Призрачные мальчики

      Проснувшись, я не сразу открываю глаза.       Проще думать, что всё вымышлено, а совпадения с реально существующими людьми случайны. Тем более что до вчерашнего дня подобные происшествия действительно представлялись мне кинематографичными, имеющими мало общего с повседневностью.       Я понимаю: что-то случилось, когда широко распахиваю глаза и вижу, как вокруг нас стремительно собираются люди. Они что-то говорят, задают вопросы, обращаются ко мне, а я смотрю сквозь них и с трудом сопоставляю одно с другим. Знаю лишь, что у меня чертовски сильно саднит плечо, на экране телефона, выпавшего из рук, появилось несколько длинных уродливых трещин, а последнее, что помню — это машина, летевшая в мою сторону.       Когда осознаю, что цель водителя именно я, ноги снова прирастают к месту; не могу пошевелиться. Стою, не двигаясь, словно подошвы обуви намазали клеем, и он очень прочно схватился с поверхностью асфальта.       Внутренний голос кричит, срываясь в истерику, бьётся в агонии внутри, а я просто смотрю на пластиковую маску, скрывающую лицо потенциального убийцы. Покорно жду наступления последних секунд жизни. Словно по нотам разыгрываю кровавый спектакль, написанный другим человеком. Моё тело взлетит вверх, приземлится на асфальт, бордовые капли осядут в хаотичном варианте на дороге. Полетит в одну сторону рюкзак, а в другую — телефон.       Мой потенциальный убийца явно думает о том же. Представляет те же картины.       Уголок губ невольно приподнимается, и я отдаю себе отчёт в том, что улыбается он, а не я. Наши миры пересекаются, и я умудряюсь влезть в его шкуру, чтобы затем стремительно из неё выскользнуть, разорвав все связи и не позволив вытащить воспоминания об Элиасе. О моменте его смерти и событиях, тому предшествующих.       Сбить меня, стоящего у него на пути, добровольно выскочившего прямо под колёса, проще простого, и он собирается воспользоваться удачным шансом. Из серии «Один на миллион». Он думает, что всё получится, но в последний момент идеальный план рассыпается на глазах. Я слышу голос, зовущий меня по имени.       — Алистер! Алистер, чёрт тебя подери, машина!       — Элиас? — слетает с пересохших губ на выдохе.       В тот миг мне кажется, что да. Продолжаю верить после того, как человек, меня окликнувший, крепко вцепляется в капюшон куртки и резко, одним рывком оттаскивает от края, за которым притаилась смерть. Не удержав равновесие, падаю и тяну спасителя за собой. Моментально проносятся перед глазами обрушившиеся декорации, прыжок близнеца, предотвратившего катастрофу.       Кое-как отделавшись от назойливого внимания, мы удаляемся с места преступления, заверив всех работников близлежащих кафе и магазинчиков, что нам не нужна помощь, всё отлично. Дайте нам уйти, пожалуйста. Когда мы остаёмся вдвоём, иллюзия исчезает окончательно. Не Элиас. Не был им. Не будет никогда. Мой спаситель, разумеется, не близнец, сумевший вернуться с того света ради спасения непутёвого меня, а лучший друг Элиаса. Криспер, как показывает практика, не остался сидеть в кафе после моего ухода. Для него увиденная картина даром не прошла. Он растерян и напуган. Наконец-то начинает осознавать серьёзность происходящего.       Он мотает головой. Хлопает меня по плечу, отчего я шиплю сквозь стиснутые зубы.       — Живой? — спрашивает.       Довольно глупый вопрос, но и реакция на него соответствующая.       — Как будто бы, — отвечаю, сильнее надавливая на пострадавшее плечо.       Больно. Зато отлично выкидывает в реальность из молочного тумана, затягивающего сознание и запрещающего концентрировать внимание на недавнем происшествии.       — Он хотел сбить тебя, — говорит Криспер.       — А вдруг нет, — усмехаюсь, отряхиваясь. — Может, ты ошибаешься. Вдруг просто пьяный за руль полез и не справился с управлением.       Достаю телефон, разглядываю внимательно и цокаю языком. Трещины, трещины и снова они же. Маленькие и большие. Прямые и извилистые. Будто паутина по всему экрану. Паутина, сплетённая ядовитым, крайне опасным пауком, нацелившимся на меня.       — Он. Хотел. Сбить. Тебя, — повторяет Криспер. — Я в этом уверен. Места было полно, а он прямо на тебя летел. И нет, я не думаю, что дело в алкоголе. Он нацелился на определённую жертву, другие люди его не интересовали. Не говори, что не заметил. Нужно быть либо слепым, либо очень тупым, чтобы интерпретировать всё иначе.       — Благодарю за спасение. Не ожидал, что ты придёшь на помощь.       — А что я, по-твоему, должен был сделать? — уточняет Крис.       — Достать телефон и снять всё для потомков. Комментарии остроумные отпустить, в «Инстаграм» выложить, собирая оценки и восторги публики. Она такое любит, — замечаю, прослеживая пальцем сеть трещин и злясь на себя за нерасторопность.       Офигенное качество — тормозить каждый раз, когда тебе грозит опасность, превращаясь в жертвенную овцу, добровольно идущую на заклание. Можно я отдам его кому-нибудь другому, а сам научусь экстренно мобилизоваться и реагировать так, как нужно?       — Ты бы это сделал?       — Нет. Я от жизни слишком сильно отстал. Практически в каменном веке живу.       — То есть?       — У меня нет «Инсты». И не думаю, что однажды заведу её.       — Я не настолько отмороженный, чтобы на чужих трагедиях популярность зарабатывать, — говорит Криспер. — Есть много способов добиться восторгов со стороны подписчиков, не играя на подобных темах.       Не комментирую высказывание, задаю другой вопрос.       — Номер машины запомнил, спасатель? Или нет?       — Серебристо-серый «Вольво», а номера по классике.       — А точнее?       — Как в дрянном телевизионном детективе. Грязью заляпаны.       Хочется огрызнуться, сказав, что сам прекрасно видел и цвет, и марку, потому информация о них бесполезна чуть более чем полностью. Но я прикусываю язык. С тем же успехом сам мог на номера посмотреть, а вместо этого таращился на водителя и впадал в транс от вида звериной маски, ставшей ключевым моментом во всех преступлениях. Криспер вообще попал под раздачу случайно, его там могло не быть. Да и не должно было, на самом деле.       — Значит, у тебя есть враги? — спрашивает Крис, не дождавшись реакции.       — Если есть, что с того? Хочешь предложить свою кандидатуру на роль телохранителя в память о закадычной дружбе с Элиасом?       — Сомневаюсь, что из меня получится хороший телохранитель.       — Я тоже сомневаюсь. Раз не планируешь, зачем спрашиваешь? Должна быть причина.       — Неожиданно. Сегодня день открытий. Я узнаю, что ты умеешь разговаривать не только на учебные темы. Мне рассказывают, что ты неплохо машешь кулаками и способен выйти победителем из стычки, в которой у противника численное превосходство. Теперь выясняется, что на тебя ведут охоту и жаждут убить. Чем ещё удивишь? Скажешь, что ты какой-нибудь секретный агент под прикрытием?       — Нет. Не скажу. Но удивить, пожалуй, смогу. Человек, едва не сбивший меня сейчас, тот самый тип, напавший во время рождественских каникул на Флору. С большей долей вероятности, тот, кто убил моего брата, — отвечаю, окончательно уничтожая жалкие попытки перевести разговор в шутку и придать ему беззаботности. — Теперь ты знаешь всё, но вряд ли проникнешься и поверишь. Не буду настаивать. Продолжай считать, что Элиас жив, однажды обязательно вернётся, и его секреты стоит всеми силами оберегать от меня. Храни их и никому никогда не рассказывай. Может, одним трупом в истории станет больше. Вряд ли одна неудача преступника остановит. Так что скоро, на первых полосах шведских газет и во всех новостных выпусках.       Подмигиваю по-дружески. Усмехаюсь демонстративно. Мысленно называю себя кривляющимся идиотом.       Эмоциональный шантаж — не моя стезя. Манипулировать людьми я не умею, потому слабая попытка надавить на Криспера, одновременно расшевелив его чувство вины за возможный неблагоприятный исход дела, проваливается с треском.       Фредрикссон сильнее сжимает челюсти, словно ощущает в пальце занозу. Она болит и провоцирует нагноение, он надавливает на неё, но вытащить не может. Смотрит на меня с повышенным вниманием, но ничего не говорит. Лучше позволить человеку умереть, чем предать друга, нарушив данное однажды обещание.       Что такого ты скрывал, Элиас, что твои друзья теперь винят во всём меня? Чего я о тебе не знаю, братишка? Что знают они?       Криспер мечется меж двух огней. Груз ответственности давит с одной стороны, обязательства напирают с другой. У ангела и демона, притаившихся за его плечами, схожие лица. У одного волосы до плеч и идеальное лицо, у другого — длинные пряди, а в качестве отличительной черты — шрамы. Меня Криспер считает демоном, сбивающим с истинного пути и заставляющим предать друга.       В очередной раз перехватив его взгляд, читаю в глазах однозначный ответ. Нет. Он ничего не скажет. Продолжит верить в возвращение Элиаса и держать рот на замке.       — Ладно, я понял, — говорю, глядя на ладони, покрытые мелкими царапинами, оттого противно саднящие. — Ты хороший... Отличный друг, Криспер. Элиасу повезло с вами, а Флора была права. Ты на самом деле настоящее кладбище секретов моего брата. До понедельника, Фредрикссон. Может быть, пересечёмся. Может, нет. Как карта ляжет.       — До понедельника, Линдберг, — произносит он, вопреки ожиданиям не добавляя к фамилии стандартное «младший».       Как будто признаёт, что нет больше старшего и младшего близнецов. Остался единственный экземпляр.       Несмотря на то, что прощаемся мы едва ли не на середине дороги, Криспер продолжает следить за мной.       Держась на внушительном расстоянии, он провожает меня до самого дома. Обернувшись у двери, замечаю его в отдалении. Уходит он не сразу. Я успеваю подняться в квартиру, переодеться, заварить чай и обработать ссадины на пострадавших ладонях. После чего, проверяя подозрения, подхожу к окну и смотрю во двор. Криспер безошибочно находит окна нашей с отцом квартиры — наверняка Элиас говорил ему, где живёт Юхан, — и, заметив движение занавески, уходит.       Объект на месте. Отбой. Самопровозглашённый телохранитель, которому не нужно платить за работу. Замечательное приобретение.       Не хочет быть виновным и подстраховывается на случай, если меня попытаются сбить ещё раз? Проверяет правдивость слов? Сопоставляет секреты Элиаса с сегодняшним покушением на мою жизнь?       Иного объяснения поступку нет. Да и не нужно. Эти не выглядят безумными. Вполне обоснованные и актуальные умозаключения.       Заново пережив этим утром полёт, падение и разговор с Крисом, всё-таки осторожно поднимаю веки и натыкаюсь взглядом на шкаф, сверху донизу заставленный книгами. Диван в гостиной, распахнутые шторы, пропускающие в комнату утреннюю серость, приоткрытое окно, тихий звон посуды на кухне и насыщенный аромат. Юхан уже проснулся и занимается приготовлением кофе. Отец вообще всегда рано просыпается, а утро начинается для него с чашки очень крепкого и очень чёрного кофе. Что-то вроде залога бодрости на весь день.       Не молчи, Алистер. Расскажи ему, попроси помощи, советует внутренний голос.       Мысленно я с ним соглашаюсь. Да. Так будет хорошо. Правильно. Возможно, безопаснее, чем в настоящее время.       Я осознаю закономерность доводов разума, но сделать это не в состоянии. Язык прилипает к нёбу, а гортань сковывает привычным льдом. На сообщение за ужином о едва не сбившей меня машине решимости хватает. О том, что это была не случайность, а целенаправленное действие, умалчиваю.       Дурак, скажет кто-то. Соглашусь без лишних пререканий. Дурак. Ещё какой.       Сильнее засовываю пострадавший телефон под подушку и с головой укрываюсь одеялом, старательно делая вид, будто продолжаю спать и вставать раньше полудня в законный выходной не собираюсь.       На ощупь нахожу школьный рюкзак, тяну молнию, стараясь действовать бесшумно. Достаю трофей, ощущая под пальцами холодный пластик, и затаскиваю его под одеяло. Держу на расстоянии вытянутой руки, вглядываюсь в кроличьи черты. Проигрываю в мыслях гётеборгские каникулы, вспоминаю слишком яркую реакцию Элиаса на вещицу в моих руках. Показной обморок и сказочку о ночных кошмарах, связанных с любителями пластиковых масок. Бледность, пролитый чай и крупные части разбившейся кружки на полу.       Маска, будь добра, ответь честно, не пытаясь ввести в заблуждение. Я знаю тебя? Или нет?       Если хочу знать правду, нужно спешить и не прятаться в коконе страхов. Нужно посмотреть правде в глаза и признать кое-что такое, что не может понравиться. Кое-что такое, призванное окончательно уничтожить прежнюю картину моего мира.       Где ты, Элли? Куда спрятался, когда так нужен? Может, сделаешь одолжение и поделишься секретами не только с друзьями, но и со мной? Разве твой брат не заслужил каплю откровенности? Разве он не должен знать правду о твоих странных, весьма сомнительных знакомствах? Ты ведь знаешь тех, кто пытался убить нас с Флорой и прикончил тебя. Откуда ты их знаешь? Когда подобные люди появились в списке твоих знакомств? Что подтолкнуло тебя к общению с ними? Почему ты отказываешься называть его имя, всё время придумывая отговорки и ссылаясь на провалы в памяти? Что за изощрённая игра? В какое дерьмо ты сам однажды вляпался? Во что втягиваешь меня?       Ответа нет. Нет и Элиаса. Несмотря на обещание быть рядом, он не приходит. За время моего пребывания в квартире отца не показался ни разу.       Есть, что скрывать? Не так ли, Элли? Не отвечай. Не настолько твой брат наивен, как думают многие. Сам догадываюсь, что есть. В противном случае, не было бы двойной игры. А она была. Началась задолго до твоей смерти, дорогой близнец. Продолжается и после.       Поток размышлений прерывается звуком чужого голоса.       — Ребёнок, с добрым утром. Кофе будешь? — спрашивает Юхан, заглядывая в гостиную.       Высовываю голову из-под одеяла.       — Доброе, пап. Спасибо. Буду. Но с молоком, а не чернильную лужу, к которой неровно дышишь ты.       Юхан кивает согласно и скрывается в коридоре.       Прячу маску в рюкзак, протираю глаза кулаками и, натянув поверх футболки толстовку, бреду в ванную комнату. Горячая вода обжигает. Температурное восприятие становится таким же, как у всех нормальных людей. Аномальный холод, державший в плену несколько месяцев, окончательно исчезает, не течёт носом кровь и головные боли больше не атакуют с завидной периодичностью. Таблетки, лежащие в кармане куртки, остаются невостребованными. Сколько перемен за столь непродолжительный период времени.       Можно ли расценивать их как знак того, что не последнюю роль в моих проблемах играл близнец? Нужно, Алистер.       Стоит подумать о брате, стоя у раковины, и поверхность зеркала приходит в движение.       Элиас по ту сторону. Смотрит на меня. Видит. Открывает рот, силясь сказать хоть что-нибудь, но ни слова не произносит. Не пытается обнять, не хватает за плечи, не тянет ко мне руки, зная, что я сброшу их и скажу ему катиться ко всем чертям с показной нежностью и завидной братской любовью. Он кусает губы, опускает глаза, выводит на зеркале несколько букв, расплывающихся почти сразу, растекающихся и исчезающих.       — Что заставляет тебя хранить молчание? — спрашиваю тихо.       Прости меня, пишет он.       — Нет, — качаю головой и усмехаюсь, с трудом давя истерический хохот. — Ни за что.       Пожалуйста, Ал...       — Не прощу, — отвечаю, отбрасывая волосы от лица и проводя пальцами по тонким шрамам. — Никогда не прощу. Ты понимаешь вообще, что натворил? Или считаешь, что это всё в порядке вещей?       Он не отвечает. Выбирает самый простейший, самый короткий путь — бегство. Уходит, растворяясь вместе с серым дымом.       Мой бойкий, разговорчивый и как будто ничего не скрывающий брат. Куда ты подевался? Почему снова сбежал? Кто этот трус в зеркале, не желающий признавать ужасную правду.       Ведь это был ты, верно? Ты натравил на меня троицу преступников в звериных масках. Испугался того, что натворил, и попросил их остановиться на середине пути. Именно поэтому они меня не добили.       Почему? И первое, и второе — почему?       Что заставило тебя, Элли? Что испугало, вынудив пойти на попятный? Зачем понадобилось избавляться от меня?       Жаль, что дать ответы на все вопросы может только тот, кто отвечать не намерен.       *       Выходные проходят медленно и лениво. На Стокгольм обрушиваются ливни, небо затягивает серыми тучами, я частично задёргиваю шторы и сижу в полумраке. Занятия, которыми я стараюсь выбить мысли об Элиасе и его поступке из сознания, чередуются. Их немного, и не сказать, что они действенные. Читаю, потом хватаюсь за ноутбук и иду мочить многочисленных монстров в бестолковой стрелялке, не имеющей сюжета. Искусственная кровь льётся на экране литрами, но не приносит облегчения. Как и в реальном мире, она провоцирует тошноту и отторжение. Резко захлопываю крышку, откладываю ноутбук на стол и обхватываю голову руками, сжимаю виски, выравниваю дыхание. Откидываюсь на подушки, глядя в потолок и сходя с ума от невозможности поделиться своими соображениями с собеседником, уже предлагавшим свои услуги.       — Расскажи, если тебя что-то тревожит, — говорит отец накануне вечером, положив ладонь мне на плечо. — Я выслушаю и постараюсь помочь. Всё-таки мы не чужие люди. Если не хочешь разговаривать со мной, может, стоит позвонить Уне...       — Друзей можно позвать? — задаю встречный вопрос и запрокидываю голову.       Серьёзный, максимально сосредоточенный взгляд светлых глаз за стёклами строгих очков в чёрной квадратной оправе.       Отец весь в работе. Вечно что-то пишет, что-то с кем-то обсуждает, раздаёт указания, проверяет полученные материалы, одобряет, отвергает, гонит подчинённых переписывать то, что не нравится. Неудивительно, что большая часть его выходных проходит за монитором, а из кабинета постоянно доносится характерный звук активно используемой клавиатуры.       — Они не будут мешать, — добавляю, устраивая Линнее и Ларсу небольшую презентацию. — Никаких вышибающих мозги вечеринок с алкоголем, наркотиками и громкой музыкой, ставящей на уши весь дом. Культурная во всех смыслах программа. Черничные маффины, настольные игры и дискуссии о литературе. У нас свой клуб. Для тех, кому шестнадцать с половиной по документам, но далеко за пятьдесят в душе. Так, что, пап? Можно?       — Друзья, у которых ты ночевал? — спрашивает Юхан.       — Да, они самые.       — Зови, — отвечает он. — Раз со мной откровенничать не хочешь, зови. Судя по тому, что места себе не находишь, тебе жизненно необходим человек, которому ты можешь рассказать все секреты.       — Пап...       — Только пообещай, что когда эти секреты дойдут до меня, я не буду шокирован.       Как знать, думаю.       Но с порога обвинять Элиаса не тороплюсь. У меня остаются несколько сотых процента сомнений в его причастности. Отчаянно хочется, чтобы в итоге стройная теория оказалась ошибкой. Пока я не размотаю клубок до конца, я не скажу отцу ни слова, а потом, возможно, рискну.       — Плохая компания? — начинает перечислять он, не получив ответа на просьбу. — Беременная подружка? Не знаю, что там ещё у подростков бывает форс-мажорного... Как-то сразу на ум не приходит. Напряжённые отношения с одноклассниками? С учителями? Клептомания?       — Обещаю, — припозднившись с ответом, тем не менее, говорю без колебаний. — Ничего из тобой перечисленного. Это не со школой связано и даже не со мной. То есть, со мной, но вместе с тем, не со мной. Я расскажу тебе обо всём позже. Пока не время.       Гости нарушают моё одиночество во второй половине дня.       Дождь усиливается, я продолжаю пускать корни в облюбованный диван, смотрю на дождевые капли, разбивающиеся о стекло и то увеличиваю, то снижаю громкость в наушниках. Отец снова слушает радио с преувеличенно весёлыми ди-джеями, а я погружаюсь в меланхолию, прогоняя по очереди все треки, составляющие шесть часов отборного музла — неофициальный саундтрек нашей поездки в Гётеборг.       Из меланхолии меня выдирает голос Ларса, разносящийся в прихожей.       — Моё почтение, герр Линдберг! Давно мечтал с вами познакомиться и получить консультацию от знающего человека. У меня есть несколько вопросов, как к профессионалу. Дело в том, что я собираюсь поступать на факультет журналистики... Ах, нет, нескоро. В запасе ещё полтора года, но я готовлюсь заранее.       Вот и верь после этого стереотипам, утверждающим, будто все очкарики — всенепременно забитые жизнью ботаники, сидящие в углу и старающиеся не отсвечивать лишний раз. Ларс самим фактом своего существования опровергает эту теорию. В школе у него действительно не сложились отношения с коллективом, потому он держится на расстоянии, но в кругу родных, близких, друзей и приятелей его поведение мало тянет на классику ботанизма. И язык у него отлично подвешен. При желании Ларс кого угодно заболтает и выведет из состояния равновесия, если вовремя не заткнуть ему рот.       В гостиную Ларс, нагружённый пакетами, врывается ураганом. Бросает ношу в кресло и направляется ко мне. Линнея заходит гораздо осторожнее. Приветливо машет рукой, в то время как Ларс, продолжая двигаться в ритме вихря, подлетает ко мне и, обняв, хлопает по спине.       — С новосельем, бро! Такое событие не каждый день случается, потому мы подумали, что нужно отметить и принесли с собой кое-что вкусное. Ничего не имеешь против японской еды? Я хотел взять пиццу, потому что какая вечеринка без пиццы, но мне категорически запретили это делать, потому пришлось искать компромисс и выбирать другое меню. Когда твоё отношение к пицце успело поменяться? Мне казалось, что тебе она нравится. Или я случайно перепутал тебя с близнецом? Вряд ли. У вас не так много сходства, как кажется.       — Ох, заткнись, пожалуйста, — просит Линнея. — За тобой же не угнаться, ни слова в этот бесконечный монолог не вставить.       — Ладно-ладно, — ворчит Ларс. — Я не тупой. Могла бы сказать открытым текстом, а не намёками.       Линнея не спорит. Подходит к нему, набрасывает свой шарф на шею Ларсу и затягивает концы.       — Я обещала сделать так в следующий раз? — спрашивает и сама же моментально отвечает. — Да. Я обещала. Настало время платить по счетам, братишка.       — Пощади, женщина, — притворно хрипит Ларс, просовывая ладонь между тканью шарфа и шеей. — Я же ничего не сделал, просто констатировал факт. И даже не рассказал Алистеру о том, как ты сегодня...       — Ах ты, зараза болтливая. Однажды я тебе точно язык укорочу.       — Линдберг, хватит столбом стоять. Спасай друга от этой фурии! Она же меня правда сейчас прикончит и глазом не моргнёт!       — Кого ты фурией назвал?!       — Тебя. Кого же ещё. Ага, вот и мой трофей. Попробуй теперь, догони!       Ларс выхватывает шарф из рук Линнеи и с победным кличем выскакивает в коридор. Кто скажет, что этому смешливому придурку почти семнадцать? Хотя, возможно, его отношение к жизни куда лучше моего, с постоянными анализами всего происходящего вокруг, попытками самоанализа и перманентной рефлексией.       Элиас считал, что мои друзья слишком странные, и не скрывал своего отношения. Возможно, он был прав, но... С ними моя жизнь действительно стала меняться к лучшему. Они сумели вытащить меня из начинавшейся депрессии, набиравшей обороты после нападения. Именно они.       Сейчас, одновременно с их появлением в комнате, мой мир наполняется красками и звуками, превращаясь из плоской серой картинки в трёхмерное изображение. Наблюдая, как они гоняются друг за другом, словно дети, я беззвучно смеюсь, окончательно приходя к выводу: Юхан понимает потребности своего ребёнка гораздо лучше, чем этот самый великовозрастный ребёнок.       — Мы купили несколько разных сетов, — кричит из кухни Ларс, повесив шарф на спинку стула, копаясь в шкафу и гремя тарелками. — На всякий случай. Есть классические с тунцом, есть вегетарианские и, кажется, с омлетом. Разнообразие ещё никому не помешало. Точно есть «Калифорния». Любишь «Калифорнию»?       — Обожаю, — откликаюсь, вытаскивая из пакета несколько пластиковых упаковок с роллами и расставляя их на столе.       — Кажется, это станет своего рода традицией — каждый раз просить прощения за своего болтливого кузена, — усмехается Линнея, стягивая куртку и пристраивая её в кресле, рядом с пакетами. — Знаешь, о чём он сожалел больше всего? О том, что нам не продали саке, и у него не получится аутентичный вечер японской культуры и поэзии. Он всерьёз собирался читать лекцию о хокку и хайку.       — О, герр Линдберг, как хорошо, что мы снова пересеклись, — раздаётся радостный голос Ларса. — Насколько я знаю, вы числитесь главным редактором довольно известного издания. Так вот, я хотел спросить...       Линнея закатывает глаза.       — Я не успела предупредить твоего отца об опасности, но ему бы действительно следовало забаррикадироваться в кабинете до лучших времён, потому что Ларс теперь забросает его вопросами о работе журналиста. Там такой внушительный список, что до утра можно расспрашивать.       — Отец с удовольствием ответит, расскажет и покажет, — усмехаюсь. — Он любит рассказывать об этом. Один из самых верных способов заслужить его симпатию — это спросить о работе.       — Значит, Ларсу впервые в жизни повезло, — хмыкает Линнея. — Обычно люди реагируют на его инициативность не слишком радушно. Но должен же быть однажды и на его улице маленький праздник.       Она замолкает, и тишина в гостиной становится немного неловкой. Не потому, что нам не о чем поговорить, а смущение зашкаливает, пробивая разумные пределы. Скорее потому, что теперь, когда Линнея стоит напротив, опираясь ладонями на обеденный стол, она оказывается в центре внимания. Я смотрю на слегка растрёпанные волосы и выбившийся локон, как будто нарушающий совершенство, а на деле придающий дополнительное очарование. На подрагивающие ресницы, чуть приоткрытые губы.       — Наверное, надеть платье из коробки позора было не лучшей идеей? — спрашивает Линнея, заправляя тот самый локон за ухо и поднимая глаза.       — А это оно?       — Да. Значительно укороченное и частично перешитое, потому что при прежнем раскладе в повседневной жизни его носить было невозможно, но всё-таки оно. Ужасное?       — Оно прекрасно. Ты прекрасна, Линн. Ты самая прекрасная девушка на свете. Сегодня и всегда.       Копируя её действия, опираюсь обеими ладонями на столешницу. Кончики пальцев соединяются в мимолётном прикосновении, прежде чем я накрываю ладонь Линнеи своей и произношу тихо:       — Привет, принцесса. Я соскучился.       — Привет, принц, — откликается, прижимаясь лбом к моему лбу. — Я тоже.       Губы прижимаются к губам в мягком, неторопливом поцелуе. Когда это происходит, время меняет ход, замедляясь. И я солгу, если скажу, что мне эти перемены не нравятся.       Где-то в отдалении я слышу шаги и подсознательно жду очередного экспрессивного выкрика о поиске комнаты или замечания о том, что мне теперь никак нельзя прогуливать урок полового воспитания, но ничего такого не происходит. Судя по всему, свидетелем нашего поцелуя стал не Ларс, а мой отец. Значит, ждут меня этим вечером не насмешливые подтрунивания, а серьёзный разговор с напоминанием о форс-мажорных обстоятельствах и беременных подружках. Вернее сказать, попытка разговора. И облегчённый выдох, когда я сообщу отцу, что сам всё прекрасно знаю, его наставления мне не требуются.       Неловко будет лишь в самом начале, когда он начнёт подыскивать предлоги и задавать наводящие вопросы. Ну и пусть.       *       Я рою яму. Земля промёрзла насквозь, а потому копать практически невозможно. Под пальцами чёрная крошка, состоящая в равных пропорциях из почвы и льда, силы на исходе, но я не останавливаюсь, продолжая рыть с завидным упорством. Как будто именно там, под землёй, на определённой глубине хранится ключ от всех секретов, тщательно оберегаемых моим братом.       Я знаю место, в котором нахожусь, и эту лопатку. С её помощью Элиас похоронил мёртвую птицу, однажды приснившуюся мне. Спонтанная и оттого вдвойне неожиданная рокировка. Сломаны крылья, потускнело оперенье, а тело стало похожим на кусок льда.       Стук. Лопатка врезается в одну из стен ямы, комья летят во все стороны, пальцы кровоточат, и с каждым новым ударом крови становится всё больше. Мокро, скользко, противно. Настойчивый запах, которого в моей жизни и так было слишком много, в разы больше, чем хотелось, усиливается, щекочет ноздри.       Опасность где-то рядом, совсем близко. Ещё немного, и я столкнусь со своим врагом лицом к лицу — преград не останется. Мне жарко. Впервые за долгое время.       Безумно жарко, несмотря на то, что сверху крупными хлопьями падает снег, вокруг полно льда, а я занимаюсь своим делом в рубашке и форменном свитере. Тонком, стоит заметить. Тишина, и ни души поблизости. Никто не вмешивается, не интересуется, что со мной творится. Зачем я пришёл сюда и почему пытаюсь рыть яму при помощи садовой лопатки, когда есть куда более удобная и практичная обычная лопата. Я продолжаю упрямо разбивать замёрзшую землю острым, недавно заточенным краем до тех пор, пока не нахожу уже знакомую птицу.       Стираю пот со лба, отбрасываю волосы. Стараясь действовать как можно осторожнее, беру в руки сомнительный трофей, ради которого проделал колоссальную работу. Птица на ладонях. Крылья, раскинутые в разные стороны. Стою на коленях, держа её и дыша через раз.       Мне кажется, что время остановилось, и ход его отныне не продолжится, замерев в одной точке на годы, десятки лет, столетия. Думаю так до тех пор, пока сверху не начинает сыпаться земля, и ко мне не приходит осознание, чем именно я занимался — собственноручно рыл могилу, в которой меня собираются оставить навечно.       Земля к земле. Пепел к пеплу. Прах к праху.       Неглубокая прежде, за доли секунды она разрастается до гигантских размеров.       Кто-то толкает меня, опрокидывая на спину, и наступает тяжёлой подошвой на грудь. Давит изо всех сил, втайне надеясь услышать хруст костей, сменяющийся предсмертным хрипом. Тяжело дышать. Сказать что-либо не выходит.       Я вижу знакомую пластиковую маску.       Замёрзшие комья земли, старательно раскапываемые мною, постепенно возвращаются на место. Слой всё толще, а шансов на спасение всё меньше. В руках у человека, предпочитающего скрываться за маской зверя, нож. Не сомневаюсь, что вскоре его лезвие будет в моей шее. К тому есть масса предпосылок, и нет ни единого опровержения возникшей теории. Незнакомец размахивается, и я подсознательно жду, когда края плоти разойдутся под натиском стали, но предсказание не сбывается.       Достичь цели ножу не суждено. Он натыкается на неожиданную преграду, и сверху меня орошает кровавым дождём. Широко распахнув глаза, вижу Элиаса, закрывающего меня собой. Он хватает нож голыми руками, и теперь его ладонь рассечена едва ли не до кости.       — Я не позволю тебе, — шепчет он. — Даже не мечтай.       Кончик лезвия касается подбородка, цепляя и поддевая пластик. Мне хочется увидеть лицо человека, скрывающегося под маской, но у Элиаса на него другие планы. Тонкая линия пореза на коже, памятная отметина на шее. Красные капли, выступающие на поверхности раны. Элиас ухмыляется и, оказавшись за спиной незнакомца, порывистым движением сталкивает его вниз.       Человек летит, расставив руки в разные стороны.       Охотнику, ставшему жертвой, не за что ухватиться. Он не пытается. Не кричит. Не понимает, что произошло и как так получилось. Я не вижу его лица, но успеваю перехватить часть эмоций, и все они полны удивления, ужаса, сомнения в правдивости происходящего. Ему кажется, что всё это сон. Ему хочется в это верить. Он убеждает себя и действительно верит — земля неумолимо приближается, и столкновение их неизбежно.       Элиас оборачивается ко мне, протягивает руку.       Говорит:       — Хватайся.       Смотрит. Долго. Пристально. Внимательно. Взгляд, говорящий больше чем тысяча слов, вместе взятая.       Можно ли верить Элиасу? Что он задумал на этот раз? Насколько высокой будет цена его помощи?       — Давай, Ал! — кричит он, нарушая мои размышления.       Сейчас или никогда.       Рискнуть и попытаться спастись? Или усомниться в намерениях близнеца и погибнуть? Выбор, откровенно говоря, невелик.       Перед глазами всплывает яркая строка обратного отсчёта, и счётчик скоро обнулится. Когда цифры замрут и окончательно остановятся, кто-то обязательно умрёт. Или человек в маске. Или я.       Отогнав сомнения, протягиваю Элиасу руку и позволяю схватиться за неё. Его ледяная ладонь, моя тёплая, почти горячая. Разительный контраст. Раньше было ровно наоборот. Оглянувшись назад, вижу, как падает на землю тяжёлое тело, поднимается столб неизвестно откуда взявшейся пыли. Раскалывается надвое маска. Обнажается нижняя часть лица. Из уголка губ стекает тонкая струйка крови, такая идеально ровная, как будто нарисованная.       Пищит мой телефон. Новое послание.       И я, не открывая сообщения, знаю, какие слова увижу на дисплее. Они преследуют меня по пятам. Они — ключ к истории, замеченный далеко не сразу, но затем распахнувший передо мной все наглухо закрытые двери, развенчавший миф об идеальном брате.       Кто подставил кролика Роджера?       Ха-ха! Кролика Роджера подставили все!