Призрачные мальчики

      На непрерывном повторе видение, ставшее началом кошмара, существующего не только в воображении, а стремительно перетёкшего в реальность.       Первая ночь, проведённая на новом месте, ознаменована полным отсутствием сна. Ночь вторая приносит сон, который мне доводилось видеть прежде. В раскрытых ладонях лежит мёртвая птица. Крылья разведены в разные стороны, кости сломаны, а перья окрашены кровью. Птица, ошибочно принятая мною за собственное олицетворение, на деле же оказавшаяся символом смерти близнеца. Облетают перья. Их так много, что я мог бы утонуть в них, как в воде. Но они не долетают до земли — растворяются прямо в воздухе.       Одно опускается на землю, прямо у моих ног. Тянусь, чтобы поднять его, но не успеваю. Как только пальцы прикасаются к нему, перо превращается в тонкий слой пепла. Я растираю его, сильнее пачкая пальцы. Омерзительная грязь. Сон обрывается, по коже проходит знакомый холодок. Неприятный, раздражающий, но не идущий ни в какое сравнение с ледяным пленом, в котором мне довелось побывать неоднократно.       Я иду на кухню, наливаю воды в стакан и, устроившись на диване, пью её мелкими глотками, растягивая процесс и пытаясь успокоиться, перестав постоянно загонять себя в клетку, сплетённую из бесконечных страхов. Не обязательно делать это самостоятельно, найдётся немалое количество желающих. Возможно, далеко ходить за ними не придётся. Сами придут и напомнят о себе.       Во сне я снова один.       Элиас не приходит, ограничившись дневным появлением. Мы вместе ехали в машине. Отец за рулём, я на заднем сидении, а Элиас — на пассажирском. Отец об этом, естественно, не подозревал. Элиас не пытался залезть в бардачок, не постукивал по стеклу, не мешал управлять машиной. Просто сидел и наблюдал. Когда ему надоело, плавно перетёк назад, устроившись рядом со мной, потянув к себе наушник и устроив голову у меня на плече. Я почти не чувствовал его прикосновения. Ещё недавно любое касание ощущалось столь же сильно, как и прикосновение обычного человека. Теперь оно стало лёгким, практически невесомым. И холод, им принесённый, стал в разы слабее.       — Жаль, что нельзя поворачивать время вспять, — говорит Элиас, когда машина замирает на месте, останавливаясь рядом с домом отца и, начиная с этого момента, моим новым домом. — Знаешь, пожалуй, умирать не так уж и страшно. Гораздо страшнее то, что в миг, когда твоя жизнь обрывается, перед глазами проносится калейдоскоп из огромного количества событий, напоминающих киноплёнку. Ты смотришь на них, осознаёшь в полной мере ошибки, а поставить всё на паузу, отмотать назад или постараться исправить все свои промахи ты уже не в состоянии. Все винтики пришли в движение, и они перемелют тебя в муку, если попытаешься сунуться в процесс, выбрав неподходящий момент.       Он возвращает наушник. Потягивается. Запускает ладонь в волосы, пропускает их сквозь пальцы.       Попеременно наблюдаю то за ним, то за отцом, вытаскивающим вещи из багажника.       — Пожалуйста, не забудь о моей просьбе, — произносит Элиас, положив ладонь на плечо и сжимая пальцы. — Хорошо?       — Хорошо, — эхом повторяю за ним.       Он крепко обнимает меня и исчезает, шепнув напоследок:       — Мне жаль. Искренне жаль, что всё так вышло.       Я остаюсь в салоне автомобиля в одиночестве. Просьба, которую не следует забывать. Несложно понять, о чём, а правильнее сказать, о ком речь. На повестке дня Флора и необходимость извиниться перед ней. Передать чужие сожаления, раз уж сам Элиас не в состоянии сделать это.       Просьбу, высказанную однажды, многим людям легко проигнорировать или позабыть о ней, замотавшись в повседневных делах. Просьба, высказанная дважды, крепко заседает в подкорке мозга, а потому я еду в гимназию с твёрдым намерением — расставить все точки над определёнными буквами и исполнить желание близнеца.       Несмотря на то, что расписание прекрасно известно, сверяю его в очередной раз. Замираю у доски, пробегаюсь взглядом по ровным столбцам, пытаясь отыскать пересечения, хотя и без того знаю, что не найду. У нас сегодня нет общих уроков, потому ловить девушку, при условии, что она появится в гимназии, а не останется дома, придётся на перемене.       Розы красные, фиалки синие, время идёт, окрас лепестков остаётся прежним, и кое-что в моей жизни тоже неизменно. Из очевидного — перманентный страх, разгуливающий в крови. Казалось бы, перебравшись на новое место, я должен чувствовать себя лучше. Ничего подобного. Наслаждаться жизнью и дышать полной грудью мешает чувство опасности, в это утро укрепившее позиции и заставившее вспомнить, что убийца Элиаса продолжает разгуливать на свободе. И не только Элиаса. В траурном списке находятся Маркус, Хейди, Оливер, пострадавшая Флора и недобитый я. Если Элиаса вывели из игры, значит, на очереди очередная фигура, которую планируется смести с шахматной доски. Нетрудно догадаться, какое лицо у той фигуры.       Время тянется, я сижу как на иголках, грызу карандаши, окрашивая губы в серый цвет. Жду наступления момента, когда смогу вырваться из привычных стен и отправиться на поиски.       Сейчас это нужно не только Элиасу. Мне — тоже. Не в последнюю очередь. Возможно, для меня разговор с Флорой значит даже больше. Она — нить, способная связать меня с потенциальным убийцей. И остановить его, если повезёт.       Удача улыбается мне во время большой перемены, в столовой.       Между мной и Флорой в очереди несколько человек. Аппетита почти нет, но всё равно набираю еду на поднос, пытаюсь получить автоматический пропуск в общество Флоры. Во время большой перемены здесь вечное столпотворение и мест не хватает. При таком раскладе я могу приземлиться по соседству с Флорой и завести разговор. Вряд ли моё присутствие поблизости благотворно скажется на её аппетите, но и прогонять меня она не станет. А я, оказавшись с ней за одним столиком, смогу передать слова Элиаса. Подозреваю, она посчитает их ненужным, порядочно запоздавшим жестом, реализованным не от переизбытка чувств, а ради очистки совести. Однако мне будет спокойнее, если Флора всё-таки услышит эти слова.       Всё складывается ровно так, как я предположил ранее.       — Можно? — спрашиваю, останавливаясь рядом со столиком Флоры.       Отрывается от экрана смартфона, покусывает щёку изнутри, раздумывая.       Всё-таки даёт добро, кивая в ответ. Рта не открывает.       Где твоя любовь к многословию, Фло? Что стало с тобой прежней?       Полупустой поднос. Сок и салат, оставшийся нетронутым. Разрываю целлофановую упаковку и одним движением протыкаю фольгу. Слишком резко. Оранжевая жидкость частично выплёскивается на стол. Есть небольшое утешение — униформа остаётся невредимой.       Флора наблюдает за нежеланным соседом исподтишка. Судя по напряжению, установившемуся над столиком, она размышляет о причинах, заставивших меня выбрать именно это место из всех возможных. Прикидывает, что могло понадобиться от неё. Вспоминает прошлое назойливой школьной журналистки, активно вмешивавшейся в дела одноклассников. И не только. Примеряет роль не охотницы за сенсацией, а жертвы, которую сейчас схватят и примутся пытать с удвоенным рвением, в попытке отомстить за ядовитые замечания и провокационные вопросы. Вроде тех, что были озвучены в моём присутствии. Те, что о втором номере. По времени рождения. И по жизни.       Впервые со времён рождественских каникул, ознаменованных мрачными, кровавыми картинами, я нахожусь настолько близко к Флоре.       Маргаритка не умирает.       Лезвие ножа, прижатое к коже, плотная повязка на глазах, припухший кончик носа, слёзы, стекающие по щекам.       Незнакомая Флора. Какой я не видел её прежде. А теперь вижу насквозь, несмотря на равнодушное выражение лица, старательно демонстрируемое окружающим.       — Ты не голоден, — говорит она, нарушая молчание.       Окунает ломтик картофеля в соус, отправляет в рот, запивает соком. Повторяет в том же самом порядке, не отступая от заданного алгоритма. Примечательны не сами действия, а эмоции, с которыми они совершаются. С каждым разом на поднос выплёскивается всё больше соуса, а процесс обмакивания напоминает попытку затушить сигарету, раздавив её о стенку пепельницы.       — С чего ты взяла?       — С тех пор, как ты сел за столик, прошло пять минут. За это время ты не прикоснулся ни к салату, ни к соку. Я бы поняла, почему ты медлишь, если бы перед тобой стояла тарелка с чем-то горячим, но таких блюд в твоём меню нет. Всё это можно съесть очень быстро, пойти по своим делам и не торчать в столовой, где народа набилось больше, чем селёдок в бочке. Значит, у тебя есть другие причины.       — Есть.       Соглашаюсь сразу, не устраивая показательные препирательства со словесными реверансами и попытками убедить в неправоте.       Приподнимает бровь. Выжидательно глядит, постукивает пальцами по пластиковой, немного липкой поверхности.       — Нужно поговорить.       — Правда?       — В противном случае, меня бы здесь не было.       — Логично, — вздыхает она, отодвигая поднос.       — Рад, что ты это понимаешь.       — О чём ты хочешь поговорить? Не помню, чтобы у нас было много общих тем для разговоров.       — Не о чём, а о ком, — поправляю.       — О твоём брате?       — Да, об Элиасе. Не только, но сначала всё-таки о нём.       — Давай попробуем, но не представляю, что могу рассказать тебе такого, о чём ты не знаешь. Элиас не откровенничал со мной никогда, зато от меня секретов у него было множество. Некоторые незначительные, другие — весомые. Впрочем, какая теперь разница. Всё равно ничего не изменишь, — Флора стряхивает крошки с ладоней, комкает салфетку и подвигает ближе стакан с соком; вертит в пальцах трубочку.       — Он просил передать, что сожалеет. Элиас не хотел, чтобы всё сложилось... так. Сам сказать не успел, потому сделать это приходится посреднику.       — А, — тянет Флора. — Получается, если бы на меня не напали, он не стал бы ни о чём жалеть.       — Это не единственная причина его сожалений. Он говорил не о нападении, а о собственном отношении к тебе. Незаслуженно пренебрежительном.       — Неужели?       — Ты не веришь?       — Я не знаю, чему верить, — признаётся Флора, сжимая трубочку сильнее, вытаскивая её из стакана и встряхивая. — И не знаю, нужны ли мне новые знания. Может, достаточно тех, что уже есть. Мы с твоим братом были абсурдной парочкой, теперь я понимаю, как никогда прежде, но тогда...       — Что?       — Мне всегда нравилась его прямолинейность, граничащая с наглостью, манера подачи себя в обществе и корона, которой он сам себя короновал. Мне вообще всё нравилось в Элиасе. Нравится и сейчас, но я прихожу к выводу: на серьёзные отношения рассчитывать не стоило. Он развлекался, вроде даже поспорил на меня, потом пошёл на попятный, а я хотела верить его словам.       — Поспорил, — подтверждаю. — Об этом он тоже жалел.       — А я — нет.       — То есть?       — Я подслушала их разговор с Криспером, но не стала на месте закатывать истерику. Если бы он мне сразу сказал, что отирается рядом из-за спора, я бы пропустила мимо ушей, отказалась делить выигрыш и просто наслаждалась возможностью побыть с ним рядом. Пока позволено. Тебе не понять, но я бы действительно держалась за него до последнего, надеясь, что моих чувств хватит на двоих, и однажды случится чудо. На моей улице перевернётся грузовичок со «Кит-Катом», и Элиас влюбится в меня по-настоящему.       — Почему? Мне кажется, в схожих ситуациях предмет спора, узнав о том, какая роль ему уготована, выходит из себя и моментально разрывает неполноценные отношения.       — Знаток, — усмехается Флора. — Думаешь, что разбираешься в девушках? Ничего подобного. Вынуждена огорчить, но ты заблуждаешься. Девушки разные, реакции у них, соответственно, тоже различаются. У тебя вообще хотя бы одна настоящая, живая девушка была? Или ты только за братом считал, глотая слюни, а по ночам представлял, что правая рука, на самом деле, не рука вовсе, а милая подружка?       Жертва обстоятельств. Да, Алистер? Сломанная девочка, пробуждающая у тебя сочувствие? Как бы ни так.       Есть люди, демонстрация слабостей перед которыми запрещена, и ты этот список Флоры возглавляешь. Быть может, найдутся те, перед кем она распахнёт душу, поделится сокровенными мыслями, страшными тайнами и переживаниями, но ты этого, по её мнению, недостоин. Бледная тень на фоне популярного брата, а, значит, по тебе можно проехаться, самоутвердившись и поверив, будто не всё потеряно. Королева школьной газеты ещё вернётся однажды с размахом, и парой ударов по клавишам отправит в нокаут всех школьников, посмевших перейти ей дорогу.       — Была. И есть, — отвечаю сдержанно, стараясь не реагировать на провокацию.       Тема прыщавых девственников никогда не потеряет актуальности. И тех, кого прыщи обошли стороной, но с сексом всё равно не сложилось — тоже. А уж если девственник с задатками ботаника, то для любителей злословия возможностей — поле непаханое. При других обстоятельствах я бы, возможно, попытался поупражняться с Флорой в остроумии, но сейчас не то настроение. Да и зачем? У меня определённая цель и ожидания, возложенные на наш разговор. Остальное не имеет значения.       — О, удивил.       — Даже не пытался.       — Ты вот спрашиваешь, почему твой брат, а не кто-то другой. А я не буду оригинальна и отвечу: потому что. Это было неординарно. Как яркое пятно на сером фоне, вспышка в ночи. Разноцветный фейерверк, от которого слепит глаза, а отвернуться невозможно. Страшно пропустить хоть секунду незабываемого зрелища, — произносит Флора, убирая волосы, лезущие в рот, и одёргивая воротничок форменной рубашки. — У меня довольно много знакомых парней, похожих на тебя. И они скучные. Для меня. Начитанные, умные, способные разговоры на разные темы поддержать, но всё равно зануды. Элиас другой. Он живой. Он как пламя. Понимаешь? Хочешь протянуть к нему руку, боишься, знаешь, что обязательно обожжёшься, но всё равно не в состоянии отказаться от болезненного наслаждения. И я тянулась. И мне нравилось. И я не жалею. Так что извиняться, в этом плане, не за что. Да, флиртовал и зажимался с другими, да грубил мне постоянно. Да, не был идеальным возлюбленным, но если меня поставить перед выбором, предложив такого, как ты, и такого, как он, выбор будет очевиден.       — Я к вашей ситуации вообще никакого отношения не имею. Исключительно со стороны наблюдал за происходящим.       — Знаю, — усмехается. — К слову пришлось. Наглядный пример, не более того. Твой брат не обещал мне ничего, разве что задвигал истории о Джоне Ленноне и Йоко Оно. Забавно так получилось и трагично одновременно. Леннон ведь гитаристом в «Битлз» был. Элиас в «Цветах» — тоже. Леннона поклонник застрелил, Элиаса больше нет, и он, если умер, то тоже не своей смертью. Недавно осознала, а тогда не проводила параллелей и кипела праведным гневом. Ещё бы! Так старалась, кровь с любовью рифмовала, а он назвал мои стихи, написанные специально для расширения репертуара «Цветов зла», дерьмом безыдейным и примитивным.       Мне было, что сказать в ответ, проехавшись по его игре, самомнению и привычкам, но он использовал запрещённый приём, и всё покатилось в бездну. Он меня поцеловал, и это было по-настоящему прекрасно. Люди, бывает, говорят о бабочках в животе, о головокружении, о сердце, лихорадочно частящем и в горле ритм отбивающем. У меня всё разом было, нахлынуло и погребло под собой. Превратило цельную меня в сотни осколков. Всегда превращало, а постоянство — признак мастерства, как ни крути. Целовался твой братец роскошно, а, может, и не только целовался. Теперь я даже жалею, что не пожелала расстаться со своими принципами и не занялась с ним любовью.       Каждый раз, когда эта дурочка Рюд убивала меня взглядом, я гордилась собой. Мне удалось добиться того, что проморгала она. Элиас встречался со мной и меня целовал, а о ней высказался нелестно и с годами мнение не поменял. Кто на неё вообще позарится, кроме Викстрёма? Пусть ценит счастье и хватается за трофей. Больше таких дураков не будет.       — Унижение других — не повод для гордости.       Замечаю, напрасно сотрясая воздух. Всё равно она не услышит. Или намеренно проигнорирует, будучи на своей волне.       Кто ясновидящий? Похоже, я.       — Его поцелуй стоил так дорого, что я бы выдержала ещё сотню, а то и тысячу оскорблений в адрес своей хромой лирики, — добавляет Флора, пропустив замечание о некрасивых поступках мимо ушей и продолжая гнуть свою линию. — Поцелуй Элиаса искупал всё. Вообще всё.       — И то нападение тоже?       — Нападение, — задумчиво повторяет она. — Нет. Его нет, но это, Алистер, совсем другое. С нашими отношениями связано косвенно. Элиас не виноват, что по городу свободно разгуливают сумасшедшие, которым он умудрился помешать. Элиас не виноват в том, что я тогда решила пойти по темноте без сопровождения, и в итоге поплатилась за собственную беспечность.       — Оправдываешь преступника?       — Преступника — нет, Элиаса — да.       — А...       Протягивает руку и прикладывает палец к моим губам, заставляя замолчать.       — Я не хочу разговаривать об этом, Алистер, — говорит, царапая ногтем, надавливая сильнее, словно проверяет, что будет, если содрать кожу с моих губ. — Мне хватило общения с психологом и полицией. Я не кукла, чтобы снова и снова повторять одну историю. Противно смаковать её, а вот позабыть о ней поскорее я бы не отказалась, потому, если не возражаешь, давай прекратим бесполезную беседу. Ты собирался передать мне послание Элиаса. Передал. Благодарю за беспокойство. Приятно, что ты не забыл. Больше мне сказать нечего. Прости. Могила секретов Элиаса — не я. Если интересует что-то о жизни брата, то лучше поговори с Криспером. Он наверняка знает больше моего. Тайны, маленькие, большие — какие угодно, на любой вкус. Элиас откровенничал с Фредрикссоном. Со мной — нет.       — Поговорю. Спасибо за подсказку, — произношу, поднимаясь из-за стола и перебрасывая рюкзак через плечо.       Флора права. Одним из главных пунктов моего плана значился разговор с Криспером, несколько раз срывавшийся по разным причинам. Ещё немного, и перспектива станет реальнее ножа, приставленного к горлу.       Сравнение не случайное. Ощущения схожие во многом. Каждый раз, когда мне приходится пересекаться с друзьями Элиаса, становится не по себе. Драка в парке, спровоцированная ими, завершилась моей победой, но никто не гарантирует, что во время повторной стычки удача останется на стороне победителя.       Покинуть столовую не успеваю. Голос, звучащий непривычно громко и уверенно, заставляет меня замереть и обернуться.       — Алистер.       — Что-то ещё?       — Почему ты делаешь вид, будто ничего не знаешь?       Флора, как всегда. В своём репертуаре девочка. Мастер задавать вопросы, загоняющие меня в тупик и с размаха прикладывающие о кирпичную стену.       Ответить нечего. Нож прижимается к горлу раньше, чем предполагалось. Продавливает. Надрезает.       — Не знаю чего?       — Моя очередь исправлять. Не чего. Кого. Человека, напавшего на меня, — говорит Флора, не объясняя, а запутывая сильнее. — Ты был там, Алистер. Ты всё видел. Ты... спас меня от него. Он обернулся, увидел тебя, испугался и сбежал.       — А я? Что потом сделал я? — спрашиваю, с трудом сохраняя спокойствие.       — Подошёл ко мне, вытер слёзы и попросил не плакать. Не знаю, как ты попал туда, но точно помню, что он назвал тебя по имени, а потом прошипел, что обязательно отомстит. Твои руки были в крови... Алистер? Ты не помнишь?       Не помнишь?       Нет.       Урывками. Клочками. Сон. Явь.       Беседка, увитая плющом, и красные капли, срывающиеся с острых кончиков листьев. Треск. Строительный мусор под подошвами ботинок. И треск панциря жука, появившегося неизвестно откуда при минусовой температуре. Чередование одного с другим. Состояние-маятник.       Было или не было? Коллективная галлюцинация? Реальное событие?       — Я тоже видела. Наверное, стоило сказать это раньше, но я действительно благодарна тебе за то, что пришёл вовремя. Ещё немного, и он бы изнасиловал меня или убил, а ты... Ты не позволил этому случиться.       — Не стоит благодарности, — говорю, прикусывая губу до боли. — Ты видела не меня.       — Шутишь? С кем тебя спутать, кроме Элиаса? Его бы я тем более узнала. Но тогда...       — Тебе приснился сон, — вновь перебиваю, не позволив договорить; улыбаюсь широко и жизнерадостно. — Меня там не было, Флора. И быть не могло. Когда на тебя напали, мы с Элиасом гостили у бабушки в Гётеборге. Это любой из друзей Элиаса подтвердит, да и наши родители, если у них спросить. При всём желании, я не сумел бы переместиться в Стокгольм за пару минут. Ты перепутала, Фло. Это был не я.       — Но... — растерянно выдаёт она.       — Не я, — повторяю и быстро покидаю столовую во избежание продолжения расспросов.       Не потому, что боюсь попасть пальцем в небо.       Банально нечего ответить. Сам ничего не понимаю. Наверное, не хочу понимать.       Погружение в это грозит безумием, от которого я старательно убегаю. Глупо было бы добровольно в него бросаться, будто в омут с головой. Занимательно, но глупо. Свой лимит глупостей я благополучно исчерпал.       Второй попытки мне не дадут.