаты. Мы тебя потеряли, ещё немного, и начали бы бить тревогу, названивая в службу спасения и умоляя о помощи.       — Прогулялся немного, — говорю, пряча ладони в карманы. — А ты чем занимался?       Он вертит в руках лопатку, и при ближайшем рассмотрении я замечаю на ней не только налипшие комочки земли, но и прелую стружку.       — Проводил небольшую похоронную процессию, — произносит, покусывая щёку изнутри. — Нашёл перед домом мёртвую птицу с оторванными крыльями. Не знаю, как она сюда попала. Может, соседские коты потрепали, но есть не стали.       — Птицу? — эхом повторяю я.       Выходит глухо, потерянно.       Перед глазами — раскрытые ладони и замёрзшее тельце в окровавленных перьях. Перед глазами — экран смартфона, на котором появляются с минимальным интервалом два сообщения. Вопрос и ответ, связанные с жизнью кролика Рождера, которого подставили все-все-все.       — Воробей, кажется. Может, синица, не разглядывал, — отмахивается Элиас, не замечая моей реакции на безобидное замечание. — Мама первая на него наткнулась и закатила истерику. Убери эту гадость немедленно! Сейчас же убери. Я и убрал. Времени, правда, потратить пришлось немало. Копаться в земле при десяти градусах мороза не лучшая идея. Обычная лопата её не берёт, пришлось выдалбливать лунку садовой лопаткой.       Он наклоняется, зачёрпывает пригоршню снега, проводит ею по металлической поверхности. Грязный снег падает на дорожку.       Я вжимаю ногти в ладонь, чувствую, что ещё чуть-чуть, и начну не просто давить, а сдирать кожу.       — А говорят, что у птиц беззаботная жизнь, — зачем-то лезу в дебри как-бы-философии, которой никто не просит. — Прыгай себе по веткам день-деньской, чирикай, вей гнезда, высиживай птенцов и горя не знай. Многие забывают о том, что любую чирикающую птичку в любой момент может разорвать кошка.       Или тигр.       Или какой-нибудь ублюдок, скрывающийся за маской благородного животного.       — Люди вообще много чего говорят, — Элиас пристраивает лопатку в ящике с мелким садовым инвентарём, отряхивает руки и натягивает перчатки, — но далеко не всё из сказанного оказывается правдой. Говорить-то можно, что угодно. Было бы желание, а оно у многих бывает.       — Не поспоришь, — соглашаюсь, с тоской вглядываясь в темноту.       Завтра. Уже завтра.       И всё по кругу.       Страхи, сны, постоянное напряжение и ожидание удара, нанесённого исподтишка. Человек, однажды беспрепятственно проникший в гимназию, не побоявшийся пробраться за сцену незадолго до спектакля, знающий о наличии тайных ходов и успешно покинувший место преступления, наверняка решится повторить свой трюк ещё ни раз. Или раз, если вторая попытка избавиться от помех выйдет удачнее первой.       Потеря маски — не беда, купит ещё одну. Беда в том, что теперь мне нужно быть аккуратнее в разы. Ужесточить персональные правила поведения в обществе. Не оставаться в пустых коридорах, не ходить по школе в одиночестве, не задерживаться на перекрёстках, не зевать, стоя на лестнице, — иначе есть риск полететь оттуда. Но не подняться ввысь, подобно птицам, а остаться лежать у подножия с переломанной шеей. В лучшем случае с другими переломами, не приводящими к летальному исходу, и повторным сотрясением мозга.       Если отпустить всё и забыть, исход ситуации предскажет даже младенец.       Die happy, Алистер. Если повезёт.       Такой вот финал.       — Чего такой смурной? — интересуется Элиас, осторожно потянув концы шарфа и привлекая внимание.       — Думаю о дне грядущем, — усмехаюсь, сбивая с подошв снег. — И о тех сюрпризах, что он готовит для меня.       Темнота надвигается семимильными шагами. Догорают на горизонте последние солнечные лучи, и я сильнее прежнего впиваюсь ногтями в ладонь.       Смерть приходит с темнотой. Смерть таится в ней.       — Прогуляемся? — предлагает Элиас.       — Я только вернулся, — напоминаю.       — Вместе, Ал, — с укоризной замечает он, как будто я не понимаю очевидного. — Поболтаем о том, о сём...       — О человеке-кролике? — задаю вопрос в лоб.       — И о нём тоже, — соглашается Элиас, убирая волосы под капюшон. — У меня он весь день из головы не выходит. Так, что? Идём? Нет?       Вместо ответа протягиваю ему руку.       Он сжимает её. Вдвоём спускаемся по ступенькам и выходим по дорожке — не из жёлтого кирпича — на улицу. Идём наугад, не имея определённой целей, не обговаривая, куда придём в конечном итоге. Просто вперёд. Главное, что держимся за руки, как в далёком детстве.       Перед глазами слайды прошлого, нисколько не поблекшие от времени. Жаль, что Элиас оставил лопатку в ящике, она пригодилась бы для полного сходства, и день сегодняшний стал бы точной копией дня десятилетней давности. За исключением погоды. Тогда на дворе стояло лето, и мы, сжимая в руках пластиковые совочки, шли на общую игровую площадку — отвоёвывать нашу песочницу. История о разрушенном замке, построенном из песка, рыцаре с оторванной головой и шёлковой ленточке, втоптанной в грязь. И ещё, о девочке Соне, которую мы когда-то обещали защитить общими усилиями, после того, как друг её бесславно сбежал с поля боя, заметив, как его игрушечному рыцарю переломили шею, словно спичку.       Мы шли так, взявшись за руки, в школу, представлявшуюся нам враждебным королевством, в котором все будут обязательно настроены против нас. Мы шли так ещё много-много раз.       Идём сейчас, когда за нашими спинами догорает закат и расправляет крылья ночь. Самопровозглашённая суперкоманда.       Мы долго идём в молчании, слушая, как хрустит под ногами снежный наст. Доходим до конца улицы, спускаемся вниз, не задумываясь о том, что нормальный, здравомыслящий человек при такой темноте в лес не сунется. Похоже, знакомство с некоторыми представителями рода человеческого способствовало атрофии у нас обоих чувства самосохранения. Наверное, это не удивительно, а вполне закономерно.       Страх не делает из нас других людей, но он всегда ставит перед выбором, заставляя принимать решение. И здесь немного вариантов. Либо сойти с ума и всю жизнь прятаться в тени, вздрагивая от малейшего шороха, либо устать бояться и, наплевав на всевозможные преграды, продолжать двигаться вперёд.       Синяя или красная, Нео?       — Может, всё-таки скажем кому-нибудь из взрослых?       — Кому? — откликается Элиас. — Маме? Папе? Может, Уне? Первая не станет слушать, а если всё-таки выслушает, первым делом засунет нас на приём к своему обожаемому алкодоктору, который чужие проблемы не решает, зато деньги виртуозно тянуть научился. Старается, чтобы иметь возможность спиртовать мозги. Свои, конечно, а не чужие. Отец тоже тот ещё скептик. Ему твои видения ничего не докажут, он скажет, что у нас богатое воображение, и нам нужно найти способ для самовыражения. А Уна... Ты, правда, хочешь втянуть её в это? Не думаю, что это хорошая мысль. Опять же, у нас нет никаких доказательств.       — А маска?       — Маска, как маска. Ты можешь как-то доказать, что она принадлежала человеку, когда-то напавшему на тебя? Она ведь не эксклюзивная, не штучный товар. На Хэллоуин такие тысячами расходятся — праздничный костюм для ленивых. Рассказ о моих снах — тоже на доказательство не тянет. Припишут детскую травму и снова отправят на приём в кабинет любителя приложиться к бутылке. Потому не вариант.       — А молчание — вариант?       — Нет. Но и крик о помощи, учитывая наше окружение — дохлый номер. Это будет крик в стену. Его никто не услышит. Больше того, даже не попытаются услышать.       Вдоль дороги, быстрым шагом, постепенно приближаясь к нашей любимой поляне, скрытой среди деревьев. Идти недолго, а прогулка того стоит. Место живописное, скрытое от посторонних глаз. Обнаружить его не так просто, но, если это случится, привязываешься всей душой, искренне влюбляясь в пейзажи, которые не создать самому, как ни старайся. Мы приходили сюда каждый раз, когда приезжали к бабушке, а в этот раз едва не нарушили традицию, вспомнив о тайном месте в последний момент.       Проходим между деревьев, раздвигая ветви и не боясь их хлёстких ударов. И в темноте, по привычке, получается увернуться.       Вопреки ожиданиям, мы не останавливаемся на знакомой поляне, а продолжаем двигаться дальше. Элиаса тянет на подвиги, он жаждет добраться до озера, расположенного в самом сердце леса. Но вместо того, чтобы идти по дороге, предпочитает продираться сквозь чащу. Проверка на вшивость, тест на бесстрашие. Надежда на медаль за безрассудство.       До озера не доходим, застывая на месте, когда замечаем кое-что такое, что прикладывает меня сильнее веток. И не по лицу, а по голове, со всей силы.       Перед нами, как на ладони, то самое строение из моего видения. Подмёрзшие острые листья плюща, шиповник, оплетающий стены — россыпь красных ягод, которые я вижу, направляя свет фонарика в сторону старой, заброшенной беседки.       Элиас изумлённо присвистывает.       — Ух ты! Какая красота здесь была всё это время, а мы и не знали.       — Не знали, — повторяю, включая фонарик на полную мощность и подходя ближе.       Осторожно поднимаюсь по ступенькам, слушая гулкий стук сердца. Лучше бы нам не знать о существовании этого места никогда.       Второй — после случая с мёртвой птицей — нокаут за столь короткий промежуток времени.       Фактически, я здесь впервые, но, на самом деле, мне знакомо всё, вплоть до мелочей. Для полного сходства не хватает совсем немного. Пары штрихов. Жука, пробегающего по деревянному полу, и капель крови, стекающих с острых кончиков каждого листа.       Непривычный резкий звук заставляет меня вздрогнуть.       — Сообщение. Я сегодня сменил сигнал оповещения, — говорит Элиас, вытаскивая из кармана смартфон, тут же хмурится и шипит сквозь зубы:       — Достала.       После чего, не раздумывая, окончательно его выключает.       — Флора?       — Да. Чёрт, она меня заколебала! — возмущается Элиас. — Ни дня не прошло, чтобы не написала, а мне не о чем с ней разговаривать. Я ещё тогда всё высказал, каждый день повторять не хочу. Я не попугай и не заевшая пластинка.       Правда. Его телефон постоянно напоминает о себе в течение недели, проведённой здесь. Раскаляется от сообщений и десятков непринятых звонков. После каждого нового у Элиаса всё больше недовольства на лице, а в душе поднимается буря.       Ни одна из его бывших и потенциальных новых подружек не была настолько настойчивой, как Флора. У неё и в отношениях проявляется журналистская привычка — доводить объект интереса до состояния белого каления.       — Ты так и не рассказал, — напоминаю о давнем обещании, устраиваясь прямо на полу, раз уж скамеек здесь не предусмотрено. — Настроения подходящего не было? Вряд ли забыл, учитывая, с какой частотой тебе обо всём напоминают.       Здесь удивительно чисто. Почти стерильно. Кажется, не такая уж заброшенная эта беседка. Те, кто сюда наведывается, следят за порядком. Ни окурков, ни пустых бутылок, ни мусора.       Неплохое место для романтического свидания. Для тех, кто в своё время увлекался вампирской мелодрамой в нескольких частях — идеальное. Вот только спутник по деревьям прыгать не будет.       — Да нечего рассказывать, — говорит Элиас, опираясь на пол обеими ладонями, запрокидывая голову и глядя в небо.       Он сидит на ступеньках, я лежу на полу, то выключая, то включая фонарик, и направляя свет себе в лицо.       — Поэтому тебе пишут каждый день с таким упорством?       Свет. Темнота.       Темнота. Свет.       Либо одно, либо другое.       Третьего не дано.       — Мисс «Черничный маффин» даст тебе быстрее, чем Флора — мне, — усмехается он. — В этом вся проблема. Больше никаких. Только в этом. Ну, ещё в том, что малышка Аннет, в отличие от некоторых не парит мозги своими архаичными принципами. И ещё она отлично облизывает горлышко у пивных бутылок во время высокоинтеллектуальных разговоров о музыке, проходящих у барной стойки.       — Только горлышко? — уточняю. — Только у пивных бутылок? Серьёзно? Ты не забыл упомянуть важные слова, вроде «ширинка» или...       Он прижимает ладонь к моему рту, запрещая продолжать перечисление.       — Фак, ты меня раскусил.       Судя по голосу, о случившемся он не жалеет. Отбирает у меня фонарик и откладывает его в сторону. Клацанье кнопки в качестве музыкального сопровождения близнеца не устраивает.       Что ж. Нет, так нет.       Я закрываю глаза, ожидая продолжения рассказа.       — Значит, что-то было?       — Да было, было. Тебе об этом любой расскажет, если спросишь. Она мне отсосала в ванной, исполнив давнее обещание. Остаток вечера мы провели вместе. Пару раз целовались на глазах у остальных гостей. Флора наслышана о первом, второе видела сама. Случившееся мы не обсуждали, всё прошло по принципу: «Давай расстанемся? Давай!». Предложила она, я с радостью поддержал начинание, всё равно давно рассматривал этот вариант. Она считает, что я поступил подло, а потому...       *       Всё происходит за какие-то доли секунды. Голос становится тише, а потом и вовсе смолкает, словно нас отделяет друг от друга глухая стена, а не пара сантиметров открытого пространства.       Я чувствую, как что-то прижимает меня к полу, раскатывая по нему.       Знакомая белизна, обжигающая сетчатку, затапливает пространство беседки.       Кто бы ты ни был...       Беги отсюда.       Беги, не оглядываясь.       Беги, пока не поздно.       Откуда — отсюда?       Скажите, и я с радостью убегу. Куда бежать тому, кто не знает, где он находится, и каким образом его занесло в незнакомое место?       Тому, кто стоит в отдалении, — при условии, что там действительно кто-то есть — наблюдая за происходящим со стороны, может показаться, что юноша, одетый в зелёную старомодную куртку, устал и прилёг отдохнуть, выбрав для этого не самое подходящее место. У тех, кто находится поблизости, сложится иное впечатление — в их сознании не промелькнёт ни единой мысли о безмятежности и умиротворении.       Юноша лежит на полу старой заброшенной беседки, увитой плющом и тонкими колючими стеблями некогда мелких вьющихся роз, постепенно переродившихся в шиповник.       Длинные светлые волосы юноши, не стянутые резинкой, раскинуты ореолом вокруг головы. На коже, приобретшей в данный момент болезненный сероватый оттенок, выступает испарина, губы сжаты в ниточку, глаза закрыты.       От него веет неестественным холодом, наталкивающим на мысли о покойниках. Юношу действительно легко принять за мертвеца, если бы не пара нюансов. Его ресницы подрагивают, а из носа вытекает, расчерчивая надвое нижнюю половину лица, струйка крови. Пугающе яркая, как будто нарисованная, нанесённая тонкой кистью — идеально ровная. Она затекает в уголок рта, окрашивая бледные губы карминным цветом, струится по подбородку, стремительно подбираясь к воротничку рубашки.       Придвинувшись ближе, можно разглядеть сеточку капилляров, проступающих под кожей опущенных век.       Ему что-то рассказывают, но он ничего не слышит.       Я пристально слежу за этим юношей со стороны.       Этот юноша я сам.       Я здесь, вместе с тем — где-то далеко. Под ногами не хрустит снег, под ними строительный мусор. Незнакомое место, в котором я ориентируюсь с трудом, оглядываюсь по сторонам. Старое, полуразрушенное строение на окраине города. Одно из тех зданий, что так часто светятся в криминальной хронике, фигурируя в качестве места совершения преступления.       Мне хочется вырваться отсюда, но я не вижу выхода.       Пустые провалы окон и бывшие дверные проёмы закрываются плотной кирпичной стеной, стоит заметить их и попытаться вырваться из каменной клетки.       Я бреду вперёд. Не сам. Меня несёт туда неведомая сила. Быть может, та самая, что прежде советовала бежать, пока не поздно.       Теперь совет не в кассу. Уже поздно.       Слышу каркающий смех человека, упивающегося чужими страданиями. Слышу всхлипывания.       Глаза выхватывают из темноты отдельные фрагменты картины. Бледное лицо. Повязка на глазах. Слёзы, стекающие по щекам. Разбитые губы. Корка запёкшейся крови. Кончик ножа прижимается к коже, надавливая.       — Маргаритка не умирает, — шепчет приглушённый голос. — Маргаритка не умирает.       Верёвка на шее затягивается сильнее прежнего, вздёргивая вверх. Носок ботинка ударяет по коленной чашечке, и жертва снова падает к ногам мучителя.       — Нет, нет, нет. Пожалуйста, нет, — умоляет девушка.       Маргаритка не умирает...       Беги отсюда, советует внутренний голос.       Да, это будет правильное решение, самое безопасное, соглашаюсь с ним в глубине души. Но вместо того, чтобы сорваться с места, сбежать и забиться в самый тёмный угол, не привлекая к себе лишнего внимания, делаю шаг вперёд.       *       — Алистер, пожалуйста, очнись, — шепчет Элиас.       Его ладонь неуверенно скользит по моей шее, нащупывая пульс. Голос звучит глухо и отчаянно.       — Ал, хватит. Нам пора возвращаться. Алистер...       Медленно открываю глаза. Не могу увидеть себя со стороны, но отчего-то уверен, что мой взгляд сейчас пугающе-безразличный, как будто невидящий.       Осторожно, стараясь не делать лишних движений, отказавшись от помощи, меняю положение. Сажусь и потираю переносицу, стараясь избавиться от невыносимого давящего ощущения. В голове шумит, уши закладывает. В висках пульсируют, ставшие родными, но по-прежнему нелюбимые отголоски боли, всё перед глазами затянуто алым маревом.       Где я только что побывал? Что я только что видел?       Мне нужна вода, чтобы промочить горло и умыться. Нужна, но её нет, а жрать снег я не стану, будь он хоть грязным, хоть девственно-чистым на вид. Умыться сойдёт.       Облизываю пересохшие губы. Угол рта липкий. У этой липкости такой же до боли знакомый привкус соли и железа. Презрительно кривлюсь и сплёвываю прямо на пол беседки.       Состояние постепенно приходит в норму. Слишком медленно, с черепашьей скоростью.       Изображения перестают наслаиваться друг на друга, марево рассеивается. Всё, что я вижу, обретает привычные цвета.       Почти как в тот раз, на школьном дворе. С небольшими поправками на время года. Вместо пожухлой травы плотный снежный покров. Доски всё те же, когда-то серые, а теперь серые только местами. И листики плюща в ледяной глазировке.       Достаю из кармана платок, загребаю им снег и прикладываю к уголку рта.       Не сомневаюсь, что близнеца раздирает на части любопытство, смешанное с ужасом в неравных пропорциях, но он хранит молчание. Я ему искренне благодарен за то, что он не налетает, словно коршун, и не забрасывает вопросами в надежде получить моментальный ответ.       Сказать мне, по сути, нечего.       — Где ты был сейчас? — спрашивает Элиас, склоняясь надо мной.       — Где-то, — отвечаю пространно.       — Видел что-нибудь?       — То, что видеть не хотел.       Я складываю ладони лодочкой и дышу на них, стараясь согреться.       Кристаллы льда под кожей. Иней на губах и на ресницах. Мальчик с холодным сердцем, попавший в плен снежной королевы, складывающий ключевое слово из осколков.       Я мог бы быть им, но, увы мне.       В моих мыслях не ледяная вечность, в моих мыслях, тёплая, горячая кровь, льющаяся по желанию какого-то психопата, преследующего неведомые цели. Я не знаю, чего он добивается. И знать не хочу, но жизнь с моими пожеланиями не считается.       — Это связано со мной?       — Нет.       Тихий шорох заставляет отвлечься. Удивиться сильнее сложно, но мне удаётся это сделать.       Схватив жука, бегущего по доскам, сажаю его на раскрытую ладонь. Жук замирает. Он такой же холодный, как мои руки. Неживой какой-то, пусть и бежал по доскам несколько минут назад. Сдавливаю сильнее, и панцирь трещит под пальцами, проминаясь. Брезгливо поморщившись, отбрасываю мёртвое насекомое.       Чувствую себя таким же беззащитным, каким был этот жук, прежде чем погиб. Крепкая на первый взгляд броня раскалывается за считанные секунды. Сейчас можно бежать по доскам, шустро перебирая лапками, а, спустя пару мгновений, всё закончится, и единственное, что я успею, прежде чем меня прикончат — беспомощно подрыгать лапками в воздухе.       Практически наяву ощущаю, как невидимые руки касаются моих рёбер, сдавливая, сминая. Слышу, как трещат кости, и зову на помощь, захлёбываясь собственным криком. Чувствую боль в вывернутых запястьях и в располосованной щеке. Пытаюсь бороться, но остановить того, кто это делает, не могу.       Это было в моей жизни, верно? Да. Это уже было.       Всего лишь обрывки видений, посещающие меня и напоминающие брошенную бездомной собаке косточку. Глотай предложенную подачку. Будь благодарен за то, что имеешь. Радуйся малому. Не забывай считать. Раз, два. Раз, два. Раз, два, три. Близится конец игры.       Кто-нибудь, скажите, когда же это безумие закончится?