Призрачные мальчики

      — Мы желаем всем нашим слушателям в это субботнее утро хорошего дня и отличного настроения! Надеемся, что он действительно сложится замечательно и принесёт множество прекрасных событий. Чувствуете? В воздухе пахнет весной. Уже совсем скоро она вступит в свои права. А теперь о погоде. В Стокгольме...       Голос диктора, доносящийся из тихо шипящих колонок, убаюкивает. Минимальный заряд бодрости окончательно испаряется, оставляя мне бесконечную сонливость. Клюю носом, тру глаза, зеваю во весь рот, слушая прогноз погоды и оглядываясь по сторонам в поисках доказательств постороннего присутствия здесь. Не моментами, а на постоянной основе.       До того, как обосноваться на кухне, я побывал в прихожей и в ванной. Мельком оглядеть гостиную. Не было ни единого неопровержимого доказательства теории о серьёзности отношений между отцом и рыжеволосой дамой, открывшей мне дверь накануне.       Квартиры всегда выдают своих владельцев, давая немалое количество подсказок. Это замечают и незаинтересованные лица. Те, кто ведёт поиск целенаправленно, заметят перемены наверняка.       Отец живёт один. Нет второй щётки на полочке в ванной, второго комплекта полотенец, косметики и специальных средств гигиены. Не забыт на кухне пузырёк с лаком для ногтей, не лежат на подоконнике мелкие заколки-невидимки, которыми так удобно подкалывать рыжую шевелюру. Не валяется за креслом случайно забытый и обронённый в спешке лифчик.       У Юхана каждый сантиметр пространства пропитан аскетизмом — лишь самое необходимое для жизни. Оформление интерьера буквально кричит о том, что здесь обитает одинокая, но увлекающаяся натура. Достаточно много вещей, служащих данью увлечениям. Вместо вазочек, фарфоровых котят, собачек и прочих мелочей, служащих отличными пылесборниками, у Юхана коллекции иного толка. Огромное количество книг в кабинете, диски рок-исполнителей, пластинки, в том числе коллекционные, при мысли о стоимости которых глаза лезут на лоб, и приходится напоминать, что считать чужие деньги — крайне неприлично. Несколько вариантов энциклопедий охотника и рыболова, тематические журналы, рассказывающие о спиннингах, охотничьих ружьях и прочих вещах, не вызывающих у меня особого интереса. Рыболовные снасти, занимающие всё свободное пространство в небольшой кладовке. Билеты с посещённых в разное время концертов, прикреплённые к доске для дартса игровыми стрелами, лежащие в книгах в качестве закладок и спрятанные в картонную коробку из-под часов, подаренных некогда Сарой.       Пожалуй, эта коробка — единственный привет из тех времён, когда наши родители состояли в браке. Я помню, что прежде она стояла на столе в общей спальне, переоборудованной после развода в гардеробную. Все остальные напоминания остались в доме Сары.       Подпираю голову раскрытой ладонью, лениво перелистываю страницы журнала о рыбалке, попавшегося мне первым делом. Попытка занять себя в ожидании, пока отец закончит разговаривать по телефону с Уной. Юхан сказал, что пообещал позвонить ей сразу после того, как я приеду. Сам убедится, что со мной всё в порядке, а потом окончательно развеет её сомнения. Похоже, верить ему отказываются, потому что разговор тянется не меньше пяти минут. Для разговоров с глазу на глаз это совсем немного, для телефонного общения — приличный отрезок времени.       Голоса ведущих утреннего шоу звучат на редкость оптимистично. Они радуются скорому наступлению весны, возможности больше времени проводить на улице, солнцу, о котором зимой приходилось только мечтать.       Я думаю о том, что эта весна будет первой из множества, проведённых без Элиаса. Прежде я рассматривал ситуацию со своей позиции, теперь пытаюсь поставить себя на место Юхана, Сары, Уны.       Даже на место приятелей Элиаса, с которыми я по понятным причинам не пытаюсь наладить контакт, заранее догадываясь, как они отреагируют на показное дружелюбие. Куда посоветуют его засунуть.       Да и зачем они мне, если на то пошло?       Единственная тема для разговора — Элиас, но на ней далеко не уехать. И не хочется. Всё-таки я не из тех, кто работает на публику, привлекая внимание к себе и своей жизни.       Одиночество нарушает звук приближающихся шагов. Вскоре перед лицом возникает ладонь, сжимающая смартфон. Происходит это неожиданно. Удивлённо моргаю и поднимаю глаза на отца.       — Мне не верят, — говорит он, почёсывая затылок. — Нужны доказательства, а предоставить их можешь только ты.       Усмехаюсь, откладываю журнал на край стола и отвечаю.       — Привет, ба. Это, правда, я. Алистер. Настоящий. Живой. Здоровый. Почти счастливый.       — Алистер, милый, с тобой всё хорошо? Где ты был всё это время? Что произошло? Почему ты не дождался моего приезда?       Вопросов много.       Нереально вставить ни слова в плотный поток. У Уны десятки вопросов ко мне. На часть я могу ответить спокойно после того, как в трубке воцарится молчание. Затрагивать вторую мне пока не хочется, но и вечно откладывать её в долгий ящик не получится. Однажды придётся это сделать. Наверное, лучше рано, чем поздно.       Наблюдаю за отцом. Он проводит ревизию в холодильнике. Смотрит на часы, окидывает содержимое рефрижератора задумчиво-критическим взглядом. Цокает языком.       — Более или менее. В общем, неплохо, — говорю, отвечая на самый первый вопрос. — Не переживай, я не бродил по городу всё это время и не спал на остановке. Переночевал у друзей. Пришлось попроситься к ним на ночёвку, поскольку в разговоре с мамой возникли неразрешимые противоречия. Разошлись во взглядах на некоторые вопросы. Уверен, моё отсутствие пошло на пользу.       Голос бабушки полон тревоги и страха. Они не ослабевают, несмотря на то, что теперь становится ясно: Юхан не лжёт. Я действительно здесь, сижу в его квартире. В тепле, в безопасности. Здоров, одет по погоде, сыт. Ни единой царапины, ни единого синяка на теле. Можно сказать, все отделались после исчезновения Элиаса лёгким испугом.       — Прости, что тебе пришлось понервничать из-за меня, бабуль. Я не хотел. Правда. Это не телефонный разговор. Давай я расскажу тебе потом, когда мы встретимся? Хорошо? Договорились? Не обидишься? Спасибо. И за то, что приехала. И за понимание. Большое-пребольшое спасибо.       Мы прощаемся, и процесс этот выходит долгим, отнимая больше времени, чем весь разговор. Пытаюсь отшучиваться, но природа отличным чувством юмора меня не наградила.       Выходит через раз. Во всяком случае, сам себе я не верю, но бабушку запутываю старательно, норовя со стороны выглядеть беззаботным.       Она посылает мне тысячу поцелуев, я обещаю крепко обнять её, когда мы встретимся, а случится это довольно скоро. Не могу же я вечно отсиживаться в этих стенах. Если удача улыбнётся, и отец согласится предоставить мне временное убежище, заглянуть в гости к Саре всё равно придётся — одежда, техника, учебные материалы и книги хранятся там, без них я обойтись, при всём желании, не смогу.       Когда разговор обрывается, и я кладу телефон на стол, наступает момент X, вначале ознаменованный тотальной тишиной, пульсирующей в висках, нагнетающей атмосферу.       — Хочешь мороженого? — немного невпопад спрашивает Юхан.       Сказать, что я обалдеваю от вопроса — не сказать ничего.       — Мороженого? — повторяю едва ли не по слогам.       — Да.       — Пап, — произношу, глядя на него со всей серьёзностью, на которую способен, и усмехаясь, — мне почти семнадцать. У меня пропал брат. Напряжённые отношения с матерью. Жуткие сны, терроризирующие второй год. А ещё — куча самых разных проблем, о которых я благополучно умалчиваю в разговорах с родственниками. Ты правда считаешь, что в этом возрасте работают те же методы утешения, что с блеском сглаживают острые углы и примиряют с неурядицами в пять?       — Нет, — качает головой он.       — Тогда зачем спрашиваешь?       — Просто это единственное, что есть в холодильнике, — признаётся Юхан, вновь открывая дверцу и потряхивая в воздухе ведёрком шоколадного мороженого с кусочками печенья. — Не лучший способ начать день, но магазины откроются через час, а я подумал, что ты, возможно, не завтракал и захочешь перекусить.       Ситуация из максимально абсурдной внезапно становится забавной, и я фыркаю непроизвольно. Прежде чем засмеяться. Отец смотрит на меня понимающе, но происходящее не комментирует. Вместо этого решительно выставляет ведёрко на стол, достаёт две столовые ложки и протягивает одну мне.       Не сказать, что я голоден и сейчас полжизни готов отдать за кусок десерта, но не отказываюсь. Хотя бы потому, что в голове живо вспыхивают и загораются в полную силу воспоминания о том, как мы втайне от Сары, считавшей сладкое вредной пищей, недостойной появления на столе, запирались втроём в кабинете отца и вот так же, большими ложками поедали предложенное лакомство. Да, нам тогда было лет по восемь, и для семнадцати терапия не слишком подходит, потому что она — по определению — детская. Но менее трогательной она от этого не становится. Набирая первую порцию, я жалею разве что о том, что сейчас с нами нет Элиаса, и мы с отцом совершаем преступление против правильного питания вдвоём.       — Остатки былой роскоши? — предполагаю, втягиваясь в процесс поедания и зачёрпывая ещё немного.       — То есть?       — Десерт, до которого дело не дошло, потому что в квартиру вломился незваный гость, испортивший романтическое свидание? — выдаю развёрнутую версию.       — В десятку, — подтверждает отец.       — Извини, что сорвал планы. Я не нарочно, — говорю, поднимая глаза. — Перед дамой сердца тоже готов извиниться, если нужно. Надеюсь, она не подумала, что меня подослала сюда твоя бывшая? В качестве специального агента.       — Гитта не настолько мнительна.       — А ты? — поддеваю.       Внезапно давится, кашляет. Поднимаюсь с места, заботливо хлопаю по спине. Кажется, кое-какая черта характера, присущая Элиасу, всё-таки досталась мне в наследство. В его отсутствие я ставлю отца в тупик своими замечаниями. Обычно я выступал в роли наблюдателя, а балом правил Элиас.       — Тебе не кажется, что подобные темы с детьми обсуждать не стоит? — спрашивает, прокашлявшись и на всякий случай отложив ложку подальше.       Чтобы при следующем потрясении не подавиться сильнее, чем сейчас.       — Напоминаю, мне почти семнадцать, и у меня есть брат, вполне заслуженно получивший звание главного сердцееда-ловеласа нашей гимназии. Мне доводилось слышать немало историй, повествующих о том, скольких девчонок он перетрахал или собирался перетрахать. Потому ваши с мамой любовные приключения вряд ли меня шокируют, — замечаю невозмутимо. — Вполне нормально, что вы оба после развода пытаетесь наладить личную жизнь и время от времени ходите на свидания. У тебя, похоже, всё складывается лучше, чем у Сары.       — С чего ты взял?       — Ты приглашаешь свою девушку домой, готовишь для неё ужин и покупаешь её любимое мороженое, а не ограничиваешься короткой перепиской в Тиндере с указанием места встречи и вечером в баре, наполненном неловкостью, как бывает в большинстве случаев, если речь идёт именно о первом свидании.       — Почему ты думаешь, что это её любимое мороженое? — спрашивает Юхан, вновь чувствуя себя неуютно.       Как и тогда, в доме Уны. Разве что на стуле ерзать не начинает.       — Элементарно, — невозмутимо говорю, вылавливая кусок печенья. — Ты терпеть не можешь шоколадный наполнитель. А что мы видим в коробке? То-то же.       Ухмыляюсь торжествующе. Юхан тяжело вздыхает.       — Вы никогда не задумывались о карьере полицейского или частного детектива, Линдберг-младший? — интересуется, немного растерявшись от моего напора. — Если нет, то очень зря.       — Расслабься, пап. Тебя никто не осуждает. Ни я. Ни Элиас. Мы знали об этом ещё с Рождества. То есть, не знали, но догадывались по твоей реакции на замечание о возможном новом браке. Как долго вы встречаетесь? Полгода? Больше? Меньше?       — Три месяца, — неохотно признаётся Юхан. — Но пока ничего серьёзного.       — Не сомневаюсь.       — Почему?       — Всё просто. Её вчерашний вопрос о сыновьях. Гитта не знала, что нас у тебя двое. Только об Элиасе, об исчезновении которого писали в газетах. А если знала о количестве, то поставить её в известность о том, что мы близнецы, никто не потрудился. Знак, что ты не слишком часто с ней откровенничаешь и не рассказываешь о первом браке, жене, детях. И о том, что она не проявляет повышенного интереса к твоей жизни, раз не потрудилась поискать информацию в сети, а о маме там точно найдётся пара-тройка статей. Заодно и о нас. Вывод? Ничего серьёзного. Необременительный роман. Для души и тела. Продолжение не обязательно. Не думай, что я пытаюсь загнать тебя в угол. Я не считаю подобный поступок предательством с твоей стороны. Скорее, удивился бы, узнав, что ты всю оставшуюся жизнь хранил верность Саре, сгорая на работе и старательно избегая других женщин.       — Ребёнок, ты меня сегодня с утра пораньше в тупик загоняешь, — признаётся Юхан.       — Почти семнадцать, — шёпотом повторяю я. — Я много чего знаю, потому ещё не раз удивлю. Будь начеку, не расслабляйся.       — Постараюсь.       — Кстати говоря, спасибо.       — За что? — удивляется Юхан.       — Ты знаешь, что нас было двое. Помнишь, в отличие от мамы, считающей, будто родила и всю жизнь воспитывала одного ребёнка.       Запихиваю в рот полную ложку и принимаюсь жевать его, чтобы перебить неприятное послевкусие прозвучавшей фразы. Зубы сводит от холода, но я не кривлюсь, проталкивая в глотку крупные куски мороженого.       — Погоди. Что это значит, Алистер? — хмурится отец.       Дёргаю плечом.       — То и значит, пап. Меня не существует. Я всего лишь плод чужого воображения. У Линдбергов был только один сын. Мамочке снилось, что он пропал, и она так рада, что этот сон оказался неправдой. Разве ты этого не знал? Как же так? Это всем известно.       — Вчера ты убежал из дома не потому, что она была настолько пьяна, — сразу же догадывается отец. — У тебя были и другие причины.       — Конечно, не потому, — говорю, резко воткнув ложку в мороженое. — Если бы дело было в алкоголе, я бы остался на месте. Но оно не только в нём. За неделю я привык к тому, что Сара постоянно обнимается то с бокалом, то с бутылкой. Советов она всё равно не слушала и приказывала заткнуться каждый раз, когда я пытался достучаться до её сознания. Привыкнуть к тому, что меня не существует, не удалось. Я не старался. И не буду.       — Похоже, нам предстоит серьёзный разговор. Да, ребёнок?       — Да, пап, — соглашаюсь, размягчая десерт и превращая его в молочно-шоколадную кашу. — Поэтому я и сказал, что нам надо обсудить одну важную тему тет-а-тет. Всё-таки это не телефонный разговор. Всё хуже, чем казалось. Я думал, что справлюсь, но пошёл на дно — признаю поражение. Я больше не могу находиться в том доме. Не хочу туда возвращаться. Я там задыхаюсь и чувствую, как медленно съезжаю с катушек вместе с Сарой. Откликаться на Элиаса и делать при этом вид, что всё нормально, выше моих сил. Вечно скитаться по знакомым мне совесть не позволяет, потому прошу об одолжении. Разреши мне пожить у тебя. Мне... Мне больше некуда идти.       В последний раз ударив ложкой по мороженому, замолкаю. Скрещиваю пальцы на удачу. Смиренно жду ответа.       Пожалуйста, пусть мне повезёт.       *       Выходные проходят под знаком великого переселения народов в локальных масштабах. Перебираюсь жить к отцу. Свободного времени на бесконечные размышления и рефлексию практически не остаётся.       Я ломаю голову над тем, как проникнуть в дом незамеченным, собрать необходимые вещи и свалить на все четыре стороны, не пересекаясь с Сарой и не устраивая очередное выяснение отношений, которое она, конечно, может организовать.       Было бы желание. Последнее обязательно проснётся, как только мама увидит Юхана, припомнит ему все былые обиды. В финале поставит жирную точку, обвинив в том, что он — неблагодарная скотина, испортившая и поломавшая ей жизнь, — стремится отобрать последнего ребёнка. При условии, что вспомнит о моём существовании. В последнее время у меня нет уверенности, что Алистер действительно что-то значил в жизни Сары. Скорее, служил бесплатным приложением к старшему близнецу, тщательно оберегаемому, обожаемому и превозносимому. С него сдували пылинки и считали лучшим творением, мне на лоб приклеили ярлык с надписью «дефектная копия».       — В тесноте, но не в обиде, — говорит Юхан, когда я скрещиваю пальцы настолько, что становится больно. — Перебирайся.       — Спасибо, пап, — выдыхаю я.       Крепкое рукопожатие и мимолётные объятия с похлопыванием по спине, как подтверждение заключения контракта.       Привет, мой новый дом.       Привет, знакомая коробка с использованными и оставленными на память концертными билетами.       Привет, кулинарные шоу, размеренный стук ножа по разделочной доске, и рассказы о редакционных буднях во время совместного приготовления ужина.       Привет, раскладывающийся диван в гостиной.       Стук клавиш на клавиатуре, классика рока на виниле, разговоры о рыбалке и шахматные партии по вечерам.       Всё то, что ушло из нашей с Элиасом жизни после переезда Юхана.       — Знаешь, о чём я подумал? — спрашивает отец, когда мы едем к Саре за моими вещами.       — Нет, — честно признаюсь, приглушая громкость в плеере и отвлекаясь от созерцания тихих, сонных субботних улиц Стокгольма.       Бывает, меня посещает идея: а что если полить их все крепким кофе. Станут они бодрее? Или всё-таки нет. Идея странная, но она не даёт мне покоя уже долгое время.       — О том, что вещи, которые должны случиться, однажды всё равно случаются, независимо от количества препятствий, встающих на пути. Если суждено, будет обязательно.       — Ты когда-то планировал забрать меня к себе? — бросаю наугад.       Сомневаюсь, что речь действительно идёт обо мне. Но больше ничего на ум не приходит.       Всё утро мы обсуждаем исключительно сложившуюся ситуацию, исчезновение Элиаса, мой возможный переезд, громкие заявления Сары, сделанные в гневе. Список людей, услышавших откровенные признания о незавидном положении, пополняется, расширяясь до двух имён. Теперь в курсе событий мой отец и Линнея. Остальные остаются в счастливом неведении. Подозреваю, когда я пересекусь с бабушкой, в списке появится третье имя. Затем подведу жирную черту и постараюсь позабыть о неприятном инциденте, вытолкнувшем меня на ночь глядя из дома.       — Была такая мысль, — отвечает Юхан.       — Правда? Когда?       — До того, как мы подали заявление на развод. Обговаривая его детали, мы с Сарой сходились во мнении, что каждый из нас может взять по одному ребёнку на воспитание. В течение недели вы бы жили раздельно, а на выходных оба оставались ночевать или у меня, или у Сары. Нам казалось, так будет честно.       — Что случилось потом?       — Элиас подслушал разговор и закатил истерику. Плакал, топал ногами и кричал, что наше решение какое угодно — идиотское, эгоистичное, сумасбродное, — но только не честное. Мы не имеем права вмешиваться в чужую жизнь и принимать решение за других людей. Вы вместе с самого детства, одна команда, лучшие друзья. Мы должны считаться с вашим мнением, а не рвать вас на части. В итоге мы были вынуждены согласиться, принять его точку зрения и пересмотреть своё отношение. Сара не захотела отдавать его мне и пообещала, что сделает всё возможное, чтобы отобрать у меня обоих детей, если я заберу Элиаса.       — Вот как.       — Удивлён?       — Впервые слышу, — признаюсь незамедлительно. — Элиас никогда не рассказывал мне об этом.       А говорил, что секретов между нами нет. Повод усомниться в честности всех слов, когда-либо им произнесённых? Или единичная акция, не стоящая внимания? Вопрос вопросов.       Когда мы подъезжаем к знакомому дому, в сердце одновременно вонзается не меньше десятка иголок. Больше — вполне возможно, меньше — вряд ли.       Совсем не хочется покидать салон автомобиля, но я приказываю себе собраться и открываю дверцу. Одновременно с этим распахивается входная дверь, и я вижу Уну, застывшую на пороге.       Улыбаюсь и приветливо машу ей рукой. Тысяча поцелуев, присланных мне в телефонном разговоре, скоро превратится в тысячу поцелуев реальных, потому что бабуля бросается ко мне со всех ног, обнимает, прижимает к себе, обхватывает лицо руками, недоверчиво вглядываясь, потом снова обнимает и целует то в макушку, то в щеку.       — Как же ты напугал меня, малыш, — говорит она. — Милый ты мой.       Представляю себя на месте Уны, приехавшей по первому зову и увидевшей то, что развернулось у неё перед глазами. Пустой дом, невменяемая дочь, пустые бутылки и коробки повсюду, битое стекло. Ни намёка на присутствие внука.       И это, спустя несколько недель после исчезновения Элиаса, которое она тоже переживала с горами успокоительных препаратов, до последнего держась, не впадая в показную истерику и надеясь на благополучный исход дела. Сейчас, после тех же нескольких недель тотального молчания со стороны представителей властей, уверенность, что Элиаса найдут живым и невредимым, пошла на спад. Тут подоспел и я со своим побегом из дома, нанеся дополнительный удар.       — Прости, ба, — повторяю те же слова, что уже говорил по телефону, но считаю необходимым произнести, глядя ей в глаза. — Я, правда, не хотел, чтобы так получилось, но зависело всё не только от меня. Были причины уйти.       — Займусь-ка я твоими вещами, — хлопает в ладоши, напоминая о своём присутствии поблизости, Юхан. — А вы пока поговорите с глазу на глаз. Вам не помешает.       — Не помешает, — подтверждаю, готовясь озвучить ненавистную историю о призрачных мальчиках, чтобы в дальнейшем забыть, как страшный сон и больше не возвращаться к ней.       Местом откровений становится задний двор, воскрешающий мои воспоминания о дне, ознаменованном окровавленными струнами.       Слов немного, но они обжигают язык и губы, оставляя сильные ожоги и, как следствие, шрамы.       С ногами забираюсь на сиденье, треплю бахрому, проходящую по краю подушки. Рассказываю обо всём, начиная не с момента исчезновения Элиаса, а с происшествия во время театральной постановки, о котором раньше умалчивал. То немногое, что постоянно остаётся невысказанным в разговорах с бабулей — да и с отцом тоже — замечания о маске кролика, путешествующей вместе со мной. О человеке, скрывающемся за этой маской на протяжении длительного времени. О связи преступлений и всём том, что сотрудник полиции посчитал игрой богатого воображения, а другие вообще спишут на травмированную психику, тем и закончат.       Замечаю в стекле силуэт Юхана, спускающегося по лестнице с дорожной сумкой в руках. И с сумкой для ноутбука, переброшенной через плечо.       То ли мы так долго разговаривали с Уной, то ли он так быстро всё собрал.       — Береги себя, — говорю, поднимаясь. — И маму. Позаботься о ней, пожалуйста.       — Ты тоже береги себя, малыш, — отвечает Уна, крепко-крепко, до хруста рёбер, сжимая в объятиях.       — Ну, что, Алистер? Поехали? — спрашивает отец, появляясь в дверях.       — Да, сейчас, — отзываюсь и вновь поворачиваюсь к Уне, давая обещание: — Я обязательно позвоню на неделе. Может быть, неоднократно.       Она идёт провожать нас.       Стоя у машины, я смотрю на дом, в котором прошла вся моя, пока не слишком внушительная по продолжительности жизнь. Стою, смотрю и ощущаю, как рвутся тонкие нити, нас соединявшие.       Здесь больше нет места для меня. Хозяйка дома ждёт только Элиаса. Если бы он однажды вновь переступил порог его, счастью Сары не было бы предела. Но Элиас не переступит.       — Тут останешься или пойдёшь за мной? — спрашиваю тихо, еле шевеля губами и надеясь, что никто из родственников не увидит, не услышит. — Ответь, Элли. Мне интересно.       Нисколько не удивляюсь, слыша:       — Сам как думаешь, твинс? Куда я от тебя денусь?       Время игры в незаслуженно обиженного бессердечным жестоким Алистером подошло к концу.       Заключено перемирие. Мы снова вместе. Куда один, туда и второй. Нерушимая связь, неподвластная самой смерти.       Элиас сидит на крыше машины, болтая ногами и ухмыляясь. Стоит обернуться, сразу подмигивает. Приветливо машет, показывает знак победы. На волосах нет крови. Он такой потрясающе живой в этот момент, что я едва сдерживаю неоправданный порыв — броситься к нему. Кроме меня его по-прежнему никто не видит, иначе бы давным-давно попадали в обморок или одновременно схватились за сердце.       Кажется, Элиас по-прежнему считает, что разделять нас — нечестно по отношению к обоим, и никто не имеет на это права.       Мой странный старший брат-близнец.