Призрачные мальчики

      Холодно. Бесконечно холодно.       И темно. Беспросветно.       Первое привычно.       Меня перестало пугать, что мои ладони и ступни похожи на лёд. Меня почти не трогают видения, в которых ресницы не привычно белёсые, а насыщенно-белые, покрытые слоем инея. Не напрягают картины, в которых кожа скована слоем наледи и припорошена снегом. Когда я провожу по ней рукой, снег осыпается, и лёд идёт трещинами. Но даже после этого мои ощущения не меняются.       Мне холодно, и холод этот бесконечен, у него нет ни границ, ни предела. Он преследует по пятам, постоянно дышит в затылок. Играет со мной, позволяя высвободиться на миг из ледяного плена, а после, когда кажется, что я сумел оторваться, снова сковывая по рукам и ногам.       Тяжесть браслетов, перехватывающих запястья и щиколотки. Невозможно пошевелиться. Лёд везде. Куда не повернись. Он трещит под ногами, но я не проваливаюсь под него. Он над головой и по бокам, но я не чувствую давления, потому что сам давно стал частью ледяной глыбы.       Он под кожей.       Каждый миллиметр моего тела сделан из замёрзшей воды — я сам изо льда, и кровь больше не течёт по венам. У меня холодная кожа, синеватые губы и неподвижные глаза, опушённые иголками ледяных ресниц. Я не могу сдвинуться с места, не могу пошевелиться, не могу открыть рот и закричать в полную силу, как мне того хотелось бы. Язык мой неподвижен. Нет больше дыхания, нет пульса, даже слабо бьющегося под кожей.       Больше нет ничего.       Один лишь лёд, покрывающий крупными кристаллами тело. Один лишь лёд, из которого мне не выбраться.       Темнота ещё способна нагнетать страх, она пока не стала неотъемлемой частью моей жизни. Она таит в себе опасности, которые я не могу предсказать. Обволакивает со всех сторон, обнимает, пачкает, оставляя на коже липкие следы. Зовёт меня по имени, но я бегу вперёд, боясь остановиться на миг, задержаться и окончательно раствориться в ней. Утонуть или быть уничтоженным, раздавленным стенами, что надвигаются на меня с фантастической скоростью.       Когда нет темноты, есть лёд. Когда нет льда, есть темнота.       И я бегу, не оборачиваясь, слыша, как хлюпает под ногами вода, ощущая, как стены тоннеля сужаются всё сильнее.       В последний момент мне удаётся вырваться. Я пытаюсь раздвинуть стены, сдираю кожу на ладонях, истекаю кровью, но всё-таки оказываюсь на свободе до того, как металлические стены с жутким лязгом соединятся у меня за спиной. До того, как я, обессиленный и измученный бесконечной игрой в догонялки, смогу сделать вдох. До того, как опущусь на колени и попытаюсь отдышаться — моя голова будет кружиться, к горлу в тысячный раз подступит тошнота, а перед глазами промелькнут видения того, что могли бы сделать со мной сомкнувшиеся стены.       Темнота рассеивается медленно, а когда мрак исчезает, я вижу перед собой Элиаса.       Он сидит на качелях, крепко вцепившись в цепи.       Качели скрипят, и мне боязно слышать этот скрип. Он напоминает болезненный стон, предсмертный хрип. В нём так много пугающего, бьющего по оголившимся нервам.       — Элиас, — зову я, но он меня не слышит.       Его лицо безмятежно, глаза прикрыты, на губах — улыбка. Как будто счастлив.       Я бы поверил, если бы не одна деталь, полностью разрушающая версию о пребывании в отличном настроении.       Его волосы красные, и я знаю, что это не краска.       Мне есть, с чем сравнить. Несколько лет назад, когда «Цветы зла» только-только появились на свет, когда Элиас впервые заикнулся о создании группы, он и его единомышленники пытались придумать себе запоминающийся имидж. И Элиас решился на эксперимент, покрасив несколько прядей. Сам он наработкой гордился, а Сара подняла шум, сказав, что не может смотреть на этот ужас.       — Каждый раз, когда я вижу тебя, мне кажется, что это кровь, а не красящий тоник, — сказала она. — По правде говоря, омерзительное зрелище, милый. Без этих прядей ты был гораздо симпатичнее.       Элиас прислушался к мнению матери. Сейчас я вижу то, что прежде видела Сара. Каждый раз, когда я смотрю на него, вновь и вновь накрывает ощущением, будто кто-то невидимый крепко держит меня за руку и вгоняет иголки под ногти. Больно, безумно больно, но я продолжаю терпеть, понимая, что это — единственная возможность отыскать его, единственный шанс вплотную подобраться к тому, кто совершил преступление, и добиться торжества правосудия. Хотя бы попытаться.       Кровь на волосах Элиаса, на его лице.       Где-то она запеклась и взялась плотной коркой. Где-то совсем свежая, потому стекает тонкими струйками-ручейками по коже, расчерчивая её. Я впервые за долгое время не ощущаю её запаха.       В воздухе витает аромат вереска, смешанный с насыщенным флёром лилий, что принято считать цветами смерти. В моей семье последние не жалуют. Этот тёплый, плотный, удушающий запах — особенный. Он похож на запах тлена, такой же сладковатый и столь же тошнотворный.       — Элиас, — снова зову.       И он поворачивает голову, услышав мой голос.       — Привет, Ал, — говорит беззаботно.       Качели продолжают набирать высоту.       — Зачем ты пошёл туда? — спрашиваю.       Получается громко. Гораздо громче, чем хотелось бы. Вопрос эхом разносится по этому странному месту, в котором нет ничего, кроме серости, но в котором пахнет не хуже, чем в цветочном магазине. Звон собственного голоса пугает, а вместе с тем даёт надежду, что Элиас меня услышит, несмотря ни на что.       — Зачем ты сунулся в этот грёбанный парк?       — Хотел срезать, — всё так же беззаботно, как и прежде, отзывается он.       — Удачно?       — Более чем. Лет пятьдесят или шестьдесят. Одним махом. Кто ещё так сможет, кроме меня?       Он усмехается. Подмигивает. Шутник хренов. В программе развлечений на сегодня чёрный юмор. Тот самый, что чернее ночи. Будь я в другой ситуации, возможно, оценил бы его попытку, посмеялся вместе с ним, поддержал начинание, но сейчас мне совсем не до шуток.       Качели взлетают вверх, летят обратно...       Крепления ломаются, цепи лопаются, пальцы разжимаются.       — Элиас! — кричу. — Элиас, нет!!!       И просыпаюсь. Дыхание сбито. Виски проламывает. Болит немилосердно, словно рана у меня, а не у Элиаса.       Кутаясь в одеяло, но не ощущая тепла, хватаю бутылку с минеральной водой и стакан. С горем пополам наливаю и подношу стакан ко рту. С трудом размыкаю губы. Зубы клацают о стеклянный край, выбивая диковинный ритм и заставляя думать, что после пары неудачных попыток я не только оболью себя с ног до головы, но и отгрызу кусок стекла.       Мне не становится легче.       Я вижу лилии в бледных, с синеватыми ногтями руках близнеца. Не до конца смытую кровь, оттеняющую волосы, и восковое лицо, в котором больше нет жизни. Будто маска. Его глаза закрыты, а уголки губ опущены. Глядя на этот рот, сложно поверить, что при жизни улыбка практически не сходила с лица Элиаса. Строгий чёрный костюм и белоснежную рубашку, в которых его похоронят. Запах цветов и лекарственных препаратов преследует меня по пятам. Увивается шлейфом. Пахучее облако, от которого спирает дыхание и режет в глазах.       Я вижу и знаю много больше, чем все остальные люди, окружающие меня.       Я знаю.       Но лучше бы этого не знать.       Темнота спальни способствует превращению опасений в самые страшные кошмары, что только существуют в мире, оплетающих, подобно стеблям колючего кустарника. Они цепляются за меня, впиваются в плоть, раздирая на кусочки, оставляя глубокие раны. Они заставляют меня кровоточить.       Мои руки холодны, как лёд. И руки Элиаса — тоже. Но об этом пока никто не догадывается. Кроме меня.       *       Последний раз я вижу Элиаса живым и здоровым в день несостоявшегося концерта.       — Очередной день неоправданных надежд, разбитых чаяний и бесконечных разочарований, — говорит Элиас, копаясь в шкафу и перебирая несколько толстовок в попытке выбрать из представленного многообразия подходящий вариант. — Оскар на полном серьёзе заявляет, что «Цветы зла» прокляты, и если мы хотим достичь успеха, нам нужно в очередной раз сменить название. Такое чувство, будто он действительно расценивал это сомнительное выступление, как старт чего-то серьёзного. Не знаю, то ли посочувствовать ему, то ли посмеяться над столь наивными суждениями о жизни.       — Может быть, — замечаю немного невпопад.       — Может быть, что? — усмехается Элиас, выбирая, наконец, то, что хочет надеть. — Поддерживаешь его желание устроить ребрендинг? Или высказывание относилось не к названию?       — Может быть, он действительно расценивал ваше дебютное выступление перед новой аудиторией, как нечто большее. Не только ради веселья, но и как некий вклад в будущее.       — Если постоянно накручивать себя и ко всему относиться настолько серьёзно, однажды есть шанс свихнуться, — пожимает плечами Элиас. — Пусть берёт пример с меня. Я не жалею, что сегодняшний концерт не состоится. Фактически, мы не были к нему готовы, потому провалились бы с треском во время исполнения первой композиции. Во всём нужно искать положительные стороны. Всё к лучшему.       — Скажи это Флоре, — само собой слетает с языка.       По тишине, наступившей в комнате, становится понятно: напрасно я его не прикусил. Надо было постараться и клацнуть зубами раньше, чем прозвучало это имя.       Элиас поворачивается ко мне, долго смотрит в глаза, стараясь понять, что на меня нашло. И почему вдруг я упомянул Флору в разговоре, в котором ничто не предвещало.       — Она — особый случай, — произносит, спустя несколько минут гнетущего молчания. — Но давай не будем об этом.       — Окей, — соглашаюсь моментально.       — Спасибо.       Он снова улыбается, вытаскивает волосы из-под воротника. Отряхивает капюшон от невидимых пылинок. Всё молниеносно — дольше рассказывать, чем сделать.       Тема, которую я неосознанно затронул, весьма болезненна для всех, и вполне понятно, почему всё именно так, а не иначе. Флора — одна из основных причин для отмены сегодняшнего концерта.       После пережитого нападения она не в состоянии выйти на сцену, сосредоточиться на чём-то, кроме своих переживаний, отбросить страхи и играть.       Не в состоянии жить так, как жила до встречи с человеком в маске. Беззаботно и свободно.       Когда я вижу её в школе, внутри каждый раз что-то болезненно сжимается, напоминая о событиях, переломивших и перемоловших мою жизнь, обративших многое в труху и ничего не давших взамен. Если не считать способность проживать чужие смерти и ощущать чужие страдания достойным вознаграждением.       Жизнь Флоры тоже не остаётся прежней. Она отказывается от должности в школьной газете, ходит заниматься к психологу, проводя в кабинете по несколько часов в неделю. Снимает украшение, наверняка напоминающее ей о попытке удушения. И больше не подходит к Элиасу, не пытается заговорить с ним. Больше того, стоит ей заметить кого-то из нас в коридоре, как в глазах мелькают отблески страха, подобные тем, что видны в глазах загнанного в угол зверька, напротив которого находится хищник с оскаленными клыками.       Моя единственная попытка заговорить с Флорой не увенчалась успехом. Стоило обратиться к ней, заметив в школьном дворе, как она тут же сорвалась с места и убежала. Я не рискнул броситься за ней, поскольку сам был прекрасно знаком с этим состоянием — состоянием жертвы, ожидающей нападения. Прекрасно знал, какие чувства переполняют её, через какие круги ада она проходит, стараясь сохранить самообладание, но каждый раз неизменно проигрывая самой себе.       Я помню, как она назвала моё имя. Там. В заброшенном здании.       Иногда мне кажется, что это было не только моё видение.       Иногда меня посещает мысль: Флора действительно видела меня, потому боится и старательно избегает. Как вариант, считает причастным ко всему произошедшему.       — Раз концерта не будет, может, не стоит никуда ехать?       — Концерт будет, — парирует Элиас. — Просто масштабы его немного меньше, чем планировалось. Соберёмся втроём у Криса, сыграем пару песен для его родителей, а потом...       — Секс, наркотики, рок-н-ролл, — усмехаюсь.       — Не в этот раз, — закатывает глаза Элиас, проводя по волосам расчёской. — Вряд ли родители Криса позволят ему пригласить домой толпу. Если на рок-н-ролл они согласны, то с сексом и наркотиками придётся повременить. Предкам Фредрикссона хватило последствий прошлой вечеринки, чтобы впечатлиться размахом и надолго запретить повторение. Потому сегодня в ход идёт иной сценарий. Пиво, компания друзей и приставка. Тоже очень ничего. Замечательная перспектива. Хочешь со мной?       — Нет.       — Зануда.       — Ничего подобного. Просто по традиции не хочу ставить твоих друзей в неловкое положение, заставляя изображать счастье от встречи со мной.       — Рано или поздно настанет день, когда мне не придётся выбирать между друзьями и братом, — качает головой Элиас. — Надеюсь, рано. Но можно и поздно. Главное, чтобы он вообще настал. Да?       — Как тебе будет угодно, — хмыкаю, откладывая книгу в сторону и отвешивая притворный поклон.       Элиас прищуривает глаза, пытаясь оставаться серьёзным, но в итоге сдержаться не удаётся. Он снова улыбается. Сжатые кулаки соприкасаются в привычном жесте.       Раздражающий контраст. Холодная кожа. Тёплая кожа.       — Хорошего вечера, твинс, — говорит Элиас.       — И тебе, — откликаюсь я.       Мы обмениваемся рукопожатиями и обнимаемся на прощание.       Последний раз я вижу Элиаса, когда он стоит внизу и, заметив меня в окне, принимается прыгать на месте, размахивая руками и изображая свихнувшуюся ветряную мельницу. Или болельщицу из группы поддержки. Для полного сходства не хватает разве что разноцветных помпонов в руках и смешных резинок на волосах.       Я думаю о том, что мой брат форменный придурок, у которого детство до сих пор играет везде, где только может играть. О чём говорю, распахивая окно настежь и перегибаясь через подоконник.       — Я прихвачу нам пару бутылок «Джека», и мы устроим свою собственную вечеринку! — кричит он. — После хорошего алкоголя перестанешь занудствовать, а детство заиграет и в тебе.       — Какого «Джека» ты собрался прихватывать? — строго спрашивает Сара, открывая соседнее окно. — Это ещё что за новости?       — Тебе послышалась, мам. Я говорил совсем не это, — смеётся Элиас.       — Неужели?       — Правда, — он делает невинные глаза, и я готов поспорить, хлопает ресницами, воскрешая давно позабытое амплуа милого ребёнка.       — Никакого алкоголя, Элиас, — говорит Сара.       Звучит поразительно мягко и некатегорично. Больше назидательно, чем предупреждающе. Даже если Элиас приползёт домой на бровях, как это часто бывает после вечеринок у Криспера, никто ему слова поперёк не скажет. Проверено неоднократно.       — Да, мам. Конечно, мам, — выдаёт на одном дыхании. — Я обязуюсь говорить правду и только правду. Ничего, кроме правды. Никакого алкоголя. Никаких девчонок. Никаких гитар. Мы будем пить лимонад, играть в шахматы и решать задачки из курса высшей математики. Может, неправильно, зато быстро.       Элиас прижимает руку к груди и хохочет, а я внезапно вспоминаю наше детское развлечение — прикладывать ладони к стеклу с разных сторон, отзеркаливать действия друг друга и часами наблюдать за своим отражением.       Лет в пять, шесть, да и семь тоже это было едва ли не самым любимым нашим занятием. Для игры в зеркало идеально подходила гостиная, отделённая от сада стеклянной перегородкой.       Элиас стоял на улице, я в доме. Я поднимал руку, он делал то же самое. Он стоял на одной ноге, я повторял за ним. Наверное, со стороны это смотрелось нелепо, но нас не интересовало мнение посторонних людей. Нам нравилась такая синхронность и сам факт того, что в мире есть кто-то, похожий на каждого из нас. Было в этом что-то мистическое, таинственное и по-настоящему чарующее.       Сейчас мне отчаянно хочется, чтобы время замерло, и Элиас остался стоять на месте, чтобы его ладонь коснулась стекла там, куда уже приложена моя. Чтобы снова началась игра в «отражение», он увлёкся наблюдением за похожим человеком и, наплевав на соблазнительность перспектив, нарисованных перед ним школьными друзьями, никуда не пошёл.       Но этого, разумеется, не случится.       Наша игра давно не в ходу. А я уже не его отражение. Глядя на меня, он больше не видит копию. Он видит просто похожего человека с длинными волосами и лицом, иссечённым шрамами, а потому наблюдать за ним не столь захватывающе, как за точной копией.       Помахав нам обоим, Элиас набрасывает капюшон на голову, прячет руки в карманы и уходит.       Уходит, чтобы не вернуться.       *       Сообщения, отправленные в пустоту. Звонки, оставшиеся без ответа. Несколько голосовых сообщений. Много сбивчивых слов, нашёптанных, сказанных и выкрикнутых после прозвучавшего сигнала. Все оттенки эмоций, что только существуют в мире.       Элиас, где же ты?       Где ты?       Где? Элиас?       Трубка нагревается в ладони.       Абонент находится вне зоны действия сети. Снова. И снова.       «Привет, вы позвонили Элиасу Линдбергу. К сожалению, в данный момент я не могу ответить, но ваш звонок очень важен для меня, потому оставьте ваше сообщение...»       Осознание приходит не сразу. До вечера мы даже не беспокоимся, поскольку привыкли к традиции Элиаса — ночевать в доме приятеля. Иногда он действительно остаётся у Криспера, и они совместными усилиями устраивают какие-то крайне важные для прокачки своих персонажей рейды. Когда это случается, счёт времени для обоих теряется, и они могут проторчать в игре целый день, отвлекаясь ненадолго, а то и не отвлекаясь вовсе.       На исходе дня закрадывается подозрение, и я пытаюсь дозвониться до брата или хотя бы получить короткую отписку в ответ. Когда «план А» не срабатывает, я моментально хватаюсь за «план Б» и, наплевав на то, что приятели Элиаса не слишком-то жалуют его младшего брата, звоню Крисперу. Что ещё можно сделать в данном случае? Ничего, и я понимаю это не хуже остальных.       Разумеется, Криспер удивляется. Мы взаимодействуем исключительно через систему шести рукопожатий. Точнее, взаимодействовали до сегодняшнего дня.       Разумеется, я слышу в его голосе недоумение, смешанное с долей раздражения.       — Элиас? — повторяет Крис, как будто пытается осмыслить сказанное; возможно, действительно, пытается, борясь с последствиями вчерашней попойки. — Он ушёл рано утром. Часа в четыре. Может, в пять. Я ещё сказал ему, что он дурью мается, мог подождать. Родители его не гнали. Оскар был у меня до обеда, а Элиас... Погоди-ка. А что такое? Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?       — Ничего, — говорю тихо. — Спасибо.       Кажется, он задаёт мне ещё какой-то вопрос но я не слушаю. Даже, попытавшись, не смогу его выслушать. Я просто не услышу. Вешаю трубку и смотрю на телефон, как на восьмое чудо света.       Параллели, будь они неладны. Вспоминаю тот звонок, молчание, тихое дыхание. Звонок, раздавшийся сразу после того, как мы с Элиасом побывали на месте смерти Маркуса Купера.       Порванные струны, пострадавшие пальцы.       Сначала мы возьмём Манхэттен.       Затем возьмём Берлин...       Мне хочется думать, что я напрасно себя накручиваю, и дурные мысли, бесконечным потоком хлынувшие в голову — результат богатого воображения, но в глубине души ощущаю обратное. Вместо теплящейся надежды там ещё один кусок льда, но не гладкий, а с острыми гранями, которые при каждом движении режут меня изнутри.       Элиас ушёл.       Элиас не вернётся.       Я опускаюсь на пол, прикрываю голову руками и прикусываю губы. По щекам сами собой, бесконтрольно, текут слёзы, и я знаю, что это только начало, первые ласточки — у нас впереди ещё море слёз. У меня, неприятным бонусом — новый виток самоедства. Я знаю, кого буду обвинять сильнее всего, на кого ляжет груз ответственности, кого возненавижу сильнее, чем прежде.       Знакомьтесь с этим человеком и вы. Алистер Линдберг. Бесполезное ничтожество, видящее смерть, чувствующее её приближение, но не способное предотвратить очередную трагедию.