Призрачные мальчики

      Час, проведённый в горячей воде. Половина из которого не приносит результата.       Выключив воду, я долго и тщательно, до красноты, растираю кожу полотенцем. Качаю головой, осознавая, насколько тщетны попытки избавиться от холода, ставшего неотъемлемой частью моей жизни, поселившегося под кожей и не покидающего ни на мгновение. С ожесточением отшвырнув полотенце, тянусь к форменной рубашке.       Пальцы действуют уверенно. Когда тебе холодно снаружи, а не изнутри, они сгибаются с трудом, а тут... Споро управляются с пуговицами и мелкими застёжками. Радоваться открытию или не стоит? Сложный вопрос, на самом деле.       Сонное королевство возвращается к жизни.       Сбегаю по ступенькам вниз, распахиваю шторы, поднимаю жалюзи. Смотрю во двор. Привычные пейзажи, призванные служить гарантом стабильности. Уверять, что ничего страшного не происходит, я не окончательно свихнулся, раз не вижу на месте нашей пристройки, обустроенной для хранения велосипедов, портал, ведущий в параллельный мир.       Привычные действия, стук деревянных дверей, звон столовых приборов. Салфетки, чашки, ложки. Ищу пакет с молотым кофе. Резкий, насыщенный запах сразу добавляет несколько пунктов бодрости, его и пить не нужно, чтобы окончательно проснуться, достаточно просто вдыхать запах или самого сырья, или готового напитка.       Коробка с заветревшимися пончиками, несколько ломтиков сыра на тарелке, какой-то соус, покрывшийся плесенью. Последний выбрасываю, почувствовав отвратительный запах, приоткрываю форточку, позволяя потоку свежего воздуха ворваться в помещение, принеся с собой особый аромат. Свежий, лёгкий, вдохновляющий, словно дающий силы жить. Говорят, это аромат весны.       Наливаю стакан молока и, прихватив из коробки пончик, забираюсь с ногами на диван. Выпечка не только заветренная, но и прилично почерствевшая. Срок годности, отпечатанный на коробке, — до завтра, но уже сегодня они своеобразны на вкус.       На подоконнике расцветают, выбросив длинные стрелки цветов, мамины гиацинты, купленные незадолго до наступления рождественских праздников. Крупные луковицы, частично выглядывающие из-под земли, светлые листья с закруглёнными кончиками, цветы, похожие на белые колокольчики, плотно прижатые друг к другу. Ещё одна составляющая аромата весны. Что ж, это будет моя первая весна, проведённая в одиночестве.       Думать об этом странно. В порядке вещей всегда было то, что Элиас находился рядом. То, что мы постоянно разговаривали, обсуждая все события наших жизней, строили планы на будущее, как ближайшее, так и дальнее... И то, что планы эти зачастую совпадали.       Мы осознавали, что не станем всю жизнь держаться друг за друга, крепко цепляясь за руки, чтобы никто не сумел оттащить нас в разные стороны, но вместе с тем — не предполагали, что однажды нас разделят насильно.       Я не плачу, когда думаю об Элиасе. Он не мерещится всюду и везде. Не чувствую себя неполноценным. Да, близнецы немного отличаются от детей, родившихся в одиночестве, но при этом остаются обычными детьми, а не инопланетянами, прилетевшими с неизвестной планеты.       Отставив стакан, растягиваюсь на диване и смотрю в потолок, глядя, как на нём играют тени. Запах свежеприготовленного кофе распространяется по кухне. Оживает не только наше маленькое королевство, но и весь город — с улицы доносятся голоса, слышно, как шуршат шины проезжающих мимо автомобилей.       Прикрываю глаза.       В воспоминаниях нет снега. Шипит масло, ловко, с профессиональной точностью орудует лопаточка, напоминая о себе лёгким шорохом и переворачивая румяные куски хлеба, нарезанные треугольниками. Элиас поджаривает тосты, пока я измельчаю консервированного тунца, смешивая его с соусом и зеленью.       В воспоминаниях весна в самом разгаре, всюду зеленеет трава, ветер обдувает лицо, мы с Элиасом выкатываем велосипеды из гаража и отправляемся на первую — в новом году — прогулку. Велосипедных прогулок за год у нас случалось немало, но именно первая всегда имела особое значение. Так сложилось, и мы неизменно заключали, что она для нас — нечто особенное. Прокатиться, увидеть воду, прогуляться по набережной, запустить в небо бумажных змеев, обычно примотанных к рулю велосипеда до начала поездки. Мы едим бутерброды с тунцом, — обязательно срезать с хлеба корочку, поджарить на масле и собственноручно приготовить из тунца пасту, — смотрим на лодки, покачивающиеся на волнах. Играем в футбол, если настроение подходящее. А потом лежим на пристани, закинув руки за голову или приложив одну к глазам, чтобы не слепнуть от яркого солнца, а вторую как раз закинув за голову. У нас одинаковые тёмно-синие парки с капюшонами, ещё один подарок Уны. Одинаковые шорты. Мы одеты почти одинаково, разница небольшая и с первого взгляда заметить её трудно. Шнурки на кроссовках. У него — чёрные, у меня — белые.       — Было бы славно завести собаку и приезжать сюда с ней, бегать вместе по берегу, — говорит Элиас. — Не мелкую, похожую на игрушечную, а большую и плюшевую на ощупь. Лабрадора, акиту или добермана. Овчарку можно. Всю жизнь о собаке мечтал.       — У Сары аллергия на собачью шерсть и на любые начинания, которые предварительно не были согласованы с ней, — напоминаю, разглядывая фигурные облака и жмурясь от солнца.       — Да знаю, помню, лишний раз не нервирую нашего генерала, — вздыхает Элиас. — Поэтому и мечтаю, а не тащу домой пушистых и хвостатых. Когда будем жить отдельно, обязательно заведу собаку. Двух. А, может, трёх. Возьму реванш за годы ожидания.       Пахнет солью и морем, солнцем и рыбой. Крупная чешуйка прилипает к коже, поддеваю её, отклеивая, и зажимаю между пальцев, глядя через неё на солнце, будто через увеличительное стекло. Тонкая, прозрачная, но прочная, с зазубринами по краям.       Пахнет свободой. И кажется, что с наступлением весны за спиной вырастают крылья.       Сейчас, когда на улице какой-то настойчивый любитель кататься на велосипеде в очередной раз использует звонок, моя непрочная и недолговечная уверенность, вернуть которую удалось ценой невероятных усилий, снова рассыпается на части.       Мне ужасно не хватает Элиаса.       Не только мне. Многим.       Но они могут поделиться мыслями о случившемся между собой, а мне приходится держать все мысли под замком, никому не рассказывая о собственных переживаниях. Да и, в конце концов, кто-то должен быть сильным. Хотя... Не факт, что в итоге его не запишут в ряды бесчувственных брёвен, озадаченных исключительно положением в школьной иерархии и лелеющих надежду — занять место своего удачливого брата. Попрощаться с амплуа вечного аутсайдера и, прыгая по головам, подняться на недосягаемую высоту.       От тёплых воспоминаний к самым отталкивающим и провоцирующим столь любимую мною, просто до нервного тика обожаемую перманентную тошноту.       Открываю глаза и запрокидываю голову.       Да, мир окончательно проснулся. Всё идёт по знакомому сценарию. Всё и у всех. Как всегда. Без изменений. Но не в нашем доме.       Комкаю бумажную салфетку, усеянную мелкими масляными пятнами, и нехотя поднимаюсь. Пора собираться и выметаться из дома.       Если Сара смогла выбить себе отпуск и теперь днями напролёт сидит дома, то меня от посещения школы никто официально не освобождал. Неофициально, в общем-то, тоже. Понятно, что у меня пропал брат и, как принято говорить в кулуарных разговорах, «у мальчика в семье трагедия», но это не повод пропускать занятия. Реши я закрыться в комнате и сидеть в четырёх стенах, меня в обязательном порядке призовут к ответу и начнут выедать мозг чайной ложкой, рассказывая, что прилежный ученик должен вести себя иначе. Пропускать столько дней нельзя. Все прекрасно понимают моё состояние и разделяют мои чувства, но, Алистер, послушай...       Слушаю. Очень внимательно, фру Олсон. Слушаю и понимаю, что мы смотрим на ситуацию по-разному, а спорить с другими людьми я не люблю, несмотря на заявления о рождении истины в споре, а не в задушевных разговорах. Возможно, это просто не мои методы.       Собираюсь допить остаток молока и берусь за стакан, не думая, что нехитрое действие может закончиться как-то неординарно, но именно в этот миг всё и случается.       Закон жизни или подлости. Почти синонимичные понятия.       Непредсказуемо. Без предупреждения. Стакан выскальзывает из рук. Планирует, будто в замедленной съёмке и разбивается на множество осколков. Столешницу заливает белым. Я тянусь к тряпке, но не успеваю ухватиться за неё.       Всё внутри скручивает спазмом, и это не похоже на привычные ощущения. Это что-то новое, оттого пугающее вдвойне.       Пронзает насквозь, прокалывает, прорывает, сжимает, давит. Давит. До предела. До самого конца. До хруста рёбер, до боли, растекающейся густым раствором в каждой клетке тела и затуманивающей мозги. Распирает, разрастается, скребёт в горле, рвёт лёгкие на части, словно внутри них один за другим образуются плотные остроконечные кристаллы отчего-то красного, а не привычного прозрачного льда. Захожусь в приступе кашля, нарастающего с каждой секундой и становящегося невыносимым.       Мир качается, будто во время приступа морской болезни. Опускаюсь на колени, стараясь отыскать опору, прижимаю ладонь ко рту. С трудом сдерживаю отчаянный вопль, когда вижу на ладони кровь.       Молоко стекает на пол, образуя белую лужицу, и на поверхности её расползаются красные точки, похожие на диковинные цветы. Кровь и молоко.       Ещё немного, и я выплюну лёгкие к чёртовой матери.       Схватив тряпку, всё-таки швыряю её в образовавшуюся лужицу и принимаюсь отчаянно тереть, уничтожая следы сегодняшнего происшествия. До тех пор, пока не пришла Сара и не стала свидетельницей того, что мне отчаянно хочется скрыть.       Быстрее. Давай, мальчик. Не время поддаваться панике и позволять страхам одержать победу над тобой.       На втором этаже хлопает дверь спальни. Стучат каблучки домашних туфель. Сначала по коридору, потом — по лестнице. Всё ближе. Когда мама появляется в дверном проёме, я успеваю вытереть всё и смести осколки. Со стороны кухня выглядит безупречно. Картинка славного, доброго утра в идеальной семье, сошедшей со страниц глянцевого каталога.       — Милый, всё в порядке? — спрашивает Сара. — Я слышала, ты кашлял. Ты простудился?       — Всё нормально, — отвечаю, поворачиваясь к ней с притворной лучезарной улыбкой. — Доброе утро, мам. Кофе?       Она отрицательно качает головой. Подходит ближе.       У неё спутанные, как будто выцветшие волосы и слегка отёкшее лицо. Вместо делового костюма, которые она так любит, кимоно с вышитыми на нём пионами и драконами. Красиво, но впечатление портят крупные пятна, оставленные на подоле — пролитое вино.       Прикусываю губу, стараясь удержать чувства под контролем, чтобы не вырваться и не сбежать, чтобы не начать блевать прямо здесь от слащаво-пьяного «милый», которым она меня награждает, не видеть пустоты в её глазах, временами переплавляющейся в подобие ненависти. Я поднимаю воротничок форменной рубашки, чтобы не вдыхать запах спирта, идущий за Сарой шлейфом, как тянется за невестой аромат флердоранжа. Сколько бы я не пытался завести с мамой разговор, она неизменно срывается на крик и орёт, чтобы я не лез не в своё дело.       День за днём. С утра до вечера. До поздней ночи.       Она обнимается с бутылкой третий день, а кажется, будто это длится вечность, не меньше. С утра, пока она не успела накачаться любимым красным, употребляемым не по бокалу в день, как прежде, а в гораздо большей дозировке, даёт знать о себе другое амплуа. Заботливая мамочка, услышавшая кашель ребёнка и решившая удостовериться, всё ли с ним в порядке.       Покорно стою на месте, пока Сара входит в роль, прикладывает ладонь к моему лбу.       — Запишу тебя к доктору. На всякий случай. Сейчас в городе эпидемия, каждый второй болеет, так что перестраховка не помешает, — говорит, прихватывая одну прядь и заправляя её мне за ухо.       — Хорошо. Спасибо, мама.       Чувствую себя кретином, стоя напротив неё с кофейником в руках и пытаясь улыбаться так широко и искренне, что начинают болеть скулы, непривычные к натянутой улыбке.       Оставив кофейник в покое, подхватываю рюкзак со школьными принадлежностями и только на выходе из кухни притормаживаю. Оглядываюсь. Сара стоит на месте, не двигаясь и внимательно рассматривая ладонь, которой прикасалась ко мне. Словно только что потрогала не лоб ребёнка, а с размаха вляпалась в дерьмо. Заметив настороженный взгляд, она слабо улыбается и задаёт вопрос, после которого трещина, возникшая под моими ногами, превращается в пропасть. А я проваливаюсь всё глубже, один за другим открывая неведомые прежде круги ада.       — Когда твои волосы успели так отрасти, Элиас? — спрашивает она. — Почему ты не стрижёшься?       — Мам... — зову осторожно.       — Да?       — Я Алистер.       Несколько мучительно-долгих секунд уходит на осмысление услышанного — теплота из глаз Сары исчезает окончательно, снова сменяясь равнодушием и пустотой.       — Да. Алистер, — шепчет растерянно и тянется к шкафчику, в котором хранятся кружки. — Конечно, ты Алистер. Конечно...       Она повторяет одни и те же слова, хлопая дверцами шкафов. Эти хлопки вместе с шипящим звучанием голоса становятся невыносимыми. Если бы каждое слово, слетающее с губ Сары, превращалось в змею, сейчас ими бы кишело всё помещение.       Я позорно сбегаю. Оказавшись на улице, чувствую, как тиски, сжимающие и методично ломающие мне кости, постепенно ослабляют давление. Но вместе с тем, понимаю, что это только начало. Цветы зла распустились и источают сильный дурманящий аромат, затуманивающий мозги. Впереди ждёт урожай ядовитых ягод, которые мне насильно запихнут в рот и заставят проглотить, не спрашивая, хочу ли я этого.       *       Данде-здравствуй-хренов-рюд. Дан-де-рюд. Наше расставание было недолгим. Прошло несколько недель после моего последнего визита, который хочется стереть из памяти, и я снова иду по твоим коридорам. Стараюсь сохранять спокойствие, не сбежать, развернувшись на половине дороги.       Сара действительно записывает меня на приём к доктору. Вернувшись из школы, звоню в клинику самостоятельно и — ожидаемо — перезаписываюсь. Стоит признать, я набираю номер вовсе не для того, чтобы проконтролировать мать. Я не сомневаюсь в том, что она действительно позвонила и записала ребёнка на приём. Скорее, подозреваю, что она назвала неправильное имя. Мои худшие ожидания оправдываются, а предсказания сбываются.       Завтра днём доктор ждёт на приём Элиаса Линдберга. Отличная новость. Повод задуматься о смене имени в документах. А Уве и Оскару, предполагавшим, что однажды я займу место близнеца, подарить статус прорицателей, сумевших предсказать то, что мне и в голову не приходило.       Выслушав невидимую собеседницу, переигрываю всё заново, диктуя правильные данные.       Наверное, сотрудники клиники думают, что в этом доме живут сумасшедшие люди, неспособные запомнить имя собственного ребёнка. Уверен, они так думают. Но вида при встрече не подают. Профессиональная сдержанная вежливость, предложение немного подождать.       Я сижу в очереди, смотрю себе под ноги, уши по привычке закрываю наушниками, стараясь отгородиться от окружающего мира, с его разговорами о болезнях и последних новостях, наделавших шума в городе. Большинство новостей не имеет значения. Меня волнует одно происшествие, повисшее тяжким грузом и не желающее двигаться с мёртвой точки.       Медсестра, подсказывающая мне расположение кабинета, в меру улыбчива и столь же в меру приветлива. Полуулыбка из серии «чем я могу помочь», негромкий, но выразительный голос. Попрощавшись с ней, направляюсь к лестнице.       Меня ожидает плановый осмотр. Ничего страшного. Стандартная процедура. В этом уверена Сара, не видевшая алых капель на поверхности пролитого молока. Я не уверен. Не покидают мысли о мрачных, неутешительных прогнозах и диагнозах, услышав которые, оптимизм умирает окончательно. Раз и навсегда.       Из-за визита к доктору приходится пропустить школу, и хотя я не любитель таскаться по улицам без дела — только бы не идти на занятия — сегодня эта возможность меня радует. Находясь в школьных стенах в одиночестве, я не чувствую себя в безопасности, потому с опаской делаю каждый новый шаг. Стоит признать: я нигде не ощущаю себя в безопасности, но в школе это ощущение щекотки под рёбрами, сопряжённое с ощущением лезвия, приставленного к горлу, возрастает во много раз.       Не могу спокойно пройти по коридорам, спуститься с лестницы, не оглянувшись по сторонам, не думать о человеке, развязавшем верёвки, чья маскарадная маска лежит во время занятий в моём шкафчике, а после отправляется в рюкзак, чтобы вечером, в полумгле спальни окончательно ввергнуть меня в отчаяние.       Сомнительные попытки обнаружить преступника с помощью не слишком адекватных методов не увенчались успехом, более того — повлекли за собой жертвы, одна из которых ныне слилась с тенью и старается лишний раз не попадаться на глаза. А второй и вовсе мёртв.       Быть или не быть? Обвинять себя во всём или не обвинять? Осудить и приговорить к казни? Дать шанс на оправдание?       В кабинете с бежевыми стенами чувствую себя так, словно нахожусь не на приёме у доктора, а на допросе. И я не пациент, желающий узнать результаты обследования, а опасный преступник, за которым числится несколько зверских убийств. На запястьях — наручники, на ногах — кандалы.       Глаза давит изнутри.       Бежать. Не останавливаясь. Не оборачиваясь. Не слыша, как меня зовут по имени.       Сорваться с места и бежать, пока серо-синее здание не останется далеко позади, больничные запахи не выветрятся окончательно, а я не почувствую себя свободным.       То ли боязнь признать свою вину, то ли страх услышать вместо диагноза приговор, а, может, и то, и другое одновременно гонит отсюда. Толкает в спину, приказывая убираться поскорее. Но я не могу пошевелиться.       Одно ухо закрыто наушником, второй, обычно передаваемый Элиасу, болтается свободно. Музыка не играет, потому единственное, что я слышу — шорох бумаг, просматриваемых доктором Кронстрёмом. Неотрывно наблюдаю за его руками, затянутыми в резиновые перчатки, чуть-чуть присыпанные тальком.       Один раз доктор отвлекается и обнадёживающе улыбается.       Я давлю кашель, зарождающийся в груди. Вспоминаю вчерашнее утро и с шумом сглатываю. Не хватало для полноты картины — начать харкать кровью и льдом прямо здесь. Сын снежной королевы прайм-тайма — снежная аномалия во всей красе.       — У тебя хорошие анализы, — говорит доктор Кронстрём, выкопавшись из вороха бумаг. — Но немного ослаблен иммунитет на фоне ОРВИ. В городе эпидемия разгулялась не на шутку, каждый второй болеет. Принимай витамины, закаляйся и не болей.       — Спасибо большое.       Он снова улыбается, пожимает мне руку. Улыбаюсь в ответ и, прихватив рюкзак, выхожу из кабинета.       Вырываюсь. Словно из капкана.       Когда моя больничная эпопея подходит к концу, на город успевает опуститься темнота, и я опять оказываюсь беззащитным перед ней. Снова просыпаются кошмары.       В автобусе удаётся отыскать свободное место у окна. Вжимаюсь плечом в холодное стекло и тяну молнию на рюкзаке, обнажая пугающее содержимое. Белое пластиковое ухо приветливо выглядывает, не позволяя забыть... Впрочем, могу ли я вообще забыть об этом? Очередная невыполнимая миссия.       Телефон вибрирует. Новое сообщение на фейсбуке. Линнея.       «Ты до сих пор в заточении? История с домашним арестом в силе?».       «Да. Кажется, это не закончится никогда».       «Как ты? Знаю, глупый вопрос. Вряд ли всё зашибись, но мне действительно важно знать. Ты не особо откровенничаешь со мной, избегаешь в последнее время, но... Я переживаю, Алистер».       Палец замирает на одной букве виртуальной клавиатуры. Она пропечатывается на экране десятки раз, пока я смотрю перед собой невидящим взглядом, пытаясь подобрать нужные слова.       Ненавижу трясти грязным бельём и откровенные разговоры, в которых затрагивается тема отношений с родителями. Можно написать, что у меня всё хорошо. Отлично. Превосходно. Ровно настолько, насколько это реально в сложившейся ситуации, но, когда я думаю о жизнерадостных отписках, кончики пальцев начинает не то, что покалывать, а прижигать, плавя кожу до самого мяса. Мне хочется, чтобы кто-нибудь выслушал меня, чтобы переживания не копились внутри, а получили выход.       Совесть говорит — да что там говорит, кричит буквально, — что нужно до последнего оберегать имидж семьи, не вынося все дрязги и разборки на всеобщее обозрение. Часть меня поддерживает данное стремление, а вторая хочет разгрузиться и больше не вариться в котле, полном грязи и прогрессирующего семимильными шагами безумия.       Сдаюсь и пишу о вчерашнем утре, когда меня впервые назвали именем близнеца, о вечере, когда мне порывались рассказать о годах молодых, знакомстве с Юханом, свадьбе и рождении желанного ребёнка. Об утре сегодняшнем, когда история с чужим именем повторилась. О записи к доктору, которую мне пришлось проверять и вносить правки. О том, что Сара не заметила, а, может, не придала значения случаю, когда я пришёл домой с разбитой губой. Но зато зацепилась взглядом за внезапно — по её мнению — отросшие волосы, требующие немедленной стрижки. О том, что я давно подозревал нечто подобное, но не находил доказательств, а теперь сомнений не осталось.       Объём сообщения давно переходит разумные пределы, но я не могу успокоиться, пока не поставлю последнюю точку. Отправляю, не перечитывая. И выдыхаю после того, как вижу отражение мыслей на экране.       Глядя на полотно, растянувшее личные сообщения в фейсбуке огромной простынёй, сожалею, что все слова запечатлены не на бумаге — не могу схватить исписанный лист, разорвать его на множество кусочков и подбросить вверх, словно конфетти. Смять в комок и выбросить. Сжечь и больше никогда к этому не возвращаться.