Призрачные мальчики

      Бросив рюкзак на пол в прихожей, стаскиваю ботинки, не тратя время, чтобы расшнуровать их — просто наступаю на задники.       — Мам, я дома, — сообщаю, повышая голос и стараясь перекричать вопящий телевизор.       Сара не отвечает, но я, признаться, и не жду.       Прохожу на кухню и принимаюсь расставлять покупки по полкам и шкафчикам. Банка к банке, пакет к пакету — стройными рядами, в идеальном порядке, не из-за природной педантичности. Сомнительный способ успокоения. Закрыв холодильник, выдыхаю шумно, прикрываю глаза и прислоняюсь к нему спиной.       С тех пор, как Сара оставила работу, я ни разу не видел, чтобы она выходила из дома дальше, чем к магазину, торгующему выпивкой, разговаривала с кем-то посторонним, приводила себя в порядок и проявляла интерес к происходящему вокруг. Каждый новый день её жизни проходит одинаково. Саре наплевать на всё, она целыми днями просиживает в гостиной перед телевизором, глядя развлекательные телешоу, курит, ест пиццу и запивает её вином. Вспоминать, что раньше она позволяла себе не больше одного-двух бокалов в неделю, почти абсурд.       Прошло семь дней, а она ходит в своём долбаном кимоно, заляпанном вином и в нескольких местах прожжённом окурками. Волосы по-прежнему распущены и спутаны — ни намёка на былую укладку. Не причёсывается, не следит за собой, не отвечает на звонки и отказывается разговаривать со мной, когда я стучу в дверь её спальни. Не будит меня по утрам и не интересуется, есть ли в холодильнике еда, оплачены ли счета.       На седьмой день я не выдерживаю. Окончательно потеряв надежду самостоятельно решить возникшую проблему, звоню Уне, разговаривая с ней во время школьной перемены и стараясь обрисовать в общих чертах всё, что случилось за несколько дней. Краткость — не моя сестра, потому и рассказ получается долгим, гораздо дольше, чем планировалось с самого начала. Забившись в нишу, и точно зная, что меня никто не слышит, повторяю в разговоре с Уной всё, что уже рассказал Линнее. И даже больше. Например, о том, как Сара, набравшись алкоголя под завязку, посреди ночи барабанит в мою дверь и кричит:       — Открой, открой немедленно!       Стоит выполнить требование, как она тут же прижимает меня к себе, гладит по волосам. Вместо крика переходит на шёпот:       — Мне приснился кошмар, Элли. Мне приснилось, что тебя больше нет. А ты здесь, маленький мой. Ты здесь. Ты с мамой. Всё будет хорошо, Элли. Всё будет славно. Мамочка обещает.       Она плачет, обхватывает ладонями моё лицо, долго и пристально смотрит в глаза. Снова прижимает к себе, так что я тону в запахе спиртного и приторных духов с ароматом розы, отчего-то смешанным с чем-то таким... Непонятным. Запах старины? Возможно. Затхлость и сладковатый тлен.       Это повторяется трижды. Я смотрю в глаза рыдающей матери, едва ворочающей языком. И откликаюсь на имя близнеца, вместо того, чтобы отстранить Сару и напомнить, что вообще-то у неё было двое детей. И я нуждаюсь в поддержке не меньше.       Что? Алистер? Кто такой Алистер? Впервые слышу настолько откровенно дурацкое имя. Вероятно, произошла какая-то ошибка. Вы перепутали меня с кем-то. Моего сына зовут Элиас.       Замолчав, испытываю облегчение. Не чувствую себя ябедой, зато впереди брезжит какая-никакая надежда.       Своими силами мне, увы, не справиться. Конечно, можно было рискнуть и попросить помощи у отца, но не уверен, что Сара, постоянно пребывающая во взбудораженном состоянии, не воспримет этот поступок, как предательство. В последнее время мне сложно предугадать, какая реакция последует в ответ на мои слова или действия. Сара становится по-настоящему непредсказуемой и опасной.       Завтра утром на пороге будет стоять Уна, и, может быть, ей удастся сделать то, что не получилось у меня. А я, позабыв о собственных скептических настроениях, назову это чудом.       Все мы взрослеем по-разному. Универсального рецепта, помогающего избежать ошибок, не существует. Одни меняются медленно, по капле собирая драгоценный опыт, другие — молниеносно. Проходит неделя, и перед тобой стоит другой человек. Выглядит, как прежде, но внешность — единственное, что осталось привычного. Он предпочитает обсуждать иные темы, придерживается иных взглядов на жизнь и мало походит на себя самого, словно его подменили. Лучше, когда взросление происходит естественным путём, без постороннего вмешательства, но мне не оставляют права на выбор. Сразу дают понять, что моя дорога будет короткой.       Когда мне исполнится семнадцать, я окончательно растеряю иллюзии, сниму и спрячу вульгарные розовые очки в самый дальний угол шкафа. Забуду о них и больше не найду. Тому, кто однажды снял их, они уже никогда не понадобятся. Мне — точно.       Незнакомые голоса звучат громче прежнего. Мне удавалось не замечать это раньше, но, спустя десять минут несмолкающих воплей, я их почти ненавижу. Телевизор орёт в гостиной с утра до поздней ночи. Я слышу голоса дикторов, когда лежу в кровати и пытаюсь уснуть. В качестве успокоительного средства выступает музыка — то самое отборное музло, собранное Элиасом и спасающее меня от истерики, переходящей в нервный срыв.       Пнув ножку стола и не почувствовав ни малейшего облегчения, иду на оглушительно громкий звук. И на не слишком яркий свет. В гостиной горит ночник, висящий у двери, и мерцает экран телевизора. Идёт очередной выпуск новостей, правда, дикторское кресло занято маминым коллегой. В какой-то мере, непривычно. Это ведь почти традиция — видеть Сару по ту сторону экрана, катастрофически редко пересекаясь с ней в жизни. Взяв со стола пульт, нажимаю кнопку, и экран гаснет, обрывая речь диктора на полуслове.       Сара спит прямо на диване, сбросив плед на пол. Одна рука свисает, кимоно, от вида которого меня выворачивает наизнанку во всех смыслах, задралось, обнажив бледные ноги. В воздухе до отвращения знакомый, насыщенный запах алкоголя, смешанный с противным ароматом духов и пота.       Я стою у неё в ногах, смотрю и понимаю, что внутри снова начинает скручиваться огненная спираль, сжигающая меня до основания, оставляющая одну только оболочку. Из меня выходит плохой адвокат. Роль прокурора оказывается ближе. Мне хочется обвинять и требовать высшую меру наказания. Боже ты мой.       Мама! Мамочка! У тебя же два сына. Два. А не один. Почему превознося одного и делая из него едва ли не святого, второго ты сама убиваешь подобным отношением?       Осознание случившегося бьёт наотмашь и указывает, где моё место в жизни. Спасибо огромное за бесценный урок. Жаль, что я не мазохист.       — Мам.       Ответа нет.       Взгляд скользит по её лицу, спускается ниже. Тёмные пятна на одежде. На шёлке кимоно, на широкой кружевной бретельке лифчика. На коже.       Что если она не просто так молчит? Что если всё совсем не так, как кажется, и здесь не обошлось без криминала?       Я подхожу ближе к дивану. Пол мокрый, что-то разлито. Включаю настольную лампу, стоящую на тумбочке, и смотрю, куда умудрился вляпаться. На полу крупные осколки, на которые я чудом не наступил. Может, зря. Говорят, физическая боль способна отрезвлять. Мне бы не помешало прийти в чувство.       — Мама!       Она не реагирует на обращение. Протягиваю руку и пытаюсь нащупать на шее пульс — спасибо за познания детской — и не угасшей, а в разы усилившейся с годами — страсти к детективам. Ощущаю, как он частит под пальцами. Ничего криминального, мама просто спит.       Напилась. Уронила бокал, вино разлилось, он разбился. Чуть поодаль лужа рвоты. Напилась и наблевала.       Сезон омерзительных чудес объявляется открытым. Наша утончённая, рафинированная светская дама с показательно великолепными манерами, считающая себя представительницей аристократии, стремительно катится вниз, не хватаясь за выступы, встречающиеся на пути. Вряд ли не замечает. Скорее, игнорирует намеренно, потеряв то, что её по-настоящему дорого. Купается в трагедии, наслаждается ею, жалеет себя, не замечая, как рушит не только свою, но заодно и чужую жизнь. Притом виртуозно.       На всех фронтах без перемен.       Натянув резиновые перчатки и вооружившись набором юного полотёра, собираю осколки, с ожесточением тру тряпкой пол, собирая весь мусор. Ненавижу вино. Ненавижу запах плавленого сыра и томатного соуса с чесноком. Пиццу, коробки от которой валяются по всему дому, тоже ненавижу.       Туда и обратно, одни и те же движения. Удивительно, как пол не воспламеняется под моими руками. Тру всё усерднее, мечтая наткнуться на оставшийся незамеченным осколок или вогнать занозу в палец, но, как назло, ничего подобного не происходит.       Кажется, отталкивающий запах намертво въелся в стены, и теперь будет вечно преследовать по пятам. Куда не пойди, потянется тонким шлейфом, напоминая мне о событиях этого вечера, когда я окончательно убедился в том, что матери наплевать на меня.       Первенство в шкале ценностей всегда принадлежало работе, на втором месте стоял Элиас. В противном случае, она бы помнила обо мне. Она не помнит. Не хочет.       Показательный пример. Один из многих. Весьма удобный в плане того, что параллель провести просто.       День премьеры незабвенных "Ромео и Джульетты" с участием Элиаса обозначен в календаре красным цветом. Мама с гордостью говорит своим подругам, что старший из близнецов растёт творческой личностью. Язык счёсывает, рассказывая о любимом даровании. Её мечты простираются далеко вперёд, она грезит о съёмках в кино, внушительных гонорарах, успехе и многочисленных поклонницах, наполняющих жизнь Элиаса своим присутствием. Конечно, ему уготована роль актёра, покорившего Голливуд, а не прозябающего на просторах Швеции и снимающегося исключительно в местных экранизациях.       Не то, чтобы это считалось чем-то плохим. Зачастую экранизировать шведские книги так, чтобы перенесённая на экран картинка выглядела достоверно, удаётся только самим шведам. Они чувствуют дух родной страны, они понимают менталитет героев. Аутентично. Да, именно так и получается. Но Сару интересует, разумеется, не это. Ей нужно, чтобы сын достиг успеха.       — Знаешь, Элиас, я когда-то мечтала стать актрисой.       Она поднимается с кухонного дивана, тянет его за руку в холл, в то время, как я продолжаю сидеть на месте, со мной откровенничать не торопятся.       Сара крутится перед зеркалом — юбка платья в ретро стиле волной взмывает вверх. Ткань бирюзового цвета, по краю мелкие звёздочки. Наверное, она знает, что похожа на звезду Голливуда двадцатых годов прошлого столетия. Она бы с лёгкостью их всех затмила. Мысли о давней мечте её преображают, будто груз падает с плеч. Спина прямая, подбородок гордо вздёрнут, в глазах живой блеск — наша мама очаровательна. В ней больше живости, искренности, теплоты, скрываемых за имиджем королевы прайм-тайма, рассказывающей о последних новостях в стране и мире.       — А почему...       — Почему не стала?       — Да.       — Много причин, — произносит она, улыбаясь по-особенному мечтательно, и треплет Элиаса по волосам. — Думала, что это просто, а потом реальнее посмотрела на мир и решила, что стабильность важнее. Карьера в кино и театре складывается у единиц, большая часть прозябает в неизвестности, а новости будут всегда. Кто-то ведь должен зачитывать их с телеэкранов.       — На мой спектакль придёшь? — спрашивает Элиас.       Она смотрит на него с нежностью.       — Конечно, дорогой.       Обнимает за плечи и шепчет что-то на ухо. Что-то, что я не сумею разобрать при всём желании.       Когда роль по наследству переходит ко мне, такого наплыва восторгов нет. Просто констатация факта, приправленная порцией винного соуса и скупой похвалой.       Внутри, словно отравленное зелье в ведьмином котле, пузырится и клокочет ожесточение.       Печальные истории из жизни — отличный повод пожалеть себя несчастного. Или повзрослеть, окончательно избавившись от иллюзий.       Последний штрих — нажимаю на распылитель. Пусть в гостиной пахнет химической весенней свежестью, а не этим дерьмом. Уношу бутылку, вытряхиваю окурки из пепельницы — немыслимое количество, любительская инсталляция из фильтров и пепла высотой с Эверест. Оставшиеся сигареты вытаскиваю из пачки и потрошу по одной. У одних рву бумагу, ссыпаю табак, режу ножницами фильтр. Другие ломаю и швыряю в пакет для мусора. Остатки вина спускаю в раковину, с ненавистью глядя за тем, как оно исчезает в стоке.       Попытка отвлечься, изображая профессионального клинера, не имеющего отношения к жителям этого дома и пришедшего исключительно ради наведения чистоты.       Стягиваю перчатки, ополаскиваю руки. Поскорее свалить в свою комнату. Свалить, закрыть дверь и забыть о том, что видел в гостиной. Побороть отвращение, полистать альбом с детскими фотографиями, посмотреть на счастливые лица, написать немногочисленным приятелям, сочинить рассказ, вспомнив прошлое. Найти занятие, которое поможет забыть о сегодняшнем происшествии.       Пустая пепельница опускается на столешницу в гостиной. Встряхиваю плед, укрывая Сару, поправляю подушку и спешу удалиться. Притормозив ненадолго у двери, тянусь выключить бра. Ладонь ложится на нить, собираясь потянуть, но я так и застываю с замершей в воздухе рукой, потому что чувствую взгляд, направленный мне в затылок.       Надежда, что это чувство — очередной предвестник появления Элиаса, ничтожно мала. Я уверен, что в спину мне смотрит Сара, проснувшаяся то ли после того, как услышала тихий стук пепельницы о стеклянную поверхность, то ли от тяжести и теплоты пледа, навалившейся сверху.       — Привет, — говорит Сара, и я оборачиваюсь, несмотря на то, что мне до одури омерзительны её пьяные улыбки, хриплый голос, звучащий ниже обычного, наигранный смех и показательно-приподнятое настроение. — Как дела в школе? Ты давно вернулся? Ты...       — Всё хорошо, — говорю тихо, сминая нижний край форменного пуловера и сжимая ладонь в кулак. — День прошёл ровно. Ни потрясений, ни радостей. Ничего нового. Правда. Всё хорошо. Я пойду, мам. Спокойной ночи и приятных сновидений.       — Погоди, Элиас, — зовёт она, криво запахивая кимоно и, наконец, скрывая своё нижнее бельё.       — Алистер. Не Элиас.       — Не убегай, малыш. Посиди немного со мной, как в детстве. Помнишь, Элли...       Я сглатываю с шумом, вдавливая ногти в кожу. Промолчи, приказываю себе.       Затолкай слова обратно в глотку. Проглоти их. Заткнись. Не спорь. Не мешай ей витать в облаках. Не нарушай шаткий баланс, ты без того по краю ходишь. Удержи язык за зубами, а завтра ты уже будешь не один. Всего ночь...       Знаю: лучше молчать. Принять чужие правила игры, следовать им, кивать, соглашаясь и натягивая поверх собственной личность другого человека. Так правильнее. Разумнее. Но я не утверждал ни разу, что я один из самых умных людей на свете, потому всё летит под откос, когда я произношу всего одно слово.       — Нет, — и повторяю увереннее: — Нет, мама. Я не хочу здесь находиться. Лучше пойду к себе.       — Элли...       Голос отчаянный. Беспомощный.       Мне, что ли лучше? Человек без лица. Без личности. Картонный человечек из набора «раскрась своими руками». Чьё имя напишешь, чьё лицо нарисуешь, тем и станет по щелчку пальцев. Она видит во мне такого человечка. Но я-то не он.       — Хватит, — говорю, поднимая глаза, и вопреки ожиданиям, срываюсь на крик. — Хватит, мама! Перестань называть меня его именем. Элиас исчез. Его нет! Слышишь, Сара? Повторю ещё раз, специально для тебя. Его больше нет! Возможно, он вообще мёртв. Возможно, мы и тела его не увидим. Он не вернётся. Элиаса. Больше. НЕТ!!! Перестань делать вид, будто ничего не случилось и цепляться за придуманную историю, в которой у тебя один сын. Я сыт твоими спектаклями по горло. И я больше никогда не отзовусь на его имя. Я не Элиас. Не Элиас! Меня зовут Алистер. Понимаешь?       — Алистер, — эхом повторяет она. — Конечно...       Ситуация схожа с той, что была у нас на кухне. Но есть и ряд существенных отличий. Вместо равнодушия и пустоты я вижу в её глазах ярость, спровоцированную моими словами.       Ответ неудовлетворительный. Вы наказаны, юноша. Встаньте в угол и стойте там до самого утра. Краем глаза я отмечаю движение, и едва успеваю увернуться от пульта, летящего мне в голову.       — Да пропади ты пропадом, ублюдок! — кричит Сара, бросая плед на пол и пытаясь подняться с дивана. — Провались к чёртовой матери, ничтожество. Бесталанная мразь. Ниочёмность сраная. Весь в своего никчёмного папашу. Урод недоделанный. Убирайся из моего дома, сгинь, а мне верни моего мальчика. Верни мне Элиаса!       Вслед за пультом, в меня летят книга и старинный металлический подсвечник, примостившийся на краю стола. После них настаёт очередь последнего снаряда, находящегося у Сары под рукой.       — Пропади ты пропадом. Скройся с глаз моих, — исступленно, словно древнее заклинание, повторяет Сара.       Когда тяжёлая стеклянная пепельница, соприкоснувшись со стеной, разлетается со звоном на множество осколков, я, наконец, оживаю и выскакиваю из гостиной. Хватаю куртку, рюкзак, обувь и вылетаю за дверь, в холодную ночь. Но перед тем как покинуть дом, оборачиваюсь в последний раз и вижу Элиаса, замершего в гостиной.       Он стоит, открыв рот, а глаза его полны нескрываемого ужаса.       Удивлён, твинс? Тебе хорошо. Ты верил, что нас любят одинаково и посмеивался каждый раз, когда я пытался поделиться наблюдениями, заставившими поверить в неравномерное распределение любви между детьми одной семьи. Одинаковыми снаружи и такими разными внутри.       Я всегда подозревал и подсознательно ждал подобного исхода. Пророчество исполнилось. Мне хуже. Гораздо. Бывают в жизни ситуации, когда хочется ошибиться, а не остаться правым.       И жаль, что после моей уборки в доме не осталось сигарет. Сейчас бы они мне не помешали.       *       Спасибо моему умению экономить деньги, не растрачивая их на всякую чушь, вроде лишней чашки кофе или приглянувшейся в витрине безделушки. В кармане достаточно мелочи — хватит на несколько поездок. Если мне укажут на дверь здесь, будет плохо, но не смертельно. В запасе, помимо плана «А», есть план «Б». Почему-то на него я рассчитываю сильнее, но всё равно проверяю по очереди.       Спрыгиваю на асфальт, поправляю шарф, смотрю на часы. Пытаюсь уйти от преследования, но он намёков не понимает. Самопровозглашённый миротворец, чьи советы и аргументы, предложенные к рассмотрению, будто красная тряпка для быка. Не провоцируют раскаяние, нет. Напротив. Усиливают раздражение и отторжение.       Я не вернусь. Не стану просить прощения. Не стану прикрываться чужим именем. Спасибо, но я предпочитаю оставаться собой. Лузером, аутсайдером, ничтожеством и уродом с парой малозаметных, но отчего-то постоянно упоминаемых окружающими шрамов на лице. Быть Элиасом Линдбергом, красавцем, умницей, любимцем публики, родителей и многочисленных девушек почётно и приятно, но мне неплохо на моём месте. Пожалуй, на нём я и останусь.       Идёт за мной. Преследует по пятам, не позволяя оторваться на приличное расстояние. Ощущаю его присутствие поблизости. Поворачивая голову, натыкаюсь на осуждающий взгляд. Ускоряю шаг. Бесполезная трата времени и сил. Достаточно щёлкнуть пальцами, и расстояние между нами сократится моментально. Он в разы быстрее меня. У него преимущество. Он всего лишь призрак.       Недовольно фыркаю, крепче перехватываю лямки рюкзака, прижимаю наушник так плотно к коже, что он начинает давить, принося неприятные ощущения. Делаю громкость выше, до максимума, в надежде полностью отрезать себя от внешнего мира. Не слышать голосов, шелеста шин, сигналов, существовать в ином пространстве, оторвавшись от привычных картин, перестав чувствовать себя частью ночного Стокгольма.       Несколько машин проносятся мимо, рассеивая темноту светом фар. Провожаю каждую из них взглядом. Сожалею, что у меня нет водительских прав. И возраст неподходящий. Будь у меня возможность сесть в машину и свалить в неизвестном направлении, обязательно бы сделал это, тем самым подтвердив правдивость теории Хольма, рассказавшего поучительную историю из собственной жизни. Повод, чтобы сбежать из дома, может быть любой. У подростков сотни проблем, потому нет ничего удивительного в постоянном пополнении подобной статистики.       Сбежать из дома после того, как город погрузился во тьму, — что-то новое в моей практике за последний год и несколько месяцев. Ни предварительного согласования, ни контроля с телефонными звонками, ни компании, способной обеспечить безопасность в случае чего.       Открытое столкновение со своими страхами. Прогресс, никого не интересующий и не волнующий. Всем наплевать, что я делаю. И на меня.       Замечательно. Просто зашибись.       Подбирается ближе, резко выдёргивает наушник, заставив зашипеть. Смотрит. Не так растерянно, как там, в гостиной. Рот закрыл, глаза больше не таращит, взял себя в руки. Сдержанность, собранность, невозмутимость. Пуленепробиваемый парень, у которого всё по полочкам. Всё под контролем. Во всяком случае, он постарается донести до моего сведения, в чём я не прав, и почему мне следует вернуться домой.       — Алистер, послушай, всё совсем не так, как ты думаешь...       — Отличное начало, — усмехаюсь. — Продолжай.       — Я сожалею, — говорит он, попутно накручивая провод от наушника на палец.       — Почему сожалеешь ты, а не она? — спрашиваю, поднимая глаза и внимательно всматриваясь в призрачное лицо. — Если мне не изменяет память, в гостиной предметами в меня швырялся не ты. И оскорблял тоже не ты. Тебе не о чем сожалеть, потому что это не твои слова и поступки. А откровения Сары меня не шокировали.       — Зато меня — очень.       Улыбаюсь сдержанно. Наушник из его рук всё-таки вырываю, но не отгораживаюсь намеренно, оставляю свободно висеть.       Понятно, что так Элиас не исчезнет. Он преследует меня от самого дома — полчаса, проведённые в автобусе, решимости не отметают. По-прежнему рядом и готов разговаривать, переубеждать, доказывать что-то. Зачем? Тебе-то какая разница, братишка? Ты мёртв в реальности, но жив для окружающих. У меня обратная ситуация. Вроде бы просыпаюсь каждое утро, еду в школу, сижу на уроках, возвращаюсь домой... Но ни тут, ни там меня не ждут. Все в унисон говорят о тебе, и о несправедливом распределении ролей. Они уверены, что ты должен был выжить, а я умереть.       Услышав данную фразу из уст посторонних, воспринимаю её без особого всплеска эмоций. Собака лает, ветер носит. Когда те же слова произносит Сара, равнодушие покрывается трещинами, как та пепельница. Я не смогу завтра утром подойти к матери, пожелать доброго утра, предложить завтрак, к которому она не притронется, а потом вытерпеть несколько слезливых историй о том, каким милым был любимый сыночек в детстве. Особенно, если при этом меня будут называть твоим, Элиас, именем, а факт наличия у тебя близнеца всячески игнорировать.       Я не спасательная жилетка. Если Сара сходит с ума, пусть делает это в одиночестве. Не нужно тянуть меня за собой.       — Кто бы мог подумать, что из нас двоих в этом плане наивнее ты? — произношу со вздохом, проводя ладонью по лицу. — Ты же многих людей насквозь видел. Почему, когда речь заходит о нашей матери, на тебя нападает избирательная слепота?       — Я уверен, она не со зла это сказала, и...       — Не со зла, — с лёгкостью соглашаюсь. — Конечно, не со зла. Она просто была пьяна, в этом причина.       — Вот видишь, — начинает Элиас, но я перебиваю его.       — Вижу, поэтому и считаю, что обсуждать нечего. Всё ясно, как на ладони. Сара была пьяна в хлам, а потому то, что прежде скрывала и замалчивала, высказала, как на духу. Не оправдывай её, Элли. Я всё равно не стану слушать. Она всегда любила тебя сильнее. Это никакой не секрет. Просто я не думал, что настолько сильнее.       За другими примерами далеко ходить не надо. Достаточно вспомнить недавний спектакль. То, как она отреагировала на сообщение о моём участии в постановке. За кого волновалась после падения декораций. К кому подбежала первым делом и принялась обнимать, расспрашивая.       Или случай, когда на меня напали ублюдки с ножами. Кто постоянно дежурил в палате? Кто со мной разговаривал? Кто пытался хоть как-то вывести из транса? А кто заглянул один раз за всё время пребывания к больнице, записал на приём к психиатру и посчитал миссию оконченной?       Мне не нужно рассказывать об истинном положении вещей. Элиас знает ответы на эти вопросы. Потому что именно он целыми днями пропадал в больнице, сидя у моей койки, пытаясь завести разговор и рассказывая, как переживает мама, проведавшая меня однажды и решившая, что мне хватит ничтожной порции внимания. Отец приходил трижды, хотя я был уверен, что он вообще не появится в больнице, чтобы не провоцировать очередной скандал. Сара умудрилась бы и здесь сделать виновным Юхана. У неё талант перекладывать всю вину на бывшего мужа. Всегда и во всём.       — Она не хотела, чтобы всё сложилось так, — говорит Элиас, ковыряя носками ботинок асфальт.       — Откуда тебе знать? Ты не читаешь мысли. Или я чего-то не знаю о твоих новых способностях?       — Нет. Не читаю.       — О чём тогда говорить?       — Но глаза-то у меня есть.       — Ты хотел сказать: глаза, которые чуть не выпали, когда ты увидел мамочку, играющую в чемпионку по метанию пепельниц, — в очередной раз срываюсь в сарказм, позабыв о решении не обострять ситуацию грубыми высказываниями. — Она почти неделю смотрела на меня, как на пустое место и едва сдерживалась, когда я поправлял её. Сегодня сдержаться не смогла. Признай, Элли. Ты всегда был для неё важнее, после твоего исчезновения она потеряла смысл жизни. Осталась неудачная копия, чья жизнь, по мнению Сары, не стоит ни кроны.       — А помнишь... — начинает Элиас.       — Что?       Готовлюсь отражать нападение, находя опровержение любой ситуации, приведённой в пример, но то, о чём он говорит, загоняет в тупик. Слишком незначительно и, пожалуй, нелепо. Когда нет ничего весомого, неизменно цепляешься к мелочам. Так всегда бывает. Правда жизни. Одно из основных её правил.       — Толстовка, — произносит Элиас, щёлкнув пальцами. — Помнишь ту крутейшую толстовку, которую она когда-то купила? Уна из года в год дарит нам что-нибудь одинаковое из одежды, чтобы никому не было обидно, а Сара купила вещь в единственном экземпляре. И в мой повседневный стиль она намного лучше вписывалась, чем в твой. Ты же обычно такое не носишь.       — Не ношу, — повторяю за ним. — Не вписывалась.       — Слушай, ты не можешь не помнить. Она мне всегда безумно нравилась, но купили-то её для тебя.       — Та, что с тигром на спине? — уточняю.       — Да, — кивает Элиас. — С тигром и кучей молний.       — Плохой пример.       — Почему?       — Издеваешься?       — Нет. Правда, не понимаю.       — Элли, — вдох и выдох, несколько раз подряд; попытка сдержаться, чтобы не расхохотаться посреди улицы, привлекая внимание к придурку в моём лице, разговаривающему с воздухом. — Никакие шмотки в мире, даже самые дорогие и стильные, не заменят хорошего отношения. В твоём ли возрасте не понимать разницу между ценностью первого и второго? Во-первых. Во-вторых, у тебя провалы в памяти. Сара купила эту шмотку тебе. Но вы поссорились в тот день. Ты примерил покупку, покрутился перед зеркалом, сказал, что не будешь носить такую дрянь, и Сара, обидевшись, отдала толстовку мне. Чтобы вещь не пропадала зря. Всё было так. Вспомни. И признай, что это не считается. Холостой выстрел. У тебя осталось ещё два, но сильно сомневаюсь, что они будут удачнее предшественника.       — В любом случае, я не одобряю твой поступок, — близнец, признав поражение, резко меняет тему.       — Что?       — Не стоило оставлять её в одиночестве. Она не в том состоянии, когда...       — Зато она в том состоянии, когда можно желать смерти нелюбимому сыну, — в очередной раз перебиваю его, разбивая неубедительные доводы в пух и прах. — Это главное. Остальное меня мало интересует. Я ей не мать и не сиделка, потому жертвовать своими интересами не стану. Завтра приедет Уна, вот пусть и присматривает за дочерью. Я хочу нормальной жизни. Жить в дурдоме забавно, но только на первых порах. Быстро утомляет. Мне семи дней хватило с головой. К тому же... Если ты так переживаешь, может, вернёшься к мамочке и присмотришь за ней? Спрячешь ножи, уберёшь подальше все верёвки и смоешь таблетки в унитаз? Хотя, зная её способность разводить драму на пустом месте, думаю, что она просто-напросто нажрётся аспирина и покроется аллергической сыпью, а больше ничего страшного. Но не трать время на меня, помоги ей. Она так тебя любит, вот и сделай ответную любезность. Она просила вернуть ей Элиаса. Вернись к ней. А я не творю чудеса.       — Алистер, — зовёт снова.       Перебрасываю размотавшийся шарф через плечо. Выключаю музыку. Набираю код на двери подъезда.       — Алистер.       — Да отвали ты от меня, братишка, — цежу сквозь зубы и, прежде чем он успевает что-то сказать в ответ, захлопываю дверь у него перед носом. — Надоел.       Преграда подобная для него — не проблема. Захочет, пройдёт сквозь стену и встретит меня через пару пролётов, сидя на перилах в ожидании. Или будет стоять непосредственно под дверью нужной квартиры, хватать за руки, мешая позвонить и продолжая настаивать, что мои поступки достойны не уважения, а порицания. И Сара, назвав меня ничтожеством, не ошиблась. Я действительно веду себя неблагородно и неблагодарно. Не так, как должны поступать любящие сыновья и братья. Иду против неё, прогоняю его. Впервые за долгое время повышаю голос на Элиаса и говорю, что хочу остаться в одиночестве, а не стремлюсь задержаться рядом с ним подольше. Он имеет право возмутиться. Я оставляю за собой право не услышать возмущения. Но что-то мне подсказывает: настаивать он не станет. Сдастся и исчезнет, оставив меня в покое и перестав выедать мозг, выковыривая его по кусочку каждой новой фразой о якобы любящей матери.       Лестничные пролёты сменяют друг друга. Нужный пятый этаж. Ожидания оправданы. Перед дверью никто не маячит. Я остался в гордом одиночестве. Элиас ушёл. Попытка вразумить меня не увенчалась успехом, можно не тратить время.       Замираю напротив двери, не решаясь постучать сразу. Протягиваю руку к звонку. Проталкиваю в горло скопившуюся слюну, сглатываю с трудом.       В голове море разрозненных мыслей. Самая настойчивая из них: я ненужный. Не позвонил. Не предупредил. Не спросил, могу ли приехать. Не факт, что мой визит обрадует обитателя квартиры.       Разумнее развернуться и уйти сразу, но я перебарываю сомнения и нажимаю на звонок.       Минуты ожидания тянутся, подобно паутине, прилипшей к пальцам. Открывать мне не торопятся, несмотря на то, что я слышал отголоски разговоров, доносившихся из глубины квартиры. Телевизор? Радио? Может, гости? Вообще-то Юхан не так часто приглашает к себе кого-нибудь. На моей памяти это случалось не больше десятка раз. Иногда он собирается с коллегами, ставит на стол пиво, готовит лосося, и в дополнении к ужину выкладывает колоду карт. Слушает «AC/DC», «Black Sabbath» или «Rolling Stones». Играет в покер с немногочисленными приятелями, обсуждает последние события, разворачивающиеся в стране и в мире, загорается пламенем азарта. Что в игре, что в споре. Ставки у них чисто символические — интерес в самом противостоянии, а не в размере выигрыша. Сегодня они вполне могли собраться в очередной раз.       — Пап, открой, пожалуйста, — проговариваю тихо, нервно постукивая пальцами по гладкой прохладной стене. — Прошу тебя.       Сколько раз мне приходится повторить эти слова? Не знаю. Сбиваюсь со счёта очень быстро. Не отнимаю пальца от звонка, продолжаю слушать трель, разносящуюся по квартире. Отец не слышит, громче звонка в комнате играет музыка. Нестандартная, я бы сказал. Обычно Юхан такое не слушает. Но, кто знает, может, с годами его музыкальные вкусы претерпели значительные изменения.       Дверь распахивается в тот момент, когда я, перестав звонить, собираюсь начать молотить по ней руками и ногами, крича, чтобы мне открыли.       — Пап, можно я переночую у... — начинаю и тут же глотаю окончание предложения, посмотрев на человека, стоящего на пороге.       Или Юхан прилично изменился за пару недель, что та мисс Грейнджер из фанфиков, обладающая феноменальной способностью кардинально меняться за лето. Или это не Юхан вовсе. Разумеется, не он. Сложно увидеть Юхана в миловидной, миниатюрной женщине возраста слегка за тридцать. У неё короткое серое платье и длинные рыжие волосы. Такие яркие, что у меня рябит в глазах от одного взгляда на них.       — Добрый вечер, — говорю, слыша, как под подошвами ботинок с хрустом превращаются в крошево стёкла недобитых прежде, а ныне окончательно уничтоженных розовых очков.       — Привет, — доброжелательно отвечает она.       — А...       Да я оригинален, неподражаем и, как всегда, великолепен в роли оратора, чёрт побери! Так чётко и по делу изложить цель своего визита сможет далеко не каждый.       — Новый инсектицид, — выпаливаю на одном дыхании. — Защищает от мух, комаров, муравьёв. Хотите приобрести?       — Погоди, — робко улыбается женщина. — Ты ведь вначале говорил совсем другое. Ты, наверное...       — Нет-нет, — качаю головой. — Только средства от насекомых. Но, думаю, они вам не нужны.       — Гитта, кто там? — раздаётся голос отца.       — Мальчик, — откликается рыжеволосая Гитта. — Говорит, что рекламирует средства для борьбы с насекомыми, но, по-моему...       — Какой ещё мальчик?       Отец выглядывает в коридор. Чёрный свитер, парадно-выгребные джинсы, пиджак. Надо же. Романтическое свидание в самом разгаре. Прислушался к совету сына, решил завести новые отношения и выбрал в качестве любовного трофея Гитту, которую можно было бы назвать бесцветной, если бы не её огненные волосы, бросающиеся в глаза за десятки миль.       Наши взгляды пересекаются на миг. Больше и не нужно.       Разворачиваюсь, быстрым шагом иду к лестнице и сбегаю вниз, не желая задерживаться здесь надолго. Спускаюсь в разы быстрее, чем поднимался. Когда отец показывается на лестничной площадке, я успеваю преодолеть один пролёт.       — Алистер! — кричит Юхан. — Алистер, подожди!       — Алистер? — голос Гитты. — Значит, это действительно был твой сын?       — Да.       — Тот, который пропал?       — Пропавшего зовут Элиас. Алистер младший. Мальчики — близнецы...       Хотя бы это он помнит. В сравнении с Сарой, считающей, будто родила одного ребёнка, у Юхана прогресс на лицо. Он не отрицает, что нас было двое.       — Алистер! — снова кричит он, и вопль этот настигает меня у выхода из подъезда. — Подожди. Да куда ты так спешишь? Алистер, давай поговорим!       — Наслаждайся жизнью, пап, — кричу, нарушая своё молчание, сминая, будто картонный стаканчик из-под кофе. — Я не буду вам мешать. Не хочу быть обузой. Тебе. Маме. Никому.       Дверь хлопает, закрываясь и выпуская меня на свободу прежде, чем Юхан успевает отреагировать на замечание, то ли не лишённое сарказма, то ли отражающее истинную расстановку сил.       Снова оказываюсь на улице. В темноте. Совсем один. Сопровождения призрака я лишился, добровольно от него отказавшись.       Бегу вперёд, не разбирая дороги. Пересчитываю подошвами кроссовок все лужи, встреченные по пути — на брючинах остаётся несколько грязных пятен. Едва не падаю, но умудряюсь удержать равновесие. Убедившись, что нахожусь на приличном расстоянии от дома отца, останавливаюсь и глубоко вдыхаю. Воздух режет лёгкие, голова кружится, и я прижимаюсь спиной к стене какого-то дома, опираясь на него, чтобы не распластаться по земле.       План «А», благополучно провалился. Признайте, капитан Линдберг-младший, тактик и стратег из вас вышел отвратительный. Признаю. Отвратительный — ещё слабо сказано. Не слишком рассчитывая на удачу, я тяну из рукава последнюю карту и ставлю на кон всё. Приступаем к плану «Б».