Призрачные мальчики

      Класс искусств нашей гимназии. Мне довелось побывать там несколько раз, как вместе с Элиасом, так и в одиночестве, потому я узнаю его с первого взгляда. Стеллажи, заставленные снизу доверху книгами, многочисленные папки с пожелтевшими от старости листами, нагромождение картин сомнительного качества, нарисованных учениками гимназии, выбравших в качестве дополнительных занятий — искусство.       Здесь чувствуешь себя так, словно оказался в самом сердце хаоса. Нагромождение всего, что только можно и нельзя.       По углам мотаются клоки пыли, занавески, если к ним прикоснуться ненароком, тоже обдадут облаком затхлости, породив непреодолимое желание чихнуть. Несколько столов, расставленных не в привычном порядке, а полукругом вдоль стен, зато в центре — огромное открытое пространство. То тут, то там мольберты, не до конца вымытые кисти и грязные сероватые тряпки с мазками разноцветных красок, в завершении — несколько мраморных бюстов, расставленных в ряд. Наглядное пособие, рядом с которым крутится Элиас, примеряя то на одного, то на второго свои солнцезащитные очки, а когда ему это надоедает, начинает экспериментировать со шляпой. Она скульптурам подходит больше и смотрится не столь чужеродно, потому это занятие увлекает Элиаса сильнее прежнего.       Сквозь высокие и узкие, узорчатые окна в комнату проникает свет, играют блики на полу. Стулья в середине кабинета.       Криспер сидит, запрокинув голову и прижав ладонь к лицу. Наблюдает сквозь раздвинутые пальцы за Элиасом, давясь беззвучным смехом, но пока воздерживаясь от комментариев. Губы его неподвижны. Оскар лежит на трёх стульях, выставленных в ряд. Под головой рюкзак, в руках — учебник. Он отвлекается ненадолго, но очень быстро возвращается к чтению.       Я вижу их так, словно передо мной экран, а на экране — изображение со скрытых камер. Но нет ни точного времени, ни чисел. Ничего. И звука тоже нет. Только разноцветные картинки — единственное отличие от тех самых камер — перед глазами.       Дверь открывается, одновременно с этим действием появляется и звук.       — Новый текст, — говорит Флора, вешая сумку на спинку одного из стульев. — Как и просили. Не уверена, что у меня получилось, потому что это о-о-очень сложно, но я старалась. И, да, привет, цветочки. Мы так давно не виделись.       — Целых полтора часа, — хмыкает Оскар. — Загребись как долго.       — Ирония, — закатывает глаза Флора. — Знаешь такое слово, Оскар? Или рассказать подробнее?       — Все в сборе, — хлопает в ладоши Криспер, поднимаясь и пересаживаясь на стол. — Можно начинать! Заседание объявляется открытым. Эй, Линдберг, хватит флиртовать со статуями, когда вокруг полно живых людей, и они хотят с тобой общаться.       — Ты собрал нас, чтобы поделиться планами на будущее? — спрашивает Флора, приземляясь на освободившееся место, закидывая ногу на ногу и сменяя Криса на посту наблюдателя.       Разве что глаза ладонью не прикрывает, смотрит на Элиаса открыто, с едва уловимой тоской в глазах. Он поворачивается к ней на мгновение, приподнимает уголок губ в подобии улыбки, но так ничего и не произносит, ограничиваясь мимолётным разглядыванием. Отмечает изгиб шеи, тонкую бархатную ленточку, кажущуюся слегка неподходящей для массивного кулона. Флора усмехается и показывает ему средний палец. Пообщались.       Когда это было? До или после первого скандала, спровоцированного вмешательством Анетт? Зачем мне вообще нужны события прошлого? В них скрыто что-то важное?       Судя по атмосфере, здесь царящей, обсуждать «Цветы» планируют не нечто грандиозное. Всего-навсего своё средненькое творчество. О том, что оно посредственное и весьма далёкое от идеала, говорил Элиас, трезво смотрящий на деятельность группы, в отличие от остальных её участников.       — Отличная тема! — моментально подхватывает Криспер, и его тут же уносит потоком тщеславных мечтаний. — Сначала мы покорим Европу и американский континент! Первые места в iTunes, победы в чартах, попадание в Billboard. Диски, достигающие платиновых статусов, разнообразный мерч, сметаемый с прилавков, мировые турне, сотни концертов, многочисленные победы, получение самых престижных музыкальных премий. Но мы не остановимся на достигнутом и обратим взор в сторону Азии. Покорим весь мир! Поверьте мне на слово, однажды мы выступим в Токио Доум, и он будет забит до отказа. Только представьте себе, 55 тысяч зрителей, и ни одного свободного места. Все билеты раскуплены подчистую. Мы будем купаться в любви наших поклонников. Они будут кричать наши имена в экстазе, караулить нас в аэропортах, дарить множество подарков, буквально засыпая нас сувенирами и цветами, и...       Криспер пропускает отросшие, чуть вьющиеся на концах светлые волосы сквозь пальцы и предаётся мечтам, бегущим далеко впереди их скромной славы, если к ней вообще можно отнести широкую известность в крайне узких кругах.       Я слежу за движением его ног — он болтает ими в воздухе. Как маятник. Туда и обратно. Небрежно зашнурованные армейские ботинки на тяжёлой подошве, кажется, вот-вот слетят с ноги и угодят кому-нибудь из присутствующих в классе прямо в лоб, если вдруг они зазеваются и не успеют вовремя увернуться. Обувь Криспера — единственное допущение, попытка внести разнообразие в привычный мир обязательной школьной формы. Смотрится довольно нелепо, пусть и оригинально.       — И однажды от столь пристального внимания, направленного на нас, мы окончательно свихнёмся, — произносит Элиас, усмехаясь.       Проводит кончиками пальцев по щеке статуи, поглаживая и улыбаясь.       — Всё это, кроме психушки, у нас, несомненно, будет, — задумчиво тянет Оскар. — Но давайте посмотрим на мир реально, поумерим аппетиты и для начала хотя бы выучим биологию.       — Всё это у нас будет, если мы изменим направление, в котором двигаемся сейчас и начнём пилить что-то вроде незамысловатых песенок Бибера, — задумчиво выдаёт Элиас. — О, детка-детка. О!       — Я не Джастин Бибер, сучка, — напевает Оскар, демонстрируя глубокие познания творчества Гюнтера и приковывая к себе взгляды остальных членов группы.       На их лицах так и читается: «Ты, правда, такое слушаешь? Правда? Лучше бы Бибера слушал, честное слово».       Пожалуй, я с ними солидарен. Гюнтер тот ещё фрик от мира популярной музыки. Кто вообще следит за его творчеством всерьёз? Не знаю, как остальные, но мы с Элиасом воспринимаем его песни и клипы, как аналоги юмористическим программам среднего пошиба с шутками ниже пояса и сомнительным актёрским талантом выступающих. Говоря откровенно, эти клипы настолько же нелепые.       — Пока мы играем то, что играем, о выступление в Доуме приходится только грезить, — продолжает Элиас. — Готика — это не массовый продукт, а так, любителям для других, немногочисленных любителей. Just for fun, my dear friends. Потому я не стал бы бросаться громкими словами о шикарных перспективах, а сосредоточился на чём-нибудь другом. Мы играем, потому что нам это нравится сейчас, а не потому, что хотим прославиться. Разве нет?       — Если бы не был одним из идейных вдохновителей группы и одним из её создателей, я бы тебя выгнал из основного состава, — замечает Криспер.       — Меня за еретические высказывания, а Оскара за биологию, — подмигивает ему Элиас. — И кто тогда останется? «Цветы» завянут без нас. Это уже не цветы будут, а какой-то чахлый гербарий.       — Точно, — вторит ему Оскар.       — Боже. Неужели я действительно это слышу? — Криспер закатывает глаза, выражая игрой мимики отношение к происходящему, после чего вновь переключается на придирки, рассуждать о дальнейшей судьбе группы ему надоело. — Оскар, приятель, ты и на сцену собираешься с учебниками выходить? Может, тебе вообще не стоило сегодня сюда приходить? Закопался бы в свои книги...       — Сцена у нас только в перспективе, — говорит Оскар. — Потому, да, сейчас для меня важнее учебные материалы. Но то, что я пришёл сюда, намекает, что «Цветы» тоже важны в моей жизни. В противном случае, я бы проигнорировал собрание.       — Парни, не стоит ссориться из-за мелочей, — вмешивается Флора.       — Мы не ссоримся. И это не мелочи! — хором выдают Крис и Оскар.       Элиас не выдерживает и смеётся, оценив синхронное выступление. Все трое разом, как по команде, смотрят в его сторону.       — Парни, продолжайте, вы прекрасны, — произносит он, продолжая пристально всматриваться в невидящие глаза статуи.       — Не провоцируй их, — сердито выдаёт Флора.       Элиас не поворачивается на звук её голоса.       — Это не мелочи, — повторяет Оскар, захлопнув книгу. — Если я провалю грядущий тест, старая грымза выпустит мне кишки, обмотает их вокруг моей шеи, будет задавать дополнительные вопросы и душить за каждый неправильный ответ. Сомневаюсь, что эта пытка продлится долго, потому очень скоро она сделает из меня пособие для своего кабинета. Будет показывать другим ученикам, наглядно демонстрируя, как относиться к предмету не нужно, и чем это грозит в итоге. Думаю, они проникнутся.       — Пессимист, — фыркает Криспер, спрыгивая со стола и подходя к Элиасу.       Останавливается у него за спиной, на приличном расстоянии, склоняет голову набок, внимательно разглядывая то, что спровоцировало повышенный интерес у моего брата. И, подозреваю, не находя ничего привлекательного.       — Практика показывает, что оптимизм на пустом месте приводит к большим неприятностям. Скорее, стоит быть реалистом, а потому... — Оскар машет в воздухе учебником, вновь раскрывая его.       — Грымзу злить не стоит, — назидательно произносит Флора, продолжая наблюдать за действиями Элиаса. — Она и, правда, мастерски шкуру спускает, если перейти ей дорогу. Не то, чтобы я призывала вас всех хвататься за учебники и зубрить эту нудятину. Вовсе нет, но я с уверенностью заявляю, что не хотела бы попасть в её чёрный список. Зная её трепетное отношение к предмету, сложно отрицать, что угодить в этот список может каждый, чего не скажешь о списке белом, в котором находятся считанные единицы. И это магия вне Хогвартса, не иначе.       — Зато я знаю, кого Грымза любит до сердечек в глазах, — произносит Криспер, приобнимая моего близнеца и заговорщицки на него посматривая. — И Элиас тоже знает. Да, Элиас? Кто тут у нас способен сводить с ума всех дамочек от семи до семидесяти, не прикладывая к тому усилий? Наверное, тот, кто сейчас зачарованно пялится на кусок камня, ввергая всех присутствующих в ступор? Тебе не кажется, это странным, а Линдберг-старший?       — Изящество, совершенство и мягкость линий. Если бы она была живой, она была бы красавицей, — замечает Элиас, полностью игнорируя все вопросы, к нему обращённые, но зато полностью сконцентрировавшись на безмолвной незнакомке.       Проводит рукой по волосам статуи, очерчивает линию подбородка и касается тонких губ. Палец задерживается на линии между ними.       — Струится кровь моя порою, как в фонтане,       Полна созвучьями ритмических рыданий,       Она медлительно течет, журча, пока       Повсюду ищет ран тревожная рука.       «Фонтан крови». Надо же. Никогда бы не подумал, что Элиас действительно является поклонником поэзии Бодлера. Тем более не подумал бы, что он цитирует его строки наизусть.       Элиас прикрывает глаза, опирается ладонями на припорошенную пылью столешницу и прикасается губами к губам статуи.       — Оу, — теряется Крис, наблюдая за этими странными действиями.       — Фу, блин, спасибо тебе, Элиас. Меня сейчас стошнит, — заявляет Оскар, демонстративно засовывая два пальца в рот. — Ты бы ещё скелет из кабинета биологии засосал, в самом деле. Она, как ни крути, самая сексуальная девушка нашей школы, а ты тут по мелочам размениваешься.       — Ты свихнулся, — резюмирует Флора, проводя пальцами по бархатной ленточке и сильно сжимая в руке кулон.       Так сильно, словно собирается сорвать его, швырнуть на пол и растоптать. Так, словно уже это сделала, но не в реальности, конечно, а в мыслях.       Поцелуй продолжается считанные доли секунды, но их хватает, чтобы выбить почву из-под ног Флоры, заставив её сгорать от ненависти и ревности не то, что к живому человеку, а, как верно заметил Криспер, к куску камня. Если она испытывала подобное, видя, как Элиас целует статую, то, заметив его рядом с Аннет, вовсе потеряла контроль над собой и своими эмоциями.       Каблуки выбивают мелкую дробь, дверь хлопает настолько сильно, что в кабинете дрожат стёкла. О том, что совсем недавно здесь была Флора, напоминает сумка, продолжающая висеть на спинке стула, и тонкая папка, брошенная на сиденье.       Стоит двери удариться об косяк, и Элиас сворачивает представление. Вытирает рот ладонью и начинает смеяться. Оскар, наблюдающий за происходящим, качает головой.       — И почему я сомневался в твоих способностях?       — Чёртов манипулятор, — замечает Криспер.       — Как бы там ни было, а с вас по сотне крон, — с трудом давит приступ смеха Элиас. — Кто говорил, что я преувеличиваю? Кто заявлял, что Флора плевать на меня хотела, и слова о влюблённости в меня — это бред сумасшедшего? А кто в противовес вам заявлял, что она не выдержит и вылетит отсюда на крейсерской скорости, если я поцелую кого-то у неё на глазах? Даже не пришлось прибегать к помощи постороннего человека, статуи оказалось достаточно.       — Мог отложить представление до конца репетиции. Где теперь прикажешь искать беглянку? — спрашивает Оскар, глядя на сиротливо покачивающуюся сумку. — Телефон в кармане сумки, я видел, звонить бесполезно.       — Доверьтесь профессионалу, — говорит Элиас, перестав смеяться. — Дело двух минут. Найду и приведу обратно.       — Знаешь, куда она могла пойти? — прищуривается Оскар.       — Нет, — отвечает Элиас, и уголок его губ приподнимается. — Мне подскажет сердце. Истинная любовь всегда укажет нужную дорогу.       Актёр почувствовал, что у него есть благодарные зрители, а потому не желает вовремя останавливаться, продолжая представление и ожидая оглушительный шквал аплодисментов. Элиас такой, с каким мне не доводилось сталкиваться прежде, и это заставляет крепко задуматься. Семена сомнений, упавшие на благодатную почву, принявшиеся и давшие ростки.       — Не жалеешь? — интересуется Крис.       — Ни секунды, — откликается Элиас и, щёлкнув статую, которую недавно целовал, по носу, идёт к двери.       Операция по поиску Флоры объявляется открытой.       В отличие от меня, Элиаса пустота и тишина коридоров не заставляет насторожиться. Он свободно перемещается, не замирая и не притормаживая после каждого шороха. Я уверен, что мы будем долго плутать по коридорам, пытаясь отыскать Флору, но всё происходит ровно наоборот. Несколько минут, и поисковую операцию можно объявлять законченной. Элиас спускается вниз и заглядывает под лестницу, сильно перегнувшись через перила. Удостоверившись, что Флора находится там, прибавляет шаг, сбегая вниз, и вскоре замирает, останавливаясь напротив.       — Золушка бежала так быстро, что потеряла по дороге не только туфельку, но и много чего ещё, — произносит.       — Жаль, что не трусы, да? — поддевает Флора.       Элиас усмехается.       — Да, было бы неплохо. Но и того, что мне довелось получить, вполне хватает для очередного приступа самолюбования.       — Например?       — Золушка потеряла маску незаинтересованности. И, пожалуй, честь, не сумев выдержать накал страстей между принцем и его каменной принцессой. Наверное, не стоит об этом говорить открыто, но удержаться не могу. В какой-то мере это льстит.       — Клоун и конченый придурок.       — Эй, вообще-то, спускаясь сюда, я претендовал на роль прекрасного принца, — говорит он. — Не стоит уничтожать мои иллюзии.       — Квиты, — бросает Флора раздражённо. — Ты — мне, а я — тебе. Мои-то иллюзии на твой счёт давно уничтожены.       — Но, будем честны, ты позавидовала камню.       — Пошёл ты, — цедит она сквозь зубы, повторно за непродолжительный период времени демонстрируя средний палец.       — И не говори, что это не так. С самого начала, как только зашла в класс, смотрела на нас неотрывно, а стоило мне поцеловать статую, сорвалась с места. И в группу ты пришла не просто так. Не от большой любви к музыке, не потому, что мечтаешь о всемирной славе и...       — Заткнись.       — Просто хотела быть ближе ко мне.       — Заткнись, Линдберг! — повторяет Флора.       У неё подрагивают губы. Она сглатывает с трудом. Нервы на пределе. Натянуты, как канаты. А лопнут, словно струны скрипки.       Судя по всему, Флора чувствует себя крайне паршиво. Жертвой, загнанной в угол. Фактически, так оно и есть. Пути к отступлению перекрыты. За спиной — стена, впереди — Элиас, продолжающий наседать со своими обличительными речами. Будто обвинитель в суде, зачитывающий осуждённому список преступлений.       Адвоката нет. От защиты обвиняемый отказался, решив, будто сам сумеет развернуть ситуацию в нужном направлении. Вместо этого угодил в яму.       — Знаешь, с чего началась любовь у Джона Леннона и Йоко Оно? — спрашивает Элиас.       — Нет, — резко отвечает Флора. — К чему вообще такие вопросы?       — Ну, да, — Элиас разводит руками. — В наше время больше тех, кто интересуется, с чего начались отношения Джастина Бибера и Селены Гомез.       — Мы сегодня так часто его вспоминаем, что ему, наверное, икается без остановки.       — Не нравятся они, давай других рассмотрим для примера. Как начинались многочисленные отношения Тейлор Свифт, которые уже закончились? И как так получилось, что Кейни Уэст запал однажды на Ким Кардашьян? А, может, она на него запала. У каждого времени свои звёзды, но «Битлз», независимо от моды, вечны, потому я интересуюсь и ими, а не только однодневками. Так вот, история Джона Леннона и его второй супруги началась с того, что он раскритиковал её творчество. Пришёл на выставку и, глядя ей в глаза, сказал, что она создала некое дерьмо, без капли смысла. Есть ещё несколько версий, но мне почему-то именно эта импонирует, я в ней больше реального вижу, чем во всех остальных, где он хвалил и восторгался, заявляя, будто только на той выставке чувствовал себя столь же уютно, как дома. Потому буду считать версию с критическими высказываниями единственной верной. После этого в их жизни было множество самых разных ситуаций, но старт получился вот таким, далёким от романтики.       — И что ты хочешь донести до моего сведения? — уточняет Флора.       Элиас делает шаг вперёд. Ещё один. И ещё. Становится на одно колено, упирается ладонью в стену.       — Ничего особенного. Кроме того, что стихи твои, девочка, полное дерьмо, которое никто в добром здравии петь со сцены не станет. Разве только захочет, чтобы его загребли в психушку, тогда и рискнёт, но Криспер к любителям экспериментов не относится. Статейки для школьной газеты, выходящие из-под твоего пера, весьма неплохи, а вот стихи омерзительные. Блевать с них тянет. И с попыток играть в великого поэта, когда ты даже саму суть нашей музыки не понимаешь — тоже. Ты ведь и не пытаешься это делать, верно? Просто хочешь быть нужной. Хочешь, чтобы тебя заметили и похвалили однажды. Стараешься, но выходит только примитив вроде кровь-любовь. Не быть тебе вторым Бодлером, девочка. Говорю, как специалист по его творчеству.       — На этом всё? — спрашивает Флора.       Старается оставаться невозмутимой, но голос выдаёт с головой.       — Нет.       — Что ещё?       — Карета — в тыкву, кучера — в мышей, в золе всё платье, руки и лицо. И не отмыться, сколько не старайся... Признайся, Золушка. Ты всё-таки приревновала меня к каменной женщине, оды красоте которой я воспевал десять минут назад?       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Да.       — Да! — резко бросает Флора, переставая отпираться и инстинктивно хватая Элиаса за галстук, наматывая узкую зелёную ленту на руку. — Доволен, ублюдок?       — Более чем.       Короткий ответ. Ладонь ложится на щёку Флоры, поглаживает, как там, в классе искусств, касалась прохладного каменного лица.       — Линдберг...       — Изящество, совершенство и мягкость линий. Если бы она была живой, она была бы красавицей, — копирует Элиас недавние слова. — Но точно не красивее тебя. Ты такая красивая. Потрясающая.       Ладонь соскальзывает с щеки, перемещаясь на шею, пальцы скользят по краю бархотки, то спускаются ниже, то вновь поднимаются. Флора сжимает галстук и дёргает Элиаса на себя активнее, чем прежде. Сама же первая его и целует, не позволяя отстраниться, а только нападая сильнее, словно наконец дорвалась до того, о чём долго-долго мечтала.       Вместо ожидаемого скандала, коим отчётливо веяло в воздухе, передо мной разворачивается иная картина. Абсолютно точно непредназначенная для посторонних глаз, но вместе с тем — столь же ожидаемая, как и ссора до сорванного горла.       Они целуются так, что, кажется, готовы душу друг из друга высосать. Одной ладонью Элиас продолжает упираться в стену, другая ныряет Флоре под юбку, проводит по бедру. Она отпускает его галстук, обвивает шею обеими руками.       — Мне нравится твоя инициативность, — шепчет Элиас, на мгновение прикасаясь губами к шее, чуть выше верхнего края бархотки. — Продолжай, девочка. Не останавливайся.       После — оставляет её шею в покое и прижимается к губам сильнее прежнего.       Я отступаю на шаг назад, оставляя их наедине. Это совсем не то, что я должен видеть.       Теперь ты знаешь, как всё начиналось, сообщает голос Элиаса в моей голове.       В мозгах что-то щёлкает, и я широко распахиваю глаза. Школы больше нет. Есть моя спальня, лунный свет и проклятый холод, пробирающий до костей. Мой вечный спутник.       *       — Знаешь, Алистер, а ведь прошлое очень похоже на тёмный чердак. Чем дальше, тем темнее, толще слой пыли, больше сундуков, которые можно открыть, но часть из которых открывать совсем не хочется, потому что чревато. Вряд ли случится что-то действительно страшное, но душевное равновесие пострадает. Прошлое имеет обыкновение напоминать о себе в тот миг, когда этого не ожидаешь. Дверь скрипит и качается на ветру, приглашая. Можно подойти, закрыть и повесить огромный замок, а ключ вышвырнуть, утопив его в пруду. Для надёжности. Чтобы соблазнов больше не возникало. А можно подойти к этой двери, распахнуть шире прежнего, шагнуть вперёд и пропасть, утонуть самому. В воспоминаниях. Независимо от того, хороши они или плохи. Прошлое затягивает, засасывает, подобно трясине, облепляет, как грязь. Вроде понимаешь, что это не на пользу, а всё равно так и тянет изваляться с ног до головы. Чем я сейчас и занимаюсь.       — Зачем?       — Люди редко умеют жить настоящим. У них или прошлое в приоритете, или будущее. Это же классно, когда можно фантазировать о том, каким восхитительным будет новый день, а тот, что за ним — ещё лучше. А через несколько лет ты вообще будешь богатым, знаменитым и, безусловно, счастливым. Всем хочется верить в это, а не в то, что завтра из-за угла выскочит машина, за рулём которой сидит в хлам обдолбанный мудила-водитель, и всё оборвётся за доли секунды. Мечты, надежды, планы. Ничего не останется. Мне бы тоже хотелось думать о ярком, беззаботном и счастливом будущем, но, поскольку у меня его уже нет, приходится копаться в прошлом, чем я и занимаюсь. Каждый день, час и минуту своего странного существования. Тоже, кстати, занятно. Кто-то думает, какой он молодец, что сумел вырваться из трясины, а другой плачет о том, что раньше было лучше, и возможностей было больше, но по глупости все они упущены, и теперь остался единственный вариант. Игра окончена. Вместо славы, денег и счастья совсем другая картина. Морщины вокруг глаз, развод за плечами, дети-дебилы, треплющие нервы, да и вообще всё безрадостно уныло...       Близнец сидит на подоконнике, согнув одну ногу в колене и подтянув к груди, вторую свесив с подоконника. Перекатывает кончиками пальцев карандаши и ручки, лежащие на столе, звенит всякой мелочёвкой, изредка замирает. Делает паузы, собирается с мыслями и с удвоенным рвением начинает изливать душу. Прозрачный силуэт, словно сгусток тумана, принявший знакомые очертания. Сотканный из лунного света, оттого светящийся изнутри. Знакомый голос и интонации.       Занавески колышутся, как при лёгком ветре. Элиас приходит время от времени, но редко говорит. Чаще наблюдает. Сидит то на подоконнике, то на кресле, то на письменном столе. Смотрит на меня, а я — на него. Смотрит и исчезает. Сегодня его тянет на откровения, и он раскрывает передо мной карты, выкладывая их на стол по одной. Сначала показывает небольшой фильм. Когда просмотр подходит к концу, даёт комментарии. А я слушаю. Внимательно. С интересом.       — Ты часто думаешь о Флоре, — говорю, подводя черту под сегодняшними откровениями.       Элиас поворачивает голову и слабо улыбается. Пальцы лёгким движением переламывают карандаш, когда я произношу имя его бывшей девушки. Слишком острая реакция, болезненная. Очередное доказательство неравнодушия к происходящему, осознание собственных промахов и вполне очевидной вины.       — Чаще, чем хотелось бы.       — Почему? Ты всегда говорил, что она тебя достала. Да и отношения с ней начал совсем не потому, что она покорила одним взмахом ресниц. Больше похоже на отношения из жалости, но это не твоя стандартная мотивация.       — А вдруг я успел пересмотреть былые взгляды и прийти к выводу, что она была и навсегда останется моей единственной любовью?       Прищуривается, чертит остро заточенным карандашом хаотичные линии на листках, лежащих на столе.       — Ты?       — Да.       — В таком случае у меня к тебе один... Два вопроса.       — Какие?       — Во-первых, мне интересно, кто ты? Во-вторых, куда подевал моего настоящего брата?       Знакомый смех бьёт по нервам.       Всё сильнее становится порыв — засунуть голову под подушку, прижать посильнее и не отнимать до тех пор, пока в комнате не наступит тишина, а силуэт не растворится окончательно.       Мне хочется видеть Элиаса, разговаривать с ним, делиться, как прежде, секретами, обсуждать события дня и сетовать на родителей, считающих, будто мы родились взрослыми, а потому никогда не нуждались в их внимании. Конечно, нам не было одиноко. Нас было двое, и в нашем общении мы находили утешение. Но теперь, когда наше общение сводится к ночным разговорам то ли во сне, то ли наяву, одиночество становится куда более ощутимым, нежели в былое время.       — Да-да, — соглашается он, — не в моих правилах. О единственной любви чаще ты рассуждаешь, а у меня принцип, о котором многие наслышаны. По этой же причине они считают меня легкомысленным козлом. Кому понравится такое отношение? Он бросит тебя сразу же, как только заметит юбку короче твоей на пару сантиметров. В теории это многих отталкивает, а на практике — привлекает. Магнитом тянет. Поверь мне, как специалисту в области общения с девушками.       — Верю.       — Флора — это не из жалости. На спор. На первый взгляд может показаться, что я тебе сценарий какого-нибудь подросткового мыла пересказываю, но это правда. Помнишь, я говорил, что девочка «Черничный маффин» даст тебе быстрее, чем Флора мне?       — Помню.       На развёрнутые ответы меня не хватает. Да и нужны ли они?       Элиас потирает переносицу, проводит ладонью по штанине, пытаясь оттереть пятно, но терпит неудачу. Оно въелось намертво.       —Мы с ней так и не переспали ни разу. Это в гимназии она акула пера, готовая вцепиться в глотку каждому ради написания сенсации, а в жизни... Смотрит мультики, пьёт молочные коктейли, засыпает в пижамке с изображением «моих маленьких пони», обнимая плюшевую игрушку. Целка, разумеется, — резюмирует Элиас. — Собственно, её девственность и стала предметом спора. Если бы я всё-таки затащил её в постель, получил бы титул победителя. Мне дали на соблазнение полгода, а я провалил это задание. Крис поржал над моим решением, Оскар посчитал, что я сошёл с ума, отказавшись выполнять условия договора. Они мне сказали почти то же самое, что и ты. Кто ты? Куда ты дел нашего Элиаса? Может, тебя подменили? Может, ты и не Элиас вовсе, а его тихий, молчаливый и до тошноты благородный брат?       — И что ты им ответил?       — Что они долбанулись головой. Мой тихий брат не стал бы запираться в ванной комнате с девицей, которой перед этим облизывал гланды на глазах у половины школы. Он бы не отреагировал на неё, даже если бы она невзначай прижалась к нему и прошептала на ухо, что сейчас на ней нет нижнего белья.       — А на ней не было? — спрашиваю, не особо рассчитывая на ответ, но в итоге удовлетворяя своё любопытство.       — Не-а. И юбка у неё была гораздо короче, чем у Флоры. Неудивительно, что я переметнулся к ней. Но о Флоре я думаю по ряду других причин. Не имеет значения ни длина её юбки, ни принципы, ни зашкаливающая навязчивость, что так меня бесила. В конце концов, это многим женщинам свойственно. Ты спрашиваешь у неё, как проехать куда-либо, а она предаётся грёзам и представляет, как будут выглядеть ваши общие дети. Здесь другое.       — Например?       — Она не заслуживала пренебрежительного отношения. И уж тем более она не заслужила того, что с ней случилось по моей вине. Чем больше я размышляю о нападении, тем сильнее обвиняю себя. Если бы она не была моей девушкой какое-то время, её бы никто не тронул. Она пострадала ни за что. Просто потому, что была рядом.       Он запускает ладонь в волосы. Тянет сильно, но вряд ли ощущает хоть что-то — живой бы зашипел или скривился.       — Знаешь, кому ты помешал? — спрашиваю.       Он качает головой.       — Догадываешься, когда мог перейти дорогу этому человеку?       — Нет.       — Не помнишь лица своего убийцы? Совсем? Никаких деталей?       — Он остался верен себе, — говорит Элиас. — Снова маска. Тигриная вместо кроличьей. Я пытался сорвать её, но мне не удалось провернуть этот трюк. Он оказался проворнее и сильнее. Вывел меня из игры, как и обещал.       Багровая кайма вокруг ногтей, скрежет их о пластик. Хватка на запястье, вот-вот и затрещат кости, превращаясь под кожей в мелкую крошку. Синяки, оставшиеся россыпью, там, где прикасались чужие пальцы. Маска тигра, знакомая до жути. Тот, кто едва не прикончил меня.       Я смотрю на свою бледную руку с потемневшими ногтями. Ледяная крошка на коже, она же на ресницах. Кристаллы вырастают один за другим, окутывая меня вековым холодом. Даже кровь, вытекающая из носа, холодная.       — Я хотел попросить прощения у Флоры, — говорит Элиас. — Решение далось непросто, но я понял, что должен. Приходил к дому, стоял под окнами её спальни, смешно сказать — пытался с ней заговорить.       — Как успехи?       — Бесполезная трата времени. Меня можешь видеть только ты. Для остальных Элиас больше не существует. Она меня не видит и не слышит. Сделай это за меня. Скажи, что я сожалею обо всём, Алистер. Мне действительно очень жаль, что так сложилось. Скажешь? Или?..       — Постараюсь, но ничего не обещаю. Это сложно.       — Почему?       — Флора меня избегает. Она сильно изменилась и держится на расстоянии от остальных учеников. Думаю, ты догадываешься, почему.       Сломанный карандаш приземляется в стаканчик для письменных принадлежностей, занавески трепещут сильнее обычного. Элиас соскальзывает с подоконника. Его движения осторожные и совершенно беззвучные. Плывёт по воздуху и вскоре останавливается рядом с кроватью.       Опускается на самый край. Невесомый. Невидимый большинством людей. Призрачный.       Поразительная ирония судьбы. Когда-то, ещё в начальной школе, ко мне прицепилось прозвище «призрачный мальчик», поскольку я был практически незаметным на фоне активного, сияющего брата. Я был призрачным в переносном значении, а он стал таким — в прямом.       Взяв платок, Элиас проводит им по моему лицу, промакивая деликатным движением, старательно стирая красную дорожку.       Мои мысли не блещут разнообразием, крутятся вокруг одного и того же. Напоминают о промахе и невозможности изменить прошлое. Везде оно. Элиас прав. Оно всегда нас преследует по пятам. Жить настоящим умеют единицы, другие хватаются за прошлое. Особенно, если в нём осталось то, что было важным. Если в нём было, что терять.       Схватить за руку и не позволять уйти. Убедить остаться дома, проведя не-совсем-скучный вечер с телескопом, солёным попкорном и Нурой из «Стыда», наплевав на пиво, приставку и приятелей. Я должен был сделать это тогда. Теперь — поздно.       Его ладонь находит мою. Прикасается к ней. Пальцы по привычке переплетаются. Как в детские годы. Иллюзия счастливого периода наших жизней, когда мы знать не знали и не догадывались, какая судьба нам уготована. Через что нам придётся пройти на пороге семнадцатилетия.       Кончики пальцев покалывает, они постепенно отогреваются, но ледяная крошка по-прежнему покрывает мои руки, а на ресницах держится иней, он же застывает на губах при выдохе, напоминая о сахарной кайме, проходящей по краю празднично украшенного бокала. Но если провести по губам языком и слизать его, не будет сладко. И пресно не будет. Будет горько. И очень страшно.       — Алистер, тебе холодно?       Глупый вопрос, учитывая моё плачевное состояние. Однако я всё равно отвечаю, ощущая прикосновение его пальцев и зная, что продлится оно всего ничего.       — Да, Элли. А тебе?       — Да, — эхом откликается близнец, покрываясь инеем за считанные мгновения. — Мне тоже. Мне тоже холодно. Очень-очень холодно.