Призрачные мальчики

      Несмотря на то, что Рождество осталось позади, праздничная лихорадка не сбавляет обороты. По радио всё ещё звучат поздравления, а львиную долю музыкальных композиций, мелькающих в эфире, составляют с детства знакомые песни, играющие в режиме нон-стоп. В настоящий момент в салоне автомобиля звучит классика в исполнении группы «ABBA», желающих всем счастливого нового года, а до того пели «Jingle Bells». За время праздников мне довелось услышать эти песни столько раз, что, кажется, они продолжат преследовать меня и после того, как мама, устав от одних и тех же композиций, выключит радио, позволив насладиться тишиной.       Элиас без особого воодушевления листает журнал, изредка отвлекаясь и обмахиваясь им, словно веером. Не потому, что ему жарко. Ему просто нечем себя занять, и он изнывает от тоски. А телефон по-прежнему выключен. Элиас принял стратегическое решение — не включать его до начала первого учебного дня. Когда мы снова переступим школьный порог, Элиас снова появится в сети, а пока что он пытается отдохнуть от всего и от всех.       Счастливого нового года.       На самом деле, я ничего не имею против традиций. Некоторые из них мне нравятся. Но иногда я ловлю себя на мысли о том, что шведы в плане празднования — очень консервативны. У них всегда одни и те же песни, одни и те мультики, одни и те же блюда на праздничном столе, одни и те же маленькие ритуалы. Многие воспринимают это, как должное, наслаждаются и не видят ничего удивительного в следовании по проторённой дороге.       Да, со мной можно не согласиться и поспорить. Да, я тоже следую семейным традициям. Да, я тоже каждый год устраиваюсь перед телевизором с чашкой карамельного попкорна, ожидая появления на экранах утиного семейства. Но иногда мне хочется какого-то разнообразия.       Сложно сказать, что омрачает отдых в этом году — то ли мысли о возвращении и необходимости встретиться лицом к лицу с проблемами, то ли осознание, что все наши праздники проходят одинаково, и я перестал считать их праздниками...       Ладно, глупый вопрос. Понятно, что второе неспособно затмить первое, при всём желании.       Факт остаётся фактом. Я не чувствую никакой радости. Я полностью раздавлен, как тот жук, чей панцирь смяли мои пальцы.       Сбоку раздаётся шелест. Скосив глаза, смотрю на ворох разноцветных глянцевых страниц.       — С ума сойти, — говорит Элиас, — какое потрясающе информативное издание. На его страницах собраны самые важные новости, какие только можно отыскать. Кто-то женился в ушедшем году. Кто-то развёлся. Кто-то выпустил дебютный альбом. Кто-то объявил о завершении музыкальной карьеры. Безумно интересно. Это именно те итоги года, которые обязан знать каждый уважающий себя человек.       Сарказм можно резать ножом.       Элиас подбрасывает журнал в воздух, ловит и снова начинает листать высокоинтеллектуальное чтиво.       Я усмехаюсь, перехватываю полы куртки одной рукой, второй провожу по оконному стеклу и сползаю по сидению. Логично было бы поддержать разговор, попытавшись отвлечься, но сказать совершенно нечего.       Все мои мысли напрямую связаны с происшествием в заброшенной беседке и видением очередного нападения. Пытаюсь связать все ниточки воедино, жажду отыскать ответ: кого мне довелось увидеть и услышать вчера вечером.       Я думал, что продолжение последует ночью, но ошибся.       Снов не было — лишь бескрайняя чернота.       Элиас подхватил бы начинание и обсудил мой спонтанный побег в неизвестность. Без восторга, но с интересом. Единственное, что нас останавливает — присутствие рядом Сары, которая, конечно же, ничего не знает. Ни о чём не догадывается. И хочется верить, не узнает никогда, поскольку узнать обо всём ей доведётся разве что из криминальной хроники.       — Позвать вашего отца на праздники было глупой идеей, — произносит Сара, приглушая громкость. — Каждый год я прошу Уну пощадить мои нервы, и каждый год она игнорирует просьбы. Если однажды ваш папаша притащит на праздник свою новую шлюху, мамочка заставит меня улыбаться и говорить ей только приятные вещи. И сама примет её, как родную.       — Были прецеденты? — спрашивает Элиас, отрываясь от журнала.       — Нет, — бросает Сара. — Но я не исключаю такой возможности.       — Если ты повторно выйдешь замуж, Уна и твоего нового мужа примет, как родного.       — Это разные вещи, дорогой, — Сара смотрит на нас, перехватывая отражение в зеркале заднего вида. — Так и должно быть вообще-то. Потому что я её дочь, а Юхан — пустое место. Но считаться приходится с его мнением. И терпеть его присутствие. Неужели ты тоже на его стороне? Уна дурно влияет на вас.       — Зачем ты выходила за него замуж? — Элиас внезапно задаёт довольно каверзный вопрос.       Подозреваю, начиная разговор, мама рассчитывала на другой эффект — хотела поддержки со стороны детей, а получила молчание от одного и осуждение от второго. Очередное представление королевы драмы не удалось, провалившись с треском.       — Что, прости?       — Зачем ты выходила за него замуж? — повторяет Элиас. — Ну, если он действительно пустое место, ничего собой не представляет, ничтожество, какое поискать, и всё то, что ты обычно о нём говоришь. Зачем ты приняла его предложение, зачем спала с ним, зачем родила от него? Зачем унижала себя отношениями с ним?       — Элиас!       — Да, мама? — сахарный тон, чистая патока и едкая ухмылочка в дополнение.       Схлестнулись два титана.       — Закрой рот, — советует Сара и включает музыку громче прежнего.       Элиас хмыкает и возвращается к журналу.       Дубль второй. Рождественские песни, радиоспектакли о муми-троллях, чтение истории авторства Чарльза Диккенса. Шелестящие страницы сбоку.       Я развлекаюсь чтением и подсчётом дорожных указателей, загибаю пальцы, увидев очередной знак. Чем бы дитя ни тешилось, а лишь бы от скуки не вешалось.       Прикрываю глаза на мгновение, устав от постоянной стремительной смены картинок, и не замечаю, как проваливаюсь в сон. Вероятно, побочный эффект. Эмоциональная усталость, затягивающая меня и укрывающая невесомой чёрной пеленой.       Маргаритка не умирает.       Это заброшенное здание.       Голос. Нож. Маска.       Обломки строительного мусора под ногами, куски кирпичей, прогнившие доски, торчащая арматура. Следы пожара. И стены, и пол здесь покрыты толстым слоем копоти. К прежним запахам примешивается острый запах гари. Комнаты пусты, лестница разрушена полностью. Забраться на второй этаж здесь поможет лишь сила мысли или многолетняя акробатическая практика. Декорации, достойные фильмов ужасов. Таких в любом городе предостаточно. Тёмные места, где творятся не менее тёмные дела.       Голос, как приговор.       — Попалась.       У обладателя голоса безумная улыбка. Её невозможно разглядеть под маской, но я чувствую, как ползут вверх уголки его губ. Вижу складной нож в руке, слышу щелчок, с которым появляется лезвие.       Девушка, попавшая в ловушку, отползает назад до тех пор, пока не прижимается спиной к стене. Человек в пластиковой маске садится на корточки, и нож вонзается в стену, прямо рядом с головой девушки.       — Передай своему мальчику привет от меня, — шепчет с нежностью. — Большой и пламенный.       Девушка захлёбывается слезами. Губы подрагивают.       — Он не...       Договорить не успевает. Удар заставляет её замолчать, из лопнувшей губы течёт кровь. По подбородку, по шее, пачкая одежду. Размытый силуэт обретает чёткие линии. Туман, затянувший обоих, испаряется, и я ясно вижу лицо, прежде напоминавшее отражение в запотевшем зеркале. Маленькая родинка на подбородке, бархотка на шее. Волосы, подстриженные в стиле киношной Матильды.       Может ли это быть правдой? Может.       Маргаритка не умрёт.       Привет для Элиаса. Почему-то для него, а не для меня. Плата за предупреждающий крик и моё спасение во время спектакля? Да. Иного объяснения нет. Кроме этого ему не за что выставить счёт.       Большой и пламенный привет.       Обожжённые пальцы, обломанные до мяса ногти, разбитые губы, разорванный ворот футболки, следы от верёвки на шее и покрасневшее пятно последнего — самого запоминающегося и самого болезненного — ожога на ключице. Разодранные руки, разбитые колени, царапина, оставленная лезвием ножа.       Флора лежит на полу в крови, слезах и грязи.       Тишина сменяется издевательским смехом.       — Было весело, цветочек.       Её мучитель поднимается на ноги и уходит.       Что он говорит дальше — не разобрать. Впереди — снова — только густая чернота, но теперь она не приглашает погрузиться в неё — выбрасывает из плена воспоминаний.       Глаза закрываются, и не остаётся ничего, кроме боли и слёз.       Я снимаю с головы Флоры капюшон, убираю волосы от лица. Она по-прежнему меня не видит, смотрит куда-то мимо, а я протягиваю руку и провожу пальцем вдоль линии роста её ресниц, ощущая влагу.       — Не плачь, — говорю, сомневаясь, что меня услышат, и попутно признавая, что я отвратительный утешитель, не способный подыскать нужные слова. — Я найду его. Я узнаю, кто это сделал, и он поплатится.       Флора размыкает разбитые губы. Силится что-то сказать. Голос сорван. Каждое действие даётся ей с трудом.       — Алистер, — шепчет она. — Линдберг... Как ты здесь оказался? Как ты...       Прижимает мою ладонь к своей щеке.       Стена плотного густого тумана разделяет нас, оставляя Флору там, в полуразрушенном здании, а меня выбрасывает обратно, в машину, движущуюся по направлению к Стокгольму.       Щелчок по носу, как причина проснуться.       — Привет тем, кто не умеет спать в дороге, — ухмыляется Элиас. — Какой это у нас по счету случай? Сначала автобус, теперь машина. Охотно верю, что ты...       — Включи телефон, — говорю.       Во рту пересохло. Смотрю на свои руки, безуспешно разыскивая на них следы слёз и крови.       — Слушай, я же решил, что...       — Включи телефон, — повторяю я уверенно. — Элиас. Вопрос жизни и смерти. Быстрее! Давай уже!       — Ладно, — он выставляет ладонь вперёд, вытаскивает свой смартфон из рюкзака и включает. — Не ори только.       Всё происходит быстро, но меня не оставляет ощущение, что операционная система загружается целую вечность. Как только смартфон включается, я выхватываю его из рук Элиаса и открываю сообщение Флоры, которое он отказался читать, посчитав последней каплей, переполнившей чашу терпения.       — Эй, да ты свихнулся, братишка! — возмущённо выдаёт Элиас.       Я ожидаю увидеть на экране послание, промелькнувшее во сне, но третьего совпадения не случается. Однако слова, высветившиеся на дисплее, производят не меньшее впечатление. Это писала не Флора. Или она, но под его диктовку. Не сама.       — Хочешь извиниться от моего имени? — усмехается Элиас. — Или прочитал переписку, увидел, что мне написали, проникся и передумал?       Я бросаю телефон ему на колени. Две секунды на прочтение, и улыбка стекает с его лица, словно дешёвый грим, расплавившийся под светом софитов.       «Выйди из игры, или я сам тебя из неё выведу».       — Что это? — спрашивает Элиас, глядя на меня.       От дурашливости не осталось ни следа. Только растерянность. И страх, замерший на дне зрачков.       — Она, — произношу, еле выталкивая из себя каждое слово. — Вчера. Это. Была. Она.       — Нет, — качает головой Элиас, отказываясь принимать за правду мои запутанные объяснения. — Не может быть. Нет. Да точно нет. Может, розыгрыш? Может?..       Он набирает номер непослушными пальцами. Они скользят, попадают мимо нужных цифр. Элиас бесится, сбрасывает, набирает вновь.       — Мам, да выключи ты эту чёртову музыку! — кричит.       Сара подчиняется. Смотрит удивлённо, пытаясь понять, что на нас обоих нашло, и какие бесы в нас внезапно вселились, но вопросов не задаёт.       — Мам, когда будем в Стокгольме, не вези нас домой, — говорю, оторвавшись от наблюдения за братом и поворачиваясь к ней. — Подбрось нас в Дандерюд. На девушку Элиаса напали, сейчас она в больнице.       Не сомневаюсь в правдивости сказанного. В последнее время Видящий, живущий во мне, не ошибается.       Ладонь Элиаса сжимается вокруг моего запястья. Больно. Словно тиски.       Динамики на максимальной громкости.       Я слышу гудки, длинные и протяжные. Голос Криспера. Короткие, сдержанные ответы Элиаса.       Да. Нет. Не знаю.       Я слышу его вопль, наполненный отчаянием, после того, как Криспер в общих чертах обрисовывает сложившуюся ситуацию.       — Что?!       Он пять раз на разные лады повторяет это несчастное «что», прежде чем звонок обрывается, и трубка выпадает из рук Элиаса, приземляясь на сидение.       Близнец смотрит вперёд невидящим взглядом. Опускает голову, проводит ладонью по лицу, шумно дышит. Прикусывает губу. Сильнее прежнего сдавливает моё запястье — шансы на появление синяков всё выше.       И, прежде чем заорать во всё горло, сипло выдыхает:       — Да, мам, отвези нас в Дандерюд.       *       На свете есть немало вещей, к которым я отношусь хорошо. В разы больше тех, которые воспринимаю нейтрально. Но есть ещё и приличный пласт того, что кажется мне отвратительным. То, что я презираю, отторгаю, ненавижу.       Больничная атмосфера в последнем списке занимает почётное первое место. Выходят боком последствия пребывания здесь после нападения или просто подсознательное отторжение формируется — сложно сказать. Ясно только то, что по собственному желанию, без особых на то причин, я бы ни за что и никогда сюда не заглянул. Загнать меня в Дандерюд способно лишь нечто из ряда вон выходящее, вроде сегодняшнего случая.       Когда мы оказываемся в здании больницы, вдоль позвоночника пробегает нечто, напоминающее электрический разряд. Меня потряхивает. Отбрасывает назад, заставляя окунуться в ненавистную атмосферу с головой, пропитаться ею и начать тонуть, опускаясь на дно тёмного озера.       Вспоминаю палату с ослепительным светом и голыми, холодными белыми стенами, неприветливых врачей, боль, растекающуюся по всему телу. Иглы под кожей, тонкие нити капельниц, раздражающий писк приборов, от которых головная боль усиливается.       Вспоминаю равнодушный голос, зачитывающий сомнительный послужной список. Трещина в ребре, сломанный нос, сотрясение мозга, многочисленные гематомы.       Вспоминаю встревоженный взгляд Элиаса, сидящего рядом с моей кроватью и теребящего край тонкого одеяла.       На Элиасе тёмный свитер с белыми рыбками. Один из подарков Уны, привезённых ко дню рождения. Как обычно, одна шмотка на двоих. Точнее, по одинаковой шмотке в одни руки — у меня был такой же. Был, потому что больше я его никогда не надену. Когда я вышел в нём на улицу, на меня напало омерзительное трио. Кролик, тигр и обезьяна.       Я не суеверен, но за такие вещи психика цепляется непроизвольно. Не собираюсь делать усилие над собой, переступая и продолжая носить подаренную вещь, как ни в чём ни бывало.       У Элиаса синева под глазами от недосыпания, обкусанные губы с подживающими ранками, с которых он постоянно сдирает тонкую кожицу. Растрёпанные волосы — причёсывается пятернёй вместо расчёски. Припухший кончик носа — свидетельство слабости, прямое доказательство пролитых слёз.       Он старается держать себя в руках, но голос его постоянно выдаёт, срываясь.       — Твоему брату повезло, — говорит доктор, стоя у двери. — Он отделался лёгким испугом.       — Лёгким, да? — спрашивает Элиас, усмехаясь, когда за доктором закрывается дверь, и мы остаёмся наедине. — Если это лёгкий испуг, каким должен быть тяжёлый? При котором выносят вперёд ногами? Так получается?       Я молчу. Смотрю, понимаю, осознаю, запечатлеваю каждое мгновение новой жизни, но храню молчание. Пальцы касаются моей кожи, скользят по свежим порезам, очерчивая, как будто сильнее их прорисовывая. Напоминая то, о чём хочется поскорее позабыть.       — Что они с тобой сделали, Алистер? Что эти твари сделали?       Что ужасает его сильнее? Наличие ран? Или то, что эти раны на лице, как две капли воды похожем на его собственное? Проецирует на себя и ужасается или сочувствует мне?       Иррациональная мысль, но настойчивая.       Я молчу.       Мне больно. Это всё, что сейчас важно.       Многочисленные мелкие белые рыбки, вывязанные на свитере, сливаются воедино. Глаза слезятся, и я закрываю их, чувствуя, как Элиас сжимает мою ладонь. Переплетает пальцы, как в раннем детстве, пока нас ещё не разделили, и пока мы спали в одной кроватке.       Говорят, он не мог уснуть, находясь в одиночестве. Говорят, я, несмотря на десять минут разницы — не в мою пользу — в раннем возрасте был самостоятельнее. И гораздо лучше адаптировался к окружающему миру, в то время как Элиас нуждался в постоянном присутствии поблизости близнеца.       У меня нет причин не верить. А там... Кто знает?       Я отгоняю мысли об отвратительном периоде пребывания на больничной койке, сильнее сжимаю в ладонях стаканчик с противным на вкус растворимым кофе, купленным в автомате. Мне нужен не столько напиток, сколько тепло, в нём хранящееся. Я не пробую напиток на вкус — пытаюсь согреть замёрзшие руки. От поверхности напитка поднимается пар, сама жидкость сквозь тонкий пластик обжигает пальцы, но я продолжаю держать стаканчик, не выпуская его из рук. Небольшая поправка.       Могло бы обжечь любого другого человека, но не меня. С некоторых пор я мысленно именую себя аномалией. И мысленно же паршиво шучу о том, что раз Сара у нас снежная королева, то и сын у неё мог родиться только такой, но никак не теплокровное существо.       Добро пожаловать в Дандерюд, Алистер.       Пережжённый гранулированный кофе — не худший из ароматов, витающих в этом воздухе.       В больницах каждый миллиметр пространства пропитан дезинфицирующими средствами. Резкими, неприятными, вызывающими перманентное состояние заложенности носа. Слизистая отекает моментально, словно при аллергии. Но даже эти средства не способны перебить вечные больничные запахи. Здесь пахнет разложением, неумело маскируемым при помощи разбрызгивания эфирных масел и сжигания ароматических палочек. Здесь пахнет гноем, кровью и бесконечными страданиями. Здесь пахнет самой смертью. Она и её прислужники стоят у дверей двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.       Здесь одинаково неуютно и пациентам, и посетителям, и работникам, конечно, если им не присуще извращённое представление о прекрасном.       Отличное местечко, не правда ли? Настолько отличное, что лучше бы мне никогда не переступать его порог. Но чего ожидать от здания, именуемого домом болезней и больных? Явно не праздника длиною в жизнь.       Здесь есть журналы для взрослых и книги для детей, чтобы не заскучать, дожидаясь очереди. И — может, показательно, а, может, по-настоящему — жизнерадостные клоуны, готовые развлекать маленьких пациентов, кривляясь, растягивая накрашенные рты в широченных улыбках и показывая им нехитрые фокусы. Много зелени, мягкие кресла... Как будто бы уют. Но, несмотря на весь сервис и неплохой персонал, мне хочется взять ноги в руки и поскорее сбежать отсюда. Жаль только, что там, за дверями всё хуже. Там тишина, тёмные улицы и наталкивающая на определённые мысли парковка, на которой нас с Элиасом никто не ждёт. Парковка разрешена не больше пятнадцати минут, мы провели в здании, как минимум, в два раза больше. Сара точно уехала — мы заранее обсудили это и пришли к выводу, что обратно разумнее будет добираться автобусом. Потому она не ждёт, а сразу отчаливает домой.       Я сижу у стены, держу стаканчик и наблюдаю за людьми, снующими туда-сюда.       Элиас битых полчаса пытается что-то доказать медсестре, стоящей за информационной стойкой, но, судя по всему, не добивается желаемого результата. Поднимая взгляд, я снова и снова вижу его спину. Он отходит, пропускает других людей, ждёт, пока они закончат разговаривать, и подходит снова, но медсестра стоит на своём. Непреклонная и непоколебимая.       Вероятно, в палату пускают только родственников, а любой незнакомый парень автоматически попадает под подозрение. Если предположение верное, для Элиаса путь в палату закрыт. Безопасность пациентки не стоит пары очаровательных улыбок.       Впрочем, дорога может быть закрыта по другой причине. Тоже вполне оправданной и очевидной. Родители Флоры осведомлены о чёрной кошке, пробежавшей между их дочерью и Элиасом. Знают, из-за кого пострадала Флора, потому внесли Элиаса в чёрный список, обозначив его нежеланной персоной. При таком раскладе нам стоит радоваться, что родителей Флоры здесь нет, и её отец не рвётся в бой, мечтая спустить Элиаса с лестницы.       Я делаю глоток. Вкус такой же горький, как запах.       Напиток остыл. Согреться не удалось. Руки неестественно холодные, как и прежде.       Элиас, потерпев очередное фиаско, отходит от стойки и направляется ко мне. Шарф сполз и одним концом практически подметает пол. На щеках Элиаса играют желваки, глаза горят, губы искривлены злой усмешкой. Бешенство, спровоцированное неприятным общением, в каждом жесте. Ладони сжаты в кулаки.       Шарф соскальзывает окончательно и расстилается по полу широкой чёрной дорожкой. Элиас подхватывает его и идёт, размахивая, словно флагом. Лицо революции, точно знающее, чего хочет от жизни и намеревающееся желаемого добиться.       Элиас падает на соседнее сиденье и протягивает руку.       — Дай.       Коротко и ясно. Видимо, весь запас слов потрачен на уговоры медсестры, не увенчавшиеся успехом.       Отданный стаканчик пустеет за считанные секунды, чтобы уже в следующий момент быть смятым.       — Как успехи? — спрашиваю осторожно.       — Никаких, — откликается Элиас. — Всё довольно прозаично. Мне вытрахали мозг десятком приторно-ласковых отказов и отпустили на все четыре стороны. Посещение данной пациентки только с разрешения её родителей. Если они посчитают нужным, они меня к ней пустят, а сейчас не стоит и пытаться. Пациентка отдыхает, ей нужно восстанавливать силы. Это всё, что мне могут сказать о ней. Ну, ещё, что состояние стабильное. Хорошего дня, молодой человек. До свидания.       — Не густо.       — Ты бы слышал, как она со мной разговаривала! Как будто у меня на лбу вытатуирован список психических заболеваний, а она лечащий врач, желающий напихать успокоительных таблеток в рот буйного пациента. Грёбанный баборобот за стойкой. Они здесь и раньше были мудаками. Помню. На годы вперед наелся общения с ними, когда приходил навещать тебя. Уже тогда производили впечатление. Теперь омудачились сильнее прежнего. Эволюционировали, как сраные покемоны.       Кое-как обмотав шарф вокруг шеи, Элиас пытается застегнуть молнию на куртке. Руки не слушаются. Он злится. Несколько провальных попыток. Вжик-вжик-вжик. Вверх и вниз. Когда дёргает сильнее прежнего, замочек остаётся в руке. Элиас усмехается, глядя на мелкую блестящую деталь, лежащую на раскрытой ладони.       — Что за день такой вообще? — задаётся риторическим вопросом. — Не одно, так другое.       — Что собираешься делать?       — Ничего. Сегодня — ничего, потому что бесполезно. И звонить родителям Флоры до наступления утра не стану. Поеду домой, отосплюсь, поговорю с друзьями — им наверняка что-нибудь известно, перестану пороть горячку. Наступит новый день, тогда и буду решать, — говорит, поднимаясь и перекидывая рюкзак через плечо. — Не буду думать об этом сегодня. Я подумаю об этом завтра.       Сказав это, направляется к выходу.       Я следую за ним.