Призрачные мальчики

      Особые места, вероятно, есть у каждого человека.       Те самые точки на карте города, ассоциирующиеся с определёнными событиями жизни. Одни коллекционируют события счастливые, другие предпочитают запоминать места, в которых чувствовали себя несчастными. Не для того, чтобы возвращаться периодически, а чтобы обходить при случае десятой дорогой, не занимаясь добровольным мазохизмом.       Ванадислунден.       Для меня это название — что-то вроде персональной комнаты страхов, через которую периодически приходится прорываться вперёд, словно через заросли колючего кустарника. Притом, благополучного исхода никто не обещает, впереди маячат исключительно призрачные перспективы.       Ванадислунден.       Достаточно произнести название этого парка, и я моментально начинаю чувствовать себя не в своей тарелке.       Ванадислунден.       На первый взгляд, ничего особенного.       Отличное место, тихое, немноголюдное. Замечательное просто. Идеально подходящее для людей, вроде меня, любящих одиночество и витание в облаках, сопровождающееся бесконечными размышлениями. Для мечтателей и созерцателей, которым нравится любоваться ночным городом.       Я мог бы петь этому парку оды и рассказывать, как он прекрасен, до бесконечности, если бы не несколько жирных чёрных полос, если не закрашивающих идиллическую картину полностью, то, как минимум, неслабо её портящих. И сколько ни пытайся, закрасить их не получится — они въелись намертво, стали обязательной частью программы.       Особое место в моей жизни.       Место, которое я ненавижу, но в которое возвращаюсь, пытаясь ухватиться за иллюзорные нити, способные привести меня к Элиасу.       Легко сказать, но сложно сделать.       Чтобы решиться сунуться сюда, нужно, наверное, потерять голову.       Вероятно, со мной это уже случилось, потому что я, наплевав на ужасы прошлого и переживания, тесно с ними переплетённые, возвращаюсь в парк Фрейи.       Здесь чуть больше года назад напали на меня. Здесь же некто, скрывающийся за пластиковой маской, поставил точку в истории Элиаса. Во всяком случае, воспоминания близнеца оборвались в знакомых мне декорациях. Я не мог не узнать их. Слишком много личного, пугающего и неделями-месяцами держащего за горло.       С первого взгляда — и до глубины души.       Прийти сюда я решаюсь далеко не сразу. Несмотря на то, что находится парк близко и к нашему дому, и к гимназии, я постоянно откладываю стратегическую вылазку. Мне не хватает уверенности, храбрости или глупости, с нею граничащей. Чаши весов склоняются то в одну, то в другую сторону, а о равновесии приходится мечтать.       В сомнениях проходит несколько долгих — бесконечных — дней и практически бессонных ночей, когда я закрываю глаза и лежу, напрасно пытаясь уснуть. Все мои сновидения зыбкие, мимолётные, мрачные. Все они давят на меня, размазывая по кровати, словно муху. Все они прибивают меня к ней, не позволяя пошевелиться. Холодеют руки, холодеют ноги, холодеет всё тело, и даже губы не двигаются.       Я пытаюсь звать Элиаса, но он хранит молчание. С тех пор, как лопнули цепи на качелях, разлетаясь на куски, а Элиас, не заметивший поломки, так и остался в вересковом море.       Лицо в крови, подушка в мелких коричневатых пятнах, усеявших ткань, которые я прячу под новыми наволочками, чтобы уже следующим вечером добавить пару-тройку, а то и десяток этих точек.       В парке — традиционно — немноголюдно. Я постоянно притормаживаю и оглядываюсь по сторонам. Инстинкт самосохранения орёт безвестным голосом, что идея плохая, дурацкая, отвратительная, и лучше бы повернуть назад. Затыкаю уши и продолжаю путь, подсознательно ощущая, что он правильный. Да, Элиас был здесь несколько дней назад. Прогуливался по этим же дорожкам, которыми иду я.       Притормозив, прикрываю глаза и запрокидываю голову.       — Элиас, — зову тихо, сомневаясь, что он ответит после продолжительного периода молчания.       Ветер перемен налетает стремительно, тянет за собой, приглашая повторить чужой маршрут.       Забытые впопыхах перчатки, оставшиеся лежать в прихожей у Криспера, озябшие ладони. Чуть покрасневшие от недосыпания глаза и кое-как причёсанные волосы. Поднятый воротник, бутылка с минеральной водой в руке.       Элиас спрыгивает на землю из автобуса, оглядывается по сторонам и идёт в сторону нашего дома, хотя нельзя сказать, что очень торопится.       Крепко хватаюсь за пойманные воспоминания, хранимые здесь, в столь отвратительном мне парке.       Голову привычно сжимает невидимым обручем, давит, пытаясь расколоть на мелкие кусочки. Стискиваю зубы и продолжаю бродить по улицам, повторяя траекторию движения Элиаса.       Минералка с привкусом лимона. Быстрый взгляд на экран смартфона. Ровные ряды автомобилей с одной стороны, несколько велосипедов — с другой. Раскидистое дерево, мусорные баки.       Я видел эти улицы, машины, баки и велосипеды множество раз, когда мы проходили мимо вдвоём.       Я знаю, что ждёт меня дальше.       Дом-ресторан Клас по Хёрнет. Сквер имени Моники Зуттерлунд. А там и до парка богини Ванадис рукой подать.       Элиас снова и снова смотрит на экран смартфона. Набирает сообщение, стирает его, снова набирает.       По языку растекается химически-лимонное послевкусие.       Элиас прячет смартфон в карман, проходит мимо небольшой церквушки святого Стефана и останавливается рядом с водохранилищем, больше известным, как резервуар Ванадислундена. Красноватого цвета крепость, похожая на замок в миниатюре. Как гласит история, однажды резервуар этот протёк, и вниз обрушилось огромное количество воды. Обошлось, правда, без человеческих жертв, но дома и машины пострадали.       Весной и летом здесь часто можно видеть отдыхающих, выбравшихся на пикник. В тени деревьев можно спрятаться от жары, попутно полюбовавшись жёлтым полем одуванчиков.       Зимой желающих побывать в парке вообще ощутимо меньше, но Элиаса одиночество не печалит. В этот миг оно ему нравится. Зато мысли о присутствии постороннего человека, незримого наблюдателя, порядком нервируют.       Элиас стоит напротив резервуара, пристально разглядывает здание без окон и дверей, даже восхищается им, несмотря на то, что видел неоднократно и мог уже потерять интерес ко всему привычному, до боли знакомому.       Нити прошлого, протянувшиеся от близнеца, захватывают всё сильнее. Обматывают меня, создавая вокруг кокон с плотными стенами. Я продвигаюсь всё дальше, тону в его видениях...       Фантасмагорично.       Вместе с тем — желанно.       Сложно сказать, чего хочется сильнее. Сбежать отсюда, не досмотрев бесплатное кино до финальных титров. Не отдёргивать занавес и не заглядывать туда — мёртвые к мёртвым, живые к живым. Или остаться. Из принципа.       Ладонь проскальзывает в карман, касается плоской крышки упаковки таблеток.       Если боль усилится, я не выдержу и упаду в обморок. Если я отвлекусь ради подстраховывающего приёма лекарств и распахну глаза, видение исчезнет. Вряд ли мне удастся настолько удачно соединиться с сознанием другого человека во второй раз. Пусть даже этот человек — мой близнец. Нити, что кажутся крепче каната, в реальности будут тонкими. Непрочными. И разорвутся за доли секунды.       Обруч сковывает всё сильнее, мелкие иглы врезаются в кожу. Боль пульсирует, нарастая. Зубы сжимаются сильнее прежнего, словно я вот-вот сотру их в мелкую крошку.       Элиас делает то же самое, что сделал я. Он замирает на месте, прикрывает глаза и подставляет лицо утреннему ветру. Прохладному, но приятному...       Ослепляющая вспышка, приступ сильнее всех прежних, вместе взятых. Мне хочется кричать. Затылок, как открытая пульсирующая рана.       Один удар за другим.       Липко. Жутко.       Я слепну от боли. По волосам струится кровь, похожая на густой малиновый сироп, я пытаюсь бороться, сжимая ладони на шее противника, чьё лицо скрыто темнотой, оставляю на его коже яркие следы, но он не замечает сопротивления, продолжая убивать меня.       Он сильнее, он не контролирует себя и не пытается этого делать. Он наслаждается тем, что делает. Он сходит с ума от того, что видит и чувствует. Почти животный экстаз.       Получаю ещё один удар. И ещё. И ещё.       Всё-таки кричу. Точнее, хриплю. Кричать уже не получается.       Слышу смех, прямо у самого уха.       Шёпот обжигает. Слишком близко. Так, что я чувствую аромат одеколона. Слишком резкий, бьющий по оголённым нервам, смешанный с сигаретным дымом. Знакомый запах. Родом из видения, связанного со смертью Маркуса Купера.       Не сомневался, что за этим стоит один человек. Ни минуты. Ни секунды не сомневался.       И голос его мне тоже знаком.       И слова. Частично.       Я же говорил, что выведу тебя из игры, Линдберг. Жаль, что ты не послушал моего совета. Я хотел, как лучше. Ты сам принял решение. За всё нужно платить.       Ладонь ложится мне на шею, сдавливая в ответ.       Мои пальцы размыкаются. Перед глазами всё плывёт, предметы теряют очертания, всё размыто.       Я умираю.       Не я...       Элиас.       Красный снег.       Точь-в-точь, как в видении, посетившем меня на месте гибели Маркуса. Бескрайний снежный простор и две широкие красные полосы.       В тот же миг меня выносит из мира видений, вышвыривает безжалостно, закрывая события густым туманом и серым дымом, появления которого я подсознательно ожидаю, а вместе с тем — боюсь.       Опускаю голову и часто дышу, прижимая руки к груди.       Когда посторонний шум уходит, мне становится вдвойне не по себе. Ощущаю жжение между лопаток и резко — слишком резко для человека, мучимого дикой головной болью — поворачиваюсь.       В нескольких шагах от меня стоят они.       Уве. Оскар.       Нарисовались так, что не стереть, — грёбанные сталкеры, решившие объявить мне войну за неизвестные провинности. Или напасть сразу, без объявления войны. Пожалуй, это гораздо ближе к истине, чем первое предположение.       — Что вам нужно? — спрашиваю.       Уве фыркает, не удостаивая меня ответом. Много чести — разговаривать с тем, кого считаешь, мягко говоря, ничтожеством.       — Он был прав, — говорит Оскар, окончательно убеждая меня в том, что с головой у него не всё в порядке. — Эти слова... Не зря. Они были сказаны не зря.       — Слова? — переспрашиваю, не рассчитывая на внятный ответ.       Его и нет. Зато новое обвинение не заставляет ждать себя, вылетая пулемётной очередью и пытаясь задеть меня.       — Ты виноват в том, что Элиас пропал, — упрямо заявляет Оскар. — Только ты. Никто, кроме тебя.       Одновременно бывшие одноклубники Элиаса делают шаг ко мне. Как и на игровой площадке. Они заодно, и они знают, что хотят сделать. Двое на одного — нечестно, но правила игры — последнее, что их волнует. Сегодня у нас действует единственное правило.       Никаких правил.       *       В доме тихо. Как в склепе — выползает несвоевременное сравнение.       В прежнее время присутствие Элиаса добавляло нашему жилищу море живости; без него здесь всё покрывается слоем пыли, превращаясь в мрачный музей страхов и отчаяния, присущих нам с Сарой.       Дни под копирку. Дом — школа, дом — школа. Ни шага влево, ни вправо. На встречи к немногочисленным друзьям я не выбираюсь, наше общение проходит, как в самом начале, исключительно в сети. Пока я брожу по дому тенью, Саре наплевать. Стоит подойти к двери вечером, и она закатывает истерику, приказывая вернуться в комнату и не выходить оттуда до самого утра.       Когда я переступаю порог, здесь никого нет.       Сегодня это открытие меня радует.       Не будет лишних расспросов, вкупе с попытками ухватить за подбородок и осмотреть нанесённый ущерб, изучив его в деталях. Хотя... Учитывая состояние, в котором Сара пребывает после исчезновения Элиаса, она ничего не заметит. Ей откровенно наплевать на то, что происходит в моей жизни. Теперь это стало очевиднее прежнего.       Не снимаю ни обувь, ни куртку, иду в ванную в верхней одежде. Всё равно она нуждается в стирке.       Бросаю рюкзак на пол. Склоняюсь над раковиной. Отнимаю от лица и вешаю на её край испачканный шарф, превратившийся из чёрно-белого в чёрно-бело-коричневый.       Поднимаю глаза и внимательно разглядываю отражение, не торопясь включать воду. Трогаю языком зубы, проверяя, не шатаются ли они после сегодняшней встречи с чужими кулаками. Облизываю угол рта и сплевываю в раковину розоватую слюну.       — Когда я вижу тебя, прольётся кровь, — шепчу, проводя кончиками пальцев по припухшей разбитой губе.       Как там принято говорить? Прошёл боевое крещение? Что ж, поздравляю самого себя с этим далеко не прекрасным событием. Я его действительно прошёл.       Это была моя первая за долгое время драка, притом, завершившаяся моей победой.       Кто бы мог подумать, а, Алистер? Кто угодно, но точно не ты.       Набираю полную пригоршню воды и выплёскиваю в лицо. Когда в сток уносится грязная вода, а капли оседают россыпью на фаянсе, я снова чувствую постороннее присутствие. Не такое, как прежде, но всё равно заставляющее насторожиться. Всё происходит быстрее, чем я успеваю обернуться и заметить своего визави.       Он обнимает меня. По привычке кладёт подбородок на плечо, ведёт пальцем по саднящей разбитой губе.       Зеркала не отражают призраков, верно? Но, глядя туда, я вижу две одинаковые пары глаз, два схожих лица. У этих людей — человека и призрака — одинаковый цвет волос. И одинаковая кровь на волосах.       — Прости, — шепчет Элиас. — Прости, прости, прости меня, пожалуйста... Они больше никогда тебя не тронут. Прости, Ал. Прости.       Я не знаю, сколько раз он повторяет одно и то же слово, оно сливается в бесконечный поток извинений.       — Элиас, — зову его.       Не слышит. Не хочет слышать, полностью поглощённый своими мыслями и соображениями.       — Прости, — выдыхает напоследок в затылок, разжимает руки и исчезает.       Растворяется моментально.       Сколько он здесь пробыл? Как ему удалось?       С трудом разгибаю непослушные пальцы, делаю шаг назад. Опускаюсь на пол, прижимаюсь спиной к так удачно подвернувшейся душевой кабине. Отбрасываю волосы от лица. Ничто больше не напоминает мне о недавнем присутствии здесь Элиаса, но я не сомневаюсь, что действительно находился рядом с ним.       С губ срывается истерический смешок. За ним — ещё десяток.       Кто-то из нас двоих определённо сошёл с ума.       Или мир. Или я. А, может, мы оба.