Призрачные мальчики

      Андреас Хольм.       Так зовут сотрудника полиции, занимающегося делом о пропаже Элиаса. Когда он приходит в нашу гимназию, я вижу его второй раз в жизни. Впервые нам довелось пересечься накануне. Он допрашивал нас с мамой, бродя по гостиной и распространяя вокруг себя запах табака. Несмотря на то, что в комнате полно гиацинтов, часть из которых уже расцвела, я чувствовал только этот запах. И продолжаю чувствовать сейчас, потому что насыщенный табачный шлейф Хольм приносит с собой и в школьные коридоры.       Первая ассоциация, возникающая, когда я думаю об этом человеке, — сигарета, подпаленная, но не выкуренная. Он затягивается всего пару раз за всё время, пока она тлеет, в остальное — стряхивает пепел и сканирует взглядом профессиональной ищейки каждого из нас, стараясь поймать на лжи или на попытке утаить пару-тройку важных фактов.       Вчера он убил таким методом то ли три, то ли четыре сигареты, пока поговорил со мной. Сегодня уничтожит в три раза больше.       У него вид уставшего человека, сытого по горло омерзительными чудесами, что раз за разом подбрасывает жизнь. Волосы тронуты ранней сединой. Мешки под глазами и презрительно поджатые губы. Сломанный в прошлом нос и вечно хмурый взгляд. Немного потёртая кожаная куртка, которая смотрится на нём, будто седло на корове. Но вряд ли его волнуют вопросы стиля — банальное удобство и привычка носить любимые вещи до тех пор, пока они не развалятся на части.       Пока он строит теории и анализирует нас, пытаюсь провернуть тот же трюк с ним.       Нас в коридоре, у кабинета директора, двое. Я и Криспер. Оскар находится внутри. Активно сотрудничает со следствием, даёт показания, способные поспособствовать скорейшему раскрытию дела. Во всяком случае, так говорит Хольм, не уставая повторять, что чем раньше родственники обратились с заявлением о пропаже, тем выше шанс отыскать свою потеряшку. Он говорит не то чтобы очень искренне, скорее, профессионально.       Так общаются с пациентами доктора в психиатрических клиниках. Так разговаривают с людьми, находящимися на грани нервного срыва, сотрудники полиции.       Они повидали столько смертей, что ещё одна — очередная всего-навсего — их не тронет. Они сообщали об этом стольким родственникам погибших, что сложно ожидать от них искренности. Её и нет — одна лишь до автоматизма доведённая реакция.       Возможно, Хольм не из их числа. Возможно, он искренне верит, что сумеет отыскать Элиаса целым и невредимым, но есть одно «но», перекрывающее всё остальное.       В его способности не верю я.       Вспоминаю историю погибших Хейди, Оскара, Маркуса, чей убийца так и не был найден. Нападение на Флору, которое так и осталось в подвешенном состоянии, не сдвинувшись с места ни на йоту.       Усмехаюсь зло, перебрасываю поток мыслей в сторону исчезнувшего близнеца.       Мне отчаянно хочется, чтобы происходящее оказалось дурным сном, и тишину, повисшую в коридоре, разрушил не скрип открывающейся двери, а громкие шаги. Рюкзак через плечо, в руке плеер, на губах вечная усмешка. Мне хочется, чтобы из-за угла вывернул Элиас, такой, каким мы привыкли его видеть, но коридоры пусты. Все ученики гимназии на занятиях. Кроме нас троих. Кружок избранных, от членства в котором я бы с удовольствием отказался, но не могу, поскольку фактически являюсь его основателем и председателем.       Криспера ожидание, похоже, изматывает. Он не знает, куда себя деть. То копается в телефоне, то чертит что-то пальцами на стене, то выстукивает носком ботинка какой-то мотив. На меня не смотрит принципиально. Мне наплевать, что он думает, хотя, подозреваю: младший Фредрикссон сожалеет о том, что не в состоянии поменять нас с Элиасом местами.       Исчезни я, они бы этого не заметили. То, что пропал Элиас, приводит их устоявшийся мир в движение.       Если нападение на Флору, в их представлении, похоже на лёгкий ураган, то исчезновение Элиаса сравнимо с разрушительным землетрясением баллов так в двенадцать.       — Долго, — говорит он, и это первое слово, не брошенное в пустоту, а обращённое непосредственно ко мне.       Теория подтверждается, когда я поднимаю глаза, и натыкаюсь на напряжённый взгляд.       — Это не предел, — сообщаю, вспоминая длительность вчерашней беседы. — Мне пришлось разговаривать с ним в два раза дольше.       — А ты... Уже?       — Ещё вчера.       — Понятно, — кивает Криспер и снова замолкает.       Один из самых длинных наших разговоров.       Исторический момент. Грандиозное событие.       Элиас, будь он здесь, наверняка подтащил бы нас друг к другу и заставил обменяться дружескими рукопожатиями, в знак примирения и зарождения приятельских отношений. Когда-то он собирался так сделать, но отложил на потом, решив не форсировать события.       Мне неуютно. Не в последнюю очередь из-за пристального наблюдения. Я чувствую, как меня сверлят взглядом, и это нервирует. Даже бесит.       — Что? — спрашиваю.       — Ничего, — моментально откликается Криспер.       Спасительный скрип двери избавляет нас от общества друг друга. Оскар выходит в коридор, Криспер проскальзывает внутрь. Полоска света гаснет, в коридоре вновь царит полумрак.       Вообще-то, говоря откровенно, меня никто не вызывал, и учинять повторный допрос никто не собирался. Прийти сюда — моя инициатива. Мне нужно поговорить с полицейским, чтобы разрешить все сомнения. И пусть он запишет меня в неуравновешенные наглые выскочки, возомнившие себя невесть кем, оттого и сующие нос, куда не просят.       Меня и сейчас таким считают. Хуже точно не будет.       Открывается и закрывается молния на рюкзаке. Несколько шумных глотков и... тишина. Смена актёрского состава, а ощущения прежние. Точная копия сцены-предшественницы. А то и хуже.       Какого чёрта они все на меня пялятся, как на музейный экспонат? Или как на завсегдатая цирка уродов. Или одного из величайших преступников современности, собственноручно избавившегося от близнеца, а теперь разыгрывающего перед всеми идеально срежиссированный спектакль.       Последнее ближе всего к истине.       Я подсознательно чувствую их неприязнь. Что у одного, что у второго на лицах без труда прочитывается осуждение. Но если Криспер, обладающий зачатками манер, ещё пытается это скрывать, то Оскар притворяется отвратительно.       — Что? — задаю свой коронный — в рамках сегодняшнего дня — вопрос.       Не столь сдержанно, как прежде, а с изрядной долей раздражения.       — Ты не займёшь его место, — говорит Оскар. — Никогда. И не надейся.       Мои брови стремительно ползут вверх. Удивление? Да, естественно, оно, но не только. Удивление — самая слабая и малозаметная часть всего того, что я испытываю, услышав подобное высказывание.       — Прости?       — Тебе не стать вторым Элиасом, — бросает Оскар, и на щеках его выступает лихорадочный румянец. — Слышишь?       — Ты свихнулся, — замечаю, продолжая стоять в углу. — У меня море проблем, о которых в школе никто не знает и не догадывается, у меня семейная трагедия. У меня на днях без вести пропал брат. Ты действительно считаешь, что меня волнует вопрос, кто займёт его место и займёт ли вообще?! Ты правда думаешь, что моя голова забита только этим?!       Вначале я говорю совсем тихо, но чем дальше, тем сильнее повышаю голос, а под конец срываюсь на крик, несмотря на то, что подобная манера общения мне чужда. Я не любитель открытых столкновений и обострённых конфликтов, однако, бывают такие случаи, когда избежать их невозможно. Взрослые часто говорят, что лучшая тактика — это игнор, стремление не замечать своих обидчиков. Вроде как, понаблюдав и поняв, что их действия не провоцируют ответной реакции, они тут же потеряют интерес к происходящему и отправятся на поиски новой жертвы. Ничего подобного, скажу я вам. Большинство тех, кто нарывается на скандал, обычно его добиваются. Не важно, какими методами, но добиваются. Когда ты молчишь, ситуация не меняется в лучшую сторону, а напряжение не идёт на спад. Когда ты молчишь, ты даёшь своему противнику карт-бланш. Сегодня молчишь об оскорблениях, завтра прячешь синяки, а послезавтра приходишь домой, с головы до ног перемазанный кровью, едва стоящий на ногах и отчаянно боящийся попасться на глаза родителям. Есть те, кто, услышав молчание в ответ на свои оскорбления, отступит. Их процент невелик, но они действительно существуют. Но есть и те, кто поймёт только ответные меры. Людей, понимающих исключительно язык насилия, мне встречалось немало.       За примерами далеко ходить не приходится. Тот же Уве, состоящий в одной баскетбольной команде с Элиасом, постоянно цепляется ко мне, пытаясь задеть. И даёт задний ход исключительно после того, как наткнётся на Элиаса, стоящего у меня за спиной, потому что знает, как отреагирует на каждый сомнительный выпад старший из близнецов Линдберг.       Знал. Реагировал. Был. Отныне все глаголы, связанные с Элиасом, в прошедшем времени.       Сложно смириться. И мне совсем не хочется, чтобы это было правдой, но изменить ход событий я не в силах.       Ладони сжимаются в кулаки, я смотрю на них. Разбитые костяшки, сочащаяся из начавших запекаться ранок сукровица. Боль и море столкновений с местными учениками. Как кратковременных, так и продолжительных.       Теперь это станет моей реальностью.       Элиаса за моей спиной больше нет, а, значит, нет и авторитета, чьё слово в нашей гимназии — закон для остальных учеников. Исчезновение Элиаса развязывает им руки и дарит ещё одного кандидата на роль прекрасной, молчаливой и терпеливо сносящей все издевательства куклы для битья. При условии, что я не стану сопротивляться и, сложив руки, решу пойти ко дну, позволив себя утопить.       — Ты... — шипит Оскар.       — Ну же? — ухмыляюсь подначивающе.       Фактически, я нарываюсь на драку. Проще жить, зная, что поджидает тебя за поворотом, будучи готовым к этому. Гораздо хуже быть беззаботным и поплатиться за свою беспечность, получив нож в спину. По традиции, в самый неподходящий момент.       Он не отвечает. Одаривает меня последним ненавидящим взглядом, плюёт прямо на пол, разворачивается и уходит.       Тем лучше.       Я жду, что он непременно ударит кулаком по стене, представляя, что там моё лицо. Жду грохота шкафчика, по которому он ударит ногой. Но ожидания и в первом, и во втором случае — напрасны.       Сумасшествие.       Ничем иным его сегодняшнюю реакцию и сомнительное предположение не объяснить. Ожидаемо, что они все перестанут меня игнорировать, но то, что некоторые обвинят меня в исчезновении Элиаса — за гранью понимания.       Оскар уходит, и я остаюсь один. Пустые коридоры, полумрак, серая краска на стенах. Я бросаю рюкзак на пол и сажусь рядом, щёлкаю застёжкой, продолжая прокручивать в мыслях короткий диалог, состоящий из обвинений, возникших на пустом месте.       Абсурд.       Хотел ли я, чтобы Элиаса не стало? Задумывался ли об этом хоть раз?       На оба вопроса я отвечу моментально, без раздумий.       Нет. Никогда.       Даже если мы ссорились и желали друг другу провалиться в бездну, это были слова, произнесённые под влиянием момента, а не реальные мечты, нежно пестуемые и высказанные исключительно на эмоциях.       Время тянется, словно нити дешёвой жвачки, прилипшей к подошве ботинок. Отвратительные тонкие грязно-белые ниточки, которые невозможно перервать, не испачкавшись.       Время замирает.       В противоположном конце коридора висят часы. Смотрю сначала на них, потом на свои наручные и начинаю собственный отсчёт. Количество минут, проведённых мной в пустом коридоре, напоминающем о происшествии во время постановки. Ослабленные верёвки, испорченные декорации, дикий грохот и маска кролика, лежащая на лестнице. Сувенир, оставленный преступником на память, который я продолжаю хранить в своей комнате. Который достаю каждый вечер и подолгу смотрю на него перед сном. До тех пор, пока глаза не начинают слипаться, и маска не выпадает из рук.       Я всё ещё пытаюсь отыскать ответы, повторить успех с погружением в чужие воспоминания, как было в случае с Маркусом. Но пока это единственная попытка, не потраченная впустую.       Поездки на место гибели незнакомых мне Хейди и Оливера не дали результатов, кроме лёгкой тошноты, подкатившей к горлу. Но это не реакция на присутствие поблизости призраков — побочный эффект, спровоцированный бесконечным накручиванием нервов.       Парадокс. Я пережил смерть каждого из них, но не почувствовал смерть Элиаса.       Наверное, это стоило бы посчитать хорошим знаком. Надеждой на то, что он жив. Однако сон, посетивший меня этой ночью, ставит все точки над I, и я больше не питаю напрасных иллюзий. Элиас к нам не вернётся. Он решил срезать путь, пройдя через парк, и одним махом избавился от возможных шестидесяти лет жизни. Во сне он смеётся над случившимся, но, по сути, ничего смешного в случившемся нет. Не было. Не будет.       Серый туман — предвестник бед, окутывает меня, мешая дышать.       — Твою мать, — шепчу, запуская ладонь в волосы и прикладываясь затылком о стену.       Только этого всего мне и не хватало. Всё остальное уже случилось.       Дверь, ведущая в кабинет директора, открывается. Криспер выходит в коридор. Вслед за ним появляется и Хольм, окутанный облаком табачного аромата, отмеченный перманентной усталостью и — априори — ненавидящий весь мир. Помятый вид, потёртая на локтях кожаная куртка, резкий голос, от звука которого становится не по себе. Увидев меня, Хольм приподнимает бровь.       — Ты? — спрашивает удивлённо.       — Хочу поговорить с вами, — произношу, продолжая сидеть на полу и глядя на собеседника снизу вверх. — Наедине. Можно?       Мне действительно есть, что ему сказать.       Я заранее знаю, что он посчитает мои слова выдумкой и преувеличением — напрасным приукрашиванием действительности.       Тем не менее, всё равно хватаюсь за подвернувшуюся возможность, будто за спасательный круг.       Он кивает и направляется к выходу.       Подхватив рюкзак, иду за ним, ощущая на себе тяжёлый взгляд. Не оборачиваюсь из принципа. Всё равно ничего нового не увижу. Лица всё те же, прежние, неизменные. Завсегдатаи баскетбольного клуба и «Цветы зла», обещающие в скором времени начать отравлять жизнь отдельно взятого человека, перестав быть таковыми исключительно в иносказательном смысле.       Первым делом, покинув здание гимназии, Хольм закуривает. Запах крепкого табака нещадно дерёт глотку, и я прикрываю нижнюю часть лица ладонью, чтобы не закашляться.       — Так о чём ты хотел поговорить? — спрашивает он.       — О ком. О моём брате.       — Вчера мы уже обсуждали это. Я говорил, что постараюсь сделать всё, что в моих силах. Я не отказываюсь от прежних слов, но и ты тоже пойми меня. Чудес на свете не бывает, мальчик.       — То, что я вам говорил, вы всерьёз не воспринимаете?       Тонкий лёд под ногами. Снова и снова. Ситуации — точные копии друг друга.       Вчера мне довелось пройти по нему. Финал, разумеется, вышел довольно предсказуемый. Настолько, что дальше некуда.       Я рассказал Андреасу об угрозе, поступившей в адрес Элиаса. О возможной связи между нападением на Флору и исчезновением моего брата, но ответных комментариев так и не дождался. Мои слова отчего-то не восприняли всерьёз, хотя и постарались сделать вид, будто всё принято к сведению.       В город постепенно приходит весна, на смену снегу приходят дожди, и я слышу стук капель по крыше.       Вспоминаю один из своих снов. Тот, в котором я стою на площади, а сверху льёт кровавый дождь. Я вижу прозрачные капли, растекающиеся по асфальту, но моё воображение моментально перекрашивает их в красный цвет. Боюсь протянуть руку и подставить ладонь. Боюсь, что именно она проявит себя своего рода лакмусовой бумажкой, а все сновидения рано или поздно станут явью.       — Опять будешь рассказывать о сообщениях с угрозами? — спрашивает он, жадно затягиваясь табачным дымом.       Он ещё не был под дождём и не промок до нитки, но всё равно похож на взъерошенного воробья. Когда рядом с грязной лужей собирается несколько таких, обычно начинается птичья драка.       — Не верите? — снова атакую его вопросами, замечая раздражение в глазах.       Да-да, никто не любит, когда посторонние вмешиваются в их работу, навязывая собственную точку зрения.       — Послушай, — говорит Хольм, положив руку мне на плечо, — я не первый год работаю в полиции и делами, подобными этому, занимаюсь тоже не первый год. Каждый день по всему миру пропадает огромное количество человек. И каждый третий из них — подросток. Если родственники пропавшего обращаются в полицию рано, шансы на благополучный исход дела велики. Многие из пропавших находятся. И находится не единицы, а больше половины, но... С чего ты вообще взял, что твой брат исчез? Возможно, он просто уехал, никому не сказав о своём решении. Подростки часто сбегают из дома и не считают свои поступки ошибкой, одно из проявлений бунта против привычной жизни, поиск приключений, попытка найти себя. Причин для побега может быть огромное количество, начиная от ерунды, вроде ссоры с кем-то из родителей, заканчивая чем-то действительно серьёзным. Может, он действительно решил уехать? Отключил телефон, поймал попутку. Давно планировал, а теперь провернул, не предупредив никого. Когда мне было семнадцать, я тоже пытался сбежать из дома. Объехал несколько городов, одумался и вернулся. Он тоже может одуматься.       — Нет, — моментально отметаю все его аргументы.       Вы насмотрелись или начитались «Бумажных городов». Вероятно, с кем-то другим это и прокатило бы, но мой брат не Марго Рот Шпигельман. Даже отдалённо не она. И кому, если не мне, знать его, как свои пять пальцев? Элиас Линдберг никогда, несмотря ни на что, не способен на столь эксцентричные поступки.       Он внимательно смотрит на меня, уголки губ опущены вниз.       — Почему ты так уверен в этом?       — Элиас не убежал бы в одиночестве, — заявляю упрямо. — Он не стал бы так делать. Вы его совсем не знаете, а я всегда находился рядом. До определённого момента мы вообще были — не разлей вода. У нас не было тайн друг от друга, и если бы мой брат захотел сбежать, он не стал бы делать это в одиночестве. Он бы позвал меня с собой. Или прислал сообщение, предупреждая о том, что не вернётся в ближайшее время. Он мог скрыть своё решение от других, но не от меня. Он бы...       Я замолкаю, с хрустом загибая пальцы.       Версия с побегом не выдерживает никакой критики, и я бы привёл десятки аргументов в защиту собственной точки зрения, но, глядя в почти прозрачные, равнодушные глаза собеседника, понимаю, что не достигну успеха. Он успел выстроить собственную логическую цепочку, этого варианта и придерживается, а всё остальное отправляет в утиль, посчитав блажью и богатой фантазией подростка, находящегося в растрёпанных чувствах.       Супер. Просто супер.       — Вы не будете искать его, верно? — вырывается само собой.       Спонтанно.       — Я понимаю твои чувства, Алистер, — говорит герр Хольм, перекатывая меж пальцев сигаретный фильтр, — и сочувствую. Но не суй нос, куда тебя не просят. Всё равно ничего сделать не сумеешь. Оставь это дело профессионалам. У нас немалый опыт. Мы сумеем во всём разобраться.       Во мне пробуждается прилив ненависти к нему, к его снисходительному тону, к ситуации, в которой мы оказались. К собственной наивности, заставившей меня попросить о разговоре с глазу на глаз.       Как будто от его показательного понимающего взгляда мне должно стать легче.       Когда он говорит о большом опыте и выдающихся успехах, у меня перед глазами снова проносятся лица трёх погибших подростков. Хейди, Оливер, Маркус. И Флора, выжившая каким-то чудом. Единственное, что сумела сделать полиция — покопаться на месте происшествия и засунуть языки себе в задницы, списав два случая на суицид, а остальные пустив на самотёк.       Славная работа, ничего не скажешь.       Отдельные преступления — это проблема. Преступления серийные — это проблема в квадрате, а то и в кубе. Особый подход, ответственность, положение. Но кто захочет признавать это? Кто захочет копаться в этом дерьме?       Дёргаю плечом, стряхивая чужую ладонь, и иду в здание, перестав топтаться под козырьком. Дверь хлопает у меня за спиной, и прежняя решимость вырастает до неведомых доселе размеров. Если они не хотят шевелиться, если они и палец о палец ударить не в состоянии, я сам во всём постараюсь разобраться.       В конце концов, разве я рассчитывал на другой результат? Разве я думал, что меня выслушают и тут же побегут в парк? Поверят, будто Элиас приходил ко мне во сне и рассказал, где прошли последние минуты его жизни? Разумеется, нет. Самое большее, на что мне следовало надеяться — очередное «Малыш, мы понимаем твои чувства. Ты перенапрягся, тебе нужно больше отдыхать и гулять на свежем воздухе». Так всегда говорят. Так всем говорят. Сохраняйте спокойствие, надейтесь на лучшее. Ваша проблема вовсе не уникальна, и у нас есть план. Руководство к действию, рассказывающее как поступить в данной ситуации. И во множестве других ситуаций, на неё похожих.       Но я-то знаю, что...       К сожалению.