Призрачные мальчики

      По дороге к спортивному комплексу, несколько раз заглядываю в телефон, сверяясь с расписанием тренировок, оставшимся на память об Элиасе. Вещь совершенно ненужная, учитывая мои напряжённые отношения со спортом. Тем не менее, удалить её я не решаюсь.       Пока в органайзер вбиты бесполезные даты, продолжает существовать иллюзия, будто Элиас жив — занимается в зале, ждёт моего появления, чтобы после завершения тренировки вместе прогуляться по городу. Стоит потянуть дверь, ведущую в спортивный зал, с опаской заглянув внутрь, тут же выхвачу из десятка школьников знакомую фигуру в белоснежной униформе баскетбольного клуба.       Элиас тоже заметит меня, подмигнёт заговорщицки и тут же примется играть на публику. Демонстрация талантов — почти святое для него. Если заметил зрителя, но не покрасовался, позабыв о фирменном броске Элли Линдберга, и не сорвал аплодисменты, тренировка прошла зря.       Так было не только на тренировках в школе, но и в играх за её пределами. Случалось, мы, прихватив мяч, уходили из дома на полузаброшенную площадку со слегка потрескавшимся асфальтом, в расщелинах которого пробивались тонкие стрелки травы. Играли вдвоём. По большей части, играл Элиас, демонстрируя навыки, отточенные месяцами и годами, а я наблюдал и изредка пытался повторять. Мои действия напоминали пляски слона в посудной лавке, но иногда везло, и я всё-таки забрасывал мяч в корзину.       — Я воспитаю из тебя чемпиона, — обещал Элиас, срывая крышечку со стакана с кофе.       — Не хочу, — отвечал я.       — Бестолочь, — резюмировал он, ероша мои волосы. — Мог бы всех их заткнуть однажды, если бы не пренебрегал тренировками с величайшим наставником.       Раскинув руки в стороны, опускался прямо на асфальт и лежал, глядя на облака. Ему нравилось их разглядывать, отмечая разнообразие форм и играя в ассоциации. Я сидел рядом, иногда подключаясь к игре, а иногда просто наблюдая.       — За пояс?       — В том числе, но я имел в виду, что ты им рты заткнёшь, поразив талантами в самое сердце.       — Преувеличиваешь.       — С оптимизмом на мир смотрю, — отвечал Элиас, прикладывая ладонь к лицу и стирая пот. — Зря ты, конечно, так категорично. Команда Линдбергов была бы непобедимой адской машиной, поверь на слово.       — Верю, — хмыкал я. — Но всё равно буду сходить с ума и ради развлечения раз в год клепать статьи для отцовского журнала. У всех свои недостатки.       — Ну да.       Он смеялся и подставлял под встречный удар ладонь, сжатую в кулак.       Несколько недель назад глаголы, употребляемые в прошедшем времени и стоявшие рядом с именем Элиаса, виделись мне пляской на костях, чем-то кощунственным и преступным. Словно я самостоятельно подталкивал близнеца к самому краю, отрезая пути к возвращению.       Теперь мысль о невозможности его появления на пороге родного дома настолько въелась в подкорку мозга, что все эти мысли стали естественными. Куда сильнее начали поражать люди, цепляющиеся за надежду и верящие, будто Элиас решил пошутить над всеми нами разом.       Уехал, чтобы однажды вернуться и, посмеявшись, сказать:       — Смотрите, как ловко я вас всех вокруг пальца обвёл. Вы ведь поверили. Правда?       И все хором ответят:       — Да, маленький обманщик, тебе удалось провести нас.       Дружно закивают головами. Будут задавать вопросы, перебивая друг друга, а Элиас, присев на стол и привлекая повышенное внимание, начнёт рассказывать о приключениях и городах, в которых довелось побывать за время отсутствия, попутно отвечая на вопросы желающих. Выборочно. А, может, на все подряд, не разделяя их на скучные и интересные. Насладившись вниманием, спрыгнет на пол, протянет мне руку и скажет:       — Пойдём домой, твинс. Они мне надоели.       В коридоре спортивного комплекса пусто и тихо, зато по мере приближения к залу, звуков становится всё больше. Тренировка в самом разгаре, игроки кричат, раз за разом ударяется о пол мяч — знакомо до боли.       Бам. Бам. Бам.       Открыв дверь, прохожу в спортивный зал. Замираю у стены, прислонившись спиной и прижав ладони к гладкой поверхности.       Белая униформа, чёрная разметка на полу, агрессия, витающая в воздухе. То, что принято именовать духом соревнования, провоцирующим активное стремление к победе и ненависть к поражениям. Команда по-прежнему работает слаженно, будто и не выпадал из системы винтик, считавшийся некогда незаменимым. Незаменимых не бывает. Так считают все, даже если говорят об обратном. Ярко, остро и больно утрата ощущается лишь в самом начале. Со временем чувство это не исчезает окончательно, но значительно притупляется, приглушается и отходит на второй план. Вместо алой точки, горящей и пульсирующей, заставляющей нестерпимо страдать, остаётся бледное пятнышко; прикосновение к нему болезненно, но боль эта не ослепляет, не оглушает. Как выцветают старые фотографии, так выцветают и переживания, связанные с тем или иным событием жизни, с тем или иным человеком.       Первым появление в зале постороннего наблюдателя замечает Оскар, и внимательность едва не приводит его к падению. Остановившись, он теряет мяч и равновесие, когда в него влетает противник, желающий отобрать игровой трофей. Устоять на ногах Оскару удаётся, но он моментально хмурится, становясь мрачнее тучи. Наверняка вспоминает столкновение в парке, завершившееся моей победой, неожиданной как для них, так и для меня, едва ли принимавшего участие во многих драках, соответственно, неспособного похвастать обширным опытом.       Хватка сильнее, чем ожидалось. Сдавливаю так, что, кажется, кость крошится прямо под кожей. Пара мгновений, и я бы сломал ему запястье. Случись это, сейчас бы он не принимал участия в общем веселье, а сидел на скамейке запасных, с кислым видом наблюдая за игрой остальных членов команды.       — Пусти, — верещит он. — Отпусти меня, чёртов псих!       По моим разбитым губам стекает кровь. Удар Уве вышел точнее и попал в цель. Оскару повторить триумф дружка, ударив во второй раз, не удалось. Впрочем, и не на его горле сжималась моя ладонь, не он валялся в траве, ощущая вязкую боль в ушибленном при падении затылке. Не он получил сотрясение. Предпочёл отступить раньше, чем его настигла подобная участь.       Слизав кровь, сплёвываю на землю и отталкиваю Оскара, заставив его закричать в последний раз. Почти слышу хруст кости. До перелома — всего ничего, но в последний момент я останавливаюсь, не переводя всё в трагедию.       Ухожу. Они не рвутся догонять, не нарываются повторно. Оскар бросается к приятелю, а я спокойно добираюсь до дома, где меня поджидает призрак, обещающий, что больше меня никто и пальцем не тронет.       События прошлого, воссоздаваемые настолько детально, словно всё случилось вчера, потому каждое слово, шорох, взмах руки вспоминаются за считанные мгновения.       Бам. Бам. Бам.       Вслед за Оскаром тормозит Уве, оглянувшийся и заметивший мою приветливо-ехидную ухмылку.       Словно кто-то ставит игру на паузу, и игроки замирают в неестественных, ломких, угловатых позах. Третьим номером выходит из игры тот, ради общения с кем я и притащился на тренировку.       — Что с вами творится сегодня?! — восклицает Криспер. — Что за массовый режим больной улитки?       Вместо ответа Оскар указывает в мою сторону. Кто бы подсказал ему, что тыкать пальцами невежливо.       Мяч в последний раз ударяется об пол и остаётся в руках Ингмара. Ему, в общем-то, наплевать на моё присутствие, и он бы дальше занимался — мы никогда не враждовали, максимум общения — обмен приветствиями. Но продолжать играть, при условии, что половина команды то ли в нирване, то ли в ступоре, то ли в заморозке — то ещё удовольствие.       — Ну и что? — спрашивает Криспер удивлённо.       Он по примеру Ингмара может играть всегда. В отличие от Уве и Оскара, его моё присутствие в зале не триггерит. Но он и не пытался поучить меня жизни при помощи кулаков. Не он убегал, поджав хвост и прикусив язык. Он не считал меня другом наравне с Элиасом, вряд ли когда-либо находился на моей стороне, но воспринимал гораздо адекватнее.       — Я не буду играть, пока он здесь, — заявляет Оскар и, не вдаваясь в подробности, чем именно его задевает моя персона, идёт к выходу.       — Привет, Оскар. Давно не виделись. Как твоя рука? Как твой приятель Уве поживает? — говорю, улыбаясь шире, чем прежде, когда он проходит к выходу.       Не поворачивая головы, не притормаживая ни на мгновение, показывает мне средний палец вместо ответа и скрывается за дверью, хлопнув ею от всей души.       — Рука работает замечательно, — резюмирую, усмехаясь. — Уве в отличной форме.       — Какими судьбами? — спрашивает Криспер, подходя ко мне. — Я пропустил момент, когда у тебя прорезался интерес к спорту. Решил посмотреть, как мы справляемся без капитана? Тогда, чтобы сэкономить время, скажу честно: без Элиаса всё на порядок хуже. Он умел поддерживать командный дух и гонять нас, добиваясь результата, а раз его нет...       — Будь он здесь, они бы не посмели уйти с тренировки просто так, — замечаю, кивая в сторону двери, за которой только что скрылся Уве, продолжающий традицию и желающий мне провалиться.       — Да, — кивает Криспер, соглашаясь.       Прихватывает полотенце со скамейки, прикладывает ко лбу.       — У меня деловое предложение. Или просьба.       — На тему?       — Хочу поговорить об Элиасе. Возможно, ты сможешь пролить свет на ситуацию и поможешь немного продвинуться в расследовании.       — В чём? — удивлённо переспрашивает. — Прости. Кажется, я ослышался. Слабо представляю тебя в роли сыщика.       — Нет, всё правильно. В расследовании, — повторяю без колебаний. — У меня много скрытых талантов, потому шокировать и поставить в тупик могу ещё неоднократно. Мы не друзья, даже не приятели. Логично, что ты многого не знаешь о человеке, не пробуждающем интереса.       — Думаешь, я стану отвечать на твои вопросы?       — Почему нет?       — Я себя героем дешёвого фарса чувствую, — признаётся Криспер. — Не вяжется твой образ с образом частного сыщика.       — Как будто я прошу невозможного, вроде пробежки голышом по территории Ванадислунден. На морозе. Или предлагаю ограбить банк, объединив усилия. Мне нужно всего лишь несколько ответов на простейшие вопросы. В конце концов, полиция уже допрашивала вас с Оскаром. Почему бы мне не повторить этот трюк? Они выбрали правильное направление. Вы последние, кто видел Элиаса живым. Значит, вы способны приоткрыть завесу тайны.       — Послушай...       — Слушаю. Внимательно.       — Ты полагаешь, что кто-то из нас причастен к его исчезновению?       Каверзный вопрос. Допустим, я могу в мыслях сделать виновным Оскара. Давно известно, что лучшая защита заключена в нападении, а он слишком рьяно бросается на меня с обвинениями. Словно всеми силами старается отвести подозрения от себя. Не скрою, хотелось бы обвинить Оскара во всём, без разбора, но версия критики не выдерживает. Я уверен: он не причастен к смерти Элиаса. Равно, как и Уве. И все остальные участники небольшого мальчишника. Есть несколько неоспоримых фактов, мешающих поверить в реальность подобного сценария.       — Нет. Хочу уточнить кое-что.       — Ну, уточни, — милостиво разрешает Криспер.       — Присядем?       — Ты собираешься пытать меня, устроив настоящий допрос?       — У меня приличный список, потому отделаться парой слов не получится.       Несколько секунд он пристально смотрит на меня, прищурив глаза. Вид задумчивый, словно нам довелось столкнуться впервые, и он не представляет, чего от меня ожидать. Тихий пациент или омут, полный чертей, готовых выпрыгнуть в любой момент, принося с собой море неприятностей и лишних головных болей. Тяжело вздыхает.       — Когда ты стал разговорчивым и дотошным?       — Всегда таким был.       — Не припоминаю, чтобы ты активно демонстрировал данные черты характера.       — Повода не было. У меня, знаешь ли, впервые брат пропадает. И за расследование я тоже берусь впервые.       Криспер потирает шею.       Подыскивает нужные слова. На озадаченном лице ярко выраженная дилемма прочитывается. То ли послать далеко, надолго и в непечатном направлении, то ли снизойти до липучки и потратить на неё немного времени, отделавшись раз и навсегда.       — Хрен с тобой, Линдберг-младший, — выдаёт обречённо. — Присаживаться не буду, предлагаю встречный вариант. Давай поговорим, но после того, как я приму душ и переоденусь. Сейчас одежда липнет, пот бежит, меня всё бесит, и я вряд ли смогу сосредоточиться на разговоре.       — Надеюсь, это не попытка заговорить мне зубы и под общий шумок свалить через окно в раздевалке.       — Не она. Действительно отвлекает.       — Валяй, — разрешаю великодушно. — Мойся, переодевайся, морально готовься к разговору. Я подожду на ступеньках.       — Замётано.       Он собирается хлопнуть меня по плечу. Вспоминает, что видит не постоянного напарника по спортивным играм, машет рукой и выходит из зала. Следую за ним. Здесь мне больше ловить нечего. Ловить я буду у центрального входа.       В ожидании проходит пятнадцать минут, и я всерьёз успеваю проникнуться мыслью об обмане. Когда я готов плюнуть на всё и пойти домой, открывается дверь, и на улице появляется Криспер. Не в сопровождении свиты, а в гордом одиночестве.       — Идём, — бросает коротко.       Не отвечаю, но послушно следую за ним, не отставая ни на шаг.       — Ты мне всегда тихоней казался, — начинает Криспер. — И до нападения, и после. Сейчас смотрю и думаю, что подобные тихони откусанными пальцами не ограничиваются, сразу по локоть руки отхватывают, если чего-то хотят добиться.       — Ты мог отказаться от разговора, — пожимаю плечами. — Никто не заставлял соглашаться. Оголённым проводом я перед твоим лицом не размахивал, да и нож к горлу вроде не приставлял...       — Я не о себе, — усмехается Криспер.       — О своих дружках из баскетбольной команды?       — Меня успели предостеречь и просветить о твоих скрытых талантах Терминатора, — произносит, перехватывая лямки рюкзака, норовящие сползти по рукаву; в кармане звенит мелочь, Криспер вытряхивает её и начинает пересчитывать. — Я видел, что ты ходил по школе с разбитой губой, но не думал, что это результат столкновения с Оскаром и Уве. Сегодня они разоткровенничались и выдали тебя с потрохами.       — Может, рассказали, что это я их преследовал, а не наоборот? По-моему, у них кулаки чесались. Какая жалость, что у меня зачесались тоже.       — Нет, они честно во всём признались.       — И на том спасибо, — говорю, пряча руки в карманы.       — Пока рядом был Элиас, ты никогда не лез в драки.       — Не видел в них смысла.       — А сейчас?       — Тоже не вижу, но некоторым идиотам этого не объяснишь.       — Да ты, похоже, шкатулка с секретами, Линдберг-младший.       — Ещё скажи, что в твоём шкафу нет скелетов? Если скажешь, позволь тебе не поверить.       — Есть, — отвечает он. — Но я и не строю из себя безликую паиньку.       — Тебе говорили когда-нибудь, что вежливость одна из самых сильных сторон твоего характера?       — Нет.       — Правильно делали. Вежливость — это не о тебе.       Поднимаемся по ступенькам. Криспер тянет за ручку. Негромко звенит колокольчик, оповещая о новых посетителях. Наша недолгая прогулка заканчивается в кафе. Криспер берёт кофе и пиццу, я ограничиваюсь парой сэндвичей и чаем. От запаха томатного соуса, масла и расплавленного сыра немного подташнивает. Не потому, что они плохого качества. Срабатывает условный рефлекс, перед глазами встают ровные ряды раскрытых промасленных коробок, и я невольно кривлюсь, что, к счастью, остаётся незамеченным. Или же Крис тактично молчит, не задавая наводящих вопросов, способных поставить меня в неловкое положение.       — С чего ты решил, что сможешь справиться с проведением расследования лучше сотрудников полиции? — спрашивает Криспер. — По-моему, слишком самонадеянно. Неужели действительно считаешь, что сумеешь сделать то, что не удалось профессионалам?       — Я бы громкими словами не разбрасывался.       — Относительно?       — Профессионалами я их назову с большой натяжкой. Трудно считать таковыми людей, не желающих дослушать тебя до конца, не перебивая и не навязывая свою точку зрения. Притом, уверяя, будто она единственная правильная.       — Ты поднёс им на блюдечке неопровержимые доказательства, а они оттолкнули руку и разбросали улики по полу? — иронично интересуется Крис.       Дайте мне выдержки, чтобы общаться с большинством людей. На свете отчаянно мало тех, с кем я нахожу общий язык сразу.       — Примерно так всё и было.       — Какие доказательства?       — Связь между нападением на меня и Флору, убийством Купера, ещё двоих подростков и исчезновением Элиаса. Я уверен, что это дело рук одного и того же человека. Тот хрен из полиции считает, что я свихнулся на фоне семейной драмы, оттого преувеличиваю, нагнетаю и путаю следствию карты.       — Хочешь, чтобы мы вместе путали?       — Нет. Хочу, чтобы ты рассказал о последней вечеринке Элиаса. С момента его появления у тебя и до утренних событий, когда он ушёл. О чём вы разговаривали? Может, было в поведении что-то странное? Он упоминал сообщения с угрозами? Рассказывал о нападении на Флору? Тебе ведь есть, что сказать. Говори. Всё, что посчитаешь нужным. Даже количество выпитого алкоголя можешь назвать, если сумеешь вспомнить.       — Я не считал, — признаётся он.       — Последнее и не обязательно, — усмехаюсь, проводя пальцем по рисунку на скатерти. — Остальное — желательно.       — Обычная вечеринка, — произносит неторопливо, покачивая наполовину опустевшую чашку из стороны в сторону. — Ничего выдающегося. В этом самое пугающее. Никаких знаков свыше, никаких цветов, распускающихся посреди зимы, или голубей, бьющихся в окно. Нет, ничего такого. Мы разговаривали о музыке, о выходке Элиаса на прошлой вечеринке, с Аннет. О Флоре и провалившемся выступлении, сорвавшемся второй раз кряду. Элиас в шутку заметил, что нам стоит задуматься о смене названия, раз «Цветы» не принесли удачи, а одни провалы. Мы смотрели какой-то фильм, трепались о соревнованиях по баскетболу. Стандартные наши разговоры. И Элиас не был похож на человека, знающего о приближающейся смерти. Я не знаю, что добавить к прежним показаниям. Говорил Хольму, скажу и тебе. В тот вечер Элиас был таким же, как всегда. Может, немного печальнее, но не более того. Ещё хотел выкрасть из бара моего отца бутылку виски для тебя, но это осталось на уровне пустой болтовни.       — Он обещал, что принесёт пару бутылок «Джека», и мы устроим свою вечеринку, — произношу размеренно, глядя в оконное стекло. — Наша вечеринка не состоялась. И уже не состоится.       — Откуда такая уверенность? — хмурится Криспер. — Пока полиция не сделала официальное заявление, есть надежда на спасение. Разве нет? Или ты не веришь, что Элиаса найдут живым?       — А ты веришь? — задаю встречный вопрос.       — Возможно, — уклончиво отвечает он. — Я допускаю мысль, что всё не настолько страшно, и однажды...       — Он не вернётся, — говорю. — Считай это глупостью, но я не ощущаю больше его присутствия.       — Что говорит полицейский?       — Предлагает перечитать «Бумажные города» и вызубрить их наизусть.       — В смысле?       — В прямом. Почитать, запомнить главную героиню и представить, что Элиас — это она. Хольм на полном серьёзе сказал, что Элиас мог сбежать из дома, никого не предупреждая. Приводил в пример себя, некогда жаждавшего свалить из дома. Доказывал теорию с такой страстью, что мне стало немного завидно. Я не способен настолько яро отстаивать свои убеждения. С другой стороны, свято верить в чушь и навязывать её другим людям — сомнительная перспектива. Не знаю, что лучше.       — Он мог, — спустя несколько минут, говорит Криспер. — Да, он действительно мог поступить так. Сорваться с места и отправиться, куда глаза глядят. Временами он говорил об этом. Ему хотелось вырваться из родительского дома. Так почему...       — Не мог.       — А я думаю, что вполне.       — Он, конечно, мог свалить, — произношу раздражённо. — Но без предупреждения сделал бы это в параллельной вселенной, но никак не в реальном мире. Реши он уехать, он бы обязательно позвал меня с собой. Хотя бы поставил в известность о принятом решении, а не срывался с места, как в задницу ужаленный. Мы редко принимали решения, касающиеся нас обоих, в одиночестве. Этот случай затрагивает и нас, и всю семью. Потому я говорю тебе, что Элиас не мог свалить, не обмолвившись ни словом. А если бы не сказал мне напрямую, обязательно попросил передать что-нибудь.       — Ерунда полная.       — Ни разу ни она.       — Да не сказал бы он тебе ничего. Смирись уже. Ты совсем не знал своего брата! — повысив голос, выдаёт Криспер, и тут же, когда звуки голоса стихают, смотрит на меня поражённо.       Осознаёт. Понимает. Приходит к выводу. Сказал то, что для моих ушей предназначено не было.       — Не знал? — повторяю эхом. — Помоги наверстать упущенное и восполнить пробелы в познаниях. Просвети. Что такого я не знал об Элиасе? Какая-то страшная тайна, а?       — Он куда сумасброднее и рисковее, чем кажется, — отвечает Крис. — Он может бросить всё, если посчитает нужным сделать так, а не иначе. Да, между вами мистическая связь от рождения должна быть. Но это ведь не доказано научно. Люди пишут, что хотят. СМИ тиражируют домыслы. Кто-то верит, кто-то нет. Я скептически отношусь, потому твои заявления поставлю под сомнения. Внешность у вас с Элиасом схожая, но ты ведь никогда не имел возможности залезть в его голову и узнать, что там творится. Вдруг удивился бы? Да гарантирую. Удивился. Ещё как.       — Чего я не знал об Элиасе? — повторяю попугаем.       — Издеваешься, да? — злится Криспер. — Я только что сказал. Многого. Нет людей, мыслящих одинаково, потому...       — Ты мне зубы пытаешься заговорить, — произношу максимально спокойно. — Ты не это имел в виду, когда сказал, что я не знал брата. А если не это, то что?       Молчит. Конечно, молчит. И врёт. Притом отчаянно.       Чем дольше длится тишина, тем сильнее крепнет моя уверенность: ответа не добьюсь.       Мы — он, конечно, не мы, — переходим в режим рыбки, пускающей ртом пузырьки, но не умеющей в слова, понятные всем и каждому. Больше ничего я из этого источника не почерпну. Лимит откровенности закончился.       — Да и чёрт с тобой, — отодвигаю стул и поднимаюсь с места. — Не хочешь говорить, сам узнаю. Докопаюсь до истины обязательно.       — Если я скажу, Элиас меня не простит, — шепчет Крис едва различимо, но я всё равно слышу. — Я его друг, а не твой. Понимаешь, Алистер? Я не могу. Вдруг он однажды вернётся и тогда вряд ли поблагодарит меня за то, что я растрепал все секреты.       — Не хотел говорить, не стоило и начинать, — замечаю резонно, соединяя пальцы в замок и сжимая до покраснения на самых кончиках. — Теперь-то за что хвататься? Сказав «А», говори «Б».       — Из солидарности с твоим братом я должен держать язык за зубами, — упорствует он.       Усмехаюсь. Набрасываю куртку на плечи, кое-как обматываю вокруг шеи шарф.       — Ничего ты никому не должен. Но не переживай, Криспер. Я не буду настаивать на своём. Пытать тебя надоедливыми расспросами тоже не буду. Просто хочу, чтобы ты знал. Элиас не обидится. Ему всё равно. Он давно уже мёртв, — говорю, перебрасывая рюкзак через плечо, и поспешно удаляясь.       Повторно звякает за спиной колокольчик, прохладный ветер забирается под полы расстёгнутой куртки, обдувает лицо, неся с собой запах моря и семимильными шагами приближающейся весны.       Отлично поговорили. Спасибо, Криспер. Благодаря твоим стараниям всё не прояснилось — запуталось окончательно.