Призрачные мальчики

      Из кабинета истории я не выхожу, а выползаю, держась за стенку и боясь, что каждый новый шаг может стать последним. Свет померкнет, и я упаду в обморок, как бывало прежде.       Разница в том, что Элиаса, следующего по пятам и сразу же бросающегося ко мне, рядом нет. Помочь будет некому. Потому неизвестно, как долго я пролежу в коридоре, прежде чем кто-то соизволит подойти и попытается привести меня в чувство.       Когда я рухнул в беспамятство впервые, одноклассники не торопились подхватывать меня на руки и тащить в медпункт. Они ожесточённо спорили, решая сверхважную задачу.       Почему я упал? Пьяный или обдолбанный? А, может, и то, и другое разом?       Удивительно, что самый простейший, примитивный вариант на ум никому из них не пришёл. Школьники жаждали хлеба и зрелищ, а скучная правда никого не интересовала.       Сильнейшая головная боль, с которой, казалось, я попрощался, возвращается неожиданно. И накрывает прямо во время занятий, как всегда, без предупреждения.       Бьёт с размаха, прямо в цель. Без осечек.       Кажется, будто кости покрываются трещинами, рассыпаются на части, и осколки их впиваются в мозг, заставляя сходить с ума и лезть на стену от мучений. Толпа старшеклассников, бредущих по коридорам и лестницам, необычайно шумная, и этот бесконечный гул усиливает мои страдания в миллион раз.       Медленно бреду по лестнице, стараясь ни на секунду не выпускать из рук перила. Стоит слегка оступиться, и я полечу вниз. Стоит зазеваться — случится то же самое. Я полечу вниз, не удержав равновесие, когда кто-то нечаянно заденет меня.       Нужно найти укромное место, тихое и тёмное. Скрыться от посторонних глаз и от раздражающего шума.       Вытащив из кармана рюкзака упаковку, высыпаю таблетку на ладонь и заглатываю без промедления. Дальше тянуть некуда. Ещё немного, и я дойду до критического порога, обозначенного красной линией, после которого наступит провал в памяти.       Стандартная программа проходит без изменений.       Шаг за шагом. Слой за слоем. Горькая желатиновая оболочка. Химическое сладкое послевкусие.       Молоточки, бьющие по вискам, ослабевают, гудение становится тише. Обручи, сдавливающие голову и крошащие кости, постепенно расширяются, и мир не пляшет расплывчатыми пятнами. Однако слабость всё ещё со мной, и паника не проходит окончательно. Ощущаю её отголоски, способные превратиться в полноценный ужас, заставляющий меня дрожать и искать пути к отступлению.       Убегай!       Убегай от убийцы.       Слышишь? Он идёт, и гулкие шаги его разносятся по школьным коридорам.       Чувствуешь? Ещё немного, и его ладонь коснётся твоего лица, зажимая рот и не позволяя закричать.       Понимаешь? Тебя ждёт то, что стало с Элиасом.       Линдберг без головы. Два Линдберга без головы...       Обратный отсчёт начался.       Убегай, мальчик, пока есть возможность.       Пока он не догнал тебя.       Убегай...       Я чувствую: что-то должно случиться. Но, как и когда это произойдёт — сказать не могу. Тайное знание, недоступное, а оттого пугающее вдвойне.       Пребывание в стенах школы не безопасно для меня. Осознаю это, крепко, до боли, сжимая коробочку с таблетками в пальцах. После спектакля это ощущение появилось ненадолго, а после исчезло. Я успокоил себя мыслью о том, что в день открытых дверей на территорию гимназии мог попасть любой желающий, потому потенциальному убийце было несложно затеряться в толпе. В остальное время система пропусков даёт гарантию отсутствия посторонних, но сейчас я в этом уже не уверен.       Послевкусие таблетки становится невыносимым. На языке горько. В горле першит.       С трудом заставляю себя отлипнуть от стены и сделать шаг. Двигаюсь спиной вперёд, продолжая наблюдать за происходящим на лестнице, пристально разглядывая каждого, кто спускается и поднимается. Есть ли среди них преступник? А если есть, как я его узнаю? Почувствую, что это именно он, на подсознательном уровне? О его появлении мне поведают начавшие саднить шрамы? Или я не открою его секрет, а обо всём узнаю, когда он окажется у меня за спиной и отправит в полёт?       Хлопают двери.       Ральф случайно проливает газировку на кофточку Кайсы. Выпадают учебники из рук девушки.       — Твою мать! — восклицает Кайса, спрыгивая с подоконника и начиная стряхивать капли с ткани, но вместо желаемого эффекта получая обратный и сильнее прежнего пачкая рубашку. — Ральф!.. Да не стой ты столбом! Помоги мне. Дай влажные салфетки. В сумочке, блин. Где ещё они могут лежать?!       Мой путь выходит недолгим.       Шаг. За ним ещё один. Вынужденная остановка.       Прижимаюсь спиной к прохладному боку автомата с шоколадками и газировкой. Родители некоторых школьников активно выступали против его установки, но в итоге проиграли в схватке с большинством и с упёртым школьным руководством.       Прикрываю глаза на мгновение, делаю несколько частых, мелких вдохов.       — Тебе плохо?       Знакомый голос, поразительно непривычные интонации, выражающие неподдельную заботу.       Открываю глаза и поворачиваю голову в сторону любопытной особы.       Странно. Взгляд озадаченный. Действительно беспокоится, а не для проформы интересуется?       Когда твоё отношение ко мне успело измениться, а, Флора?       Стоит, сжимая в ладони три шоколадных батончика, смотрит на меня. Хмурится, отчего брови слегка сходятся у переносицы.       — Всё отлично.       — Уверен?       — Замечательно, — произношу едва ли не по слогам. — У меня минутка решения важных вопросов. Стою тут и думаю: каково это быть единственным ребёнком в семье, превратившись из второго номера в первый. Весьма занимательная тема для размышлений. Можешь вместе со мной рассуждать. Когда-то, если память не изменяет, тебя сильно волновал вопрос распределения ролей между детьми одной семьи.       — Идиот, — раздражённо бросает Флора.       — У меня всё хорошо, отлично даже, — говорю, швыряя рюкзак на пол и выскребая мелочь из кармана. — За исключением пропажи Элиаса, но это далеко не новость, а если и новость, то с душком. Тебе ли не знать, что такие сообщения не имеют ценности.       Таблетки летят в рюкзак.       Автомат выдаёт банку ледяной газировки, и я немедленно прикладываю её к пылающему лбу.       — Никаких изменений? — спрашивает Флора.       — Никаких, — подтверждаю.       Она тяжело вздыхает, но больше ничего не говорит. Слова тут не нужны. Всё понятно по глазам, в которых читается не до конца угасшая надежда на возвращение Элиаса.       Пусть он вернётся. Пусть он выживет. Пусть с ним всё будет хорошо.       Пусть...       — Пока он был здесь, мне временами хотелось его прикончить, — говорит Флора, нарушая молчание, недавно воцарившееся между нами. — А сейчас, когда его нет, и с каждым днём надежды на возвращение тают, понимаю: прежнее желание не было настоящим. Да, меня бесило его поведение по отношению ко мне, да, было обидно. Даже не обидно. Больно. Особенно, когда он с этой потаскушкой Анетт связался и не стал скрывать, что она ему на вечеринке Криспера отсасывала... Я на самом деле никогда не хотела ему плохого. Я его по-настоящему любила. И люблю. И буду любить всегда.       — Тебе всего семнадцать, Фло, — усмехаюсь, доставая из кармана смартфон. — Большинство подростков проходит через это. Зашкаливающий максимализм. Вот как это называется.       — Тебе те же семнадцать, ты не можешь знать наверняка, что чувствуют другие люди. Ты обычный школьник, а не гуру психологии.       — Я опираюсь на статистику, а она гласит, что многие, повзрослев, над своими чувствами и громкими заявлениями посмеиваются. Первая любовь, вторая, третья... Сотая. Некоторые люди каждый раз влюбляются, как в первый. Кто сказал, что ты не из их числа? Ты пока любишь Элиаса, но ты не можешь знать наверняка, что будет через год, два или десяток лет.       — Ты не поймёшь, — замечает она.       Мы стоим по обе стороны от автомата. Флора занимает моё прежнее место и хрустит упаковками шоколадок, я прислоняюсь спиной ко второй стенке и неотрывно смотрю на экран смартфона, набираясь решимости и отметая последние сомнения.       Если он здесь, пусть покажется мне на глаза, и не останется больше никаких тайн.       — Разумеется. Я глухое, слепое, бессердечное и тупое бревно, лишённое любых чувств, — говорю, приподнимая уголок рта в ухмылке, которую моя собеседница не увидит.       — Учти, я этого не говорила.       — Зато подумала.       — Ты не поймёшь, потому что никогда не был на моём месте, — произносит Флора, постукивая по стенке.       — Этого мне ещё не хватало. Если бы я однажды влюбился в Элиаса и потерял от него голову, я бы застрелился.       — Я не о том, — раздражается Флора, однако быстро берёт себя в руки и продолжает намного спокойнее. — Не о влюблённости именно в Элиаса, а о влюблённости, как у меня. О любви. Слепой и всепрощающей. Такой, что дотла тебя выжигает, выкручивает, разбивает и заново собирает. О страсти. Об одержимости, в конце концов. Вспоминаю всё, что связано с ним, и, кажется: только рядом с ним я по-настоящему жила и чувствовала, а остальное — суррогат и никчёмная подделка. Я пыталась завести отношения с другим парнем, мы на парочку свиданий сходили, поболтали немного, но только сильнее убедилась в том, что продолжаю любить твоего брата. Когда этот парень попытался меня поцеловать, я поняла, что не смогу. Он не то, что мне действительно нужно. Это глупо и недальновидно, но стоит признать: я безнадёжна. Во всех ищу Элиаса.       — А он в каждой из своих пассий искал Нуру.       — Кого? — осекается Флора, услышав незнакомое имя.       — Нуру Амалию Сатре. Ту блондинистую девчонку из «Стыда». Из второго, кажется, сезона.       — Она во всех сезонах есть, но, да, ты прав, во втором её историю рассказывали. Однажды Элиас сказал, что я похожа на неё, — хмыкает Флора. — Наверное, стоит гордиться. Меня сравнили с идеалом.       — Да он, похоже, действительно тебя любил, хотя сам отказывался это признавать, — замечаю, набирая сообщение и вбивая номер в нужное поле. — Не припоминаю, чтобы кто-то ещё слышал от него подобный комплимент, а она совершенно точно была идеалом Элиаса.       Под необременительный трёп, отвлекающий от переживаний, решиться на проведение проверки проще.       Совершаю ли я ошибку, отправляя небольшое послание незнакомцу?       Да. Нет. Может быть. Один из предложенных ответов верный. Но какой?       Пока не сделаешь — не узнаешь.       Никаких предисловий. Суть в семи словах.       «Привет. Это ведь ты убил моего брата?».       Не лучшие слова для начала разговора, но больше спросить нечего. Это единственное, что меня интересует. Единственное, что занимает мысли в режиме 24/7.       — От разговора с тобой я ждала другого эффекта.       — Например?       — Понимаешь...       — Не особо. Меня не покидает ощущение, что ты перепутала меня со своей подружкой или со школьным психологом, потому грузишь подробностями отношений, о которых я не просил.       Конверт в верхней части экрана. Одно новое сообщение. Никаких попыток опровержения обвинений или возмущений. Вместо них уточнение, стремление разобраться, с кем довелось пересечься.       «Привет. Кто ты?»       «Алистер».       «Приятно познакомиться, но твоё имя мне вообще ни о чём не говорит».       «Алистер Линдберг. Надеюсь, так понятнее».       Глупая серая мышь добровольно запрыгнула в капкан. Ещё немного, и он захлопнется, прижав лапы и хвост.       Этот человек где-то рядом. Убегай. Убегай, пока не поздно, кричит подсознание.       Продолжаю стоять на месте, крепко сжимая в одной руке газировку. В другой — телефон.       Жду ответного сообщения, почти дрожа от предвкушения, потому что именно это послание определит исход игры. Либо подозрения подтвердятся, либо будут опровергнуты.       Томительно. Долго. Невыносимо.       — Ни подруги, ни школьный психолог не помогут, — замечает Флора. — Из всех людей, мне знакомых, ты лучше всех знал Элиаса, значит, все надежды только на тебя.       «Ошибаешься, девочка. Прав был твой приятель Криспер. Я совсем не знал своего брата».       — Наверняка есть пара козырей в рукаве, припасённых на крайний случай. Покажи мне хотя бы один. Расскажи что-нибудь плохое о своём близнеце, и, может быть, я перестану идеализировать его. Не смейся, я действительно думаю...       — Прости, Фло, но я этого не сделаю.       — Почему?       — Так сложилось, что о мёртвых либо хорошо, либо никак. Как, думаю, догадываешься, я выбираю второй вариант.       Гробовая тишина в ответ. Наверняка от меня ждали не этого. Втайне Флора надеялась на новую порцию откровений, доказывающих тёплые чувства Элиаса. Вместо них получила ответ, не подпитавший надежды, а разбивший их вдребезги.       Слабый писк телефона. Писк повторный. Новые сообщения. Открыть немедленно, не откладывая в долгий ящик.       Знакомый текст, ни малейшего отступления. Экран, покрытый сетью трещин и фразы со скрытым смыслом. Скрытым, как кажется моему невидимому собеседнику, на деле — давно известным.       «Кто подставил кролика Роджера? Ха-ха, кролика Роджера подставили все!»       «Например?»       «Все. Без исключения. Сумасшедший братец, заказавший твоё избиение. Спорим, ты поражён до глубины души?»       «Нисколько. Я знаю, что за тем нападением стоял он, потому ты со своими сенсационными разоблачениями и откровениями порядочно припозднился».       «Откуда у тебя мой номер? И какого чёрта ты мне пишешь? Что тебе нужно?»       «Ничего... Просто хотел проверить кое-что».       «Проверил?»       — Почему ты думаешь, что Элиас мёртв? — голос Флоры звучит громом посреди ясного неба.       — Потому что в данный момент разговариваю с его убийцей. И он не отрицает вины.       «Вполне. Проверить и предупредить. Я не оставлю всё так, как сейчас. Я докажу твою вину, и ты ответишь за всех, кого убил. Оливер. Хейди. Маркус. Элиас. За нас с Флорой ты тоже ответишь, чокнутый ублюдок».       «Эй-эй, полегче на поворотах, малыш. Иначе рискуешь однажды в один из них не вписаться».       «Угроза?»       «Предупреждение».       «Как и все остальные предупреждения? Обрушенные декорации, машина, летящая прямо на меня... Это ведь тоже твоих рук дело».       Не спрашиваю. Утверждаю. Не сомневаюсь ни секунды в том, что пишу.       Банка газировки открывается с тихим шипением, поднимается шапка пены, липкая жидкость разливается по пальцам.       — Дерьмовая шутка, Линдберг-младший, — говорит Флора.       — Будь это шуткой, я бы с тобой согласился, — хмыкаю многозначительно. — Остроумия в ней ноль целых и хрен десятых, но ты удивишься: я не шучу.       «В следующий раз полетит не машина. В следующий раз полетишь ты. Окно или лестница? Выбирай, малыш. Последнее слово, так и быть, за тобой».       «Какая щедрость. Своя фантазия больше не работает?».       «Мне больше нравится вариант с лестницей. Они в нашей любимой гимназии ужасные. Никто не удивится, если однажды нерасторопный малый сорвётся вниз. Сейчас я спускаюсь по одной из них вниз и думаю о том, что твой полёт будет безупречен. А как думаешь ты? Хочешь порепетируем? Уже сегодня... Я — так только «за». Обеими руками»       Лестница.       Лестницы. С обеих сторон.       Куда смотреть, чтобы найти своего собеседника? С какой стороны ждать опасности?       Пальцы безвольно разжимаются. Банка колы выпадает из рук — по полу стремительно растекается тёмная лужа. Чернота покрывает всё, я тону в ней, погружаясь по щиколотку. По колено. По пояс. Ещё немного, и я захлебнусь концентрированной чернотой бесконечных страхов, атакующих с новой силой. Заставляющих чувствовать себя жуком, чей панцирь с минуты на минуту проломят чужие пальцы.       Телефон молчит. Всё, что хотелось сказать, уже сказано, и теперь горит тёмными буквами на светлом фоне. Угрозы в чистом виде.       Пол качается под ногами. Я не я. Состояние полёта. Не за что ухватиться. Пальцы цепляются за воздух, и я продолжаю лететь.       Die happy, Алистер.       Истошный вопль, разнёсшийся по этажу, заставляет меня вернуться обратно, выпав в реальность из состояния транса.       Я оборачиваюсь, глядя в сторону лестницы, по которой недавно спустился.       Флора смотрит сначала туда, потом — на меня.       — Что произошло? — с трудом выталкиваю каждое новое слово из горла.       — Не знаю, — севшим голосом говорит она. — Пойдём посмотрим?       Киваю. Подхватываю рюкзак, продолжаю крепко сжимать телефон в руке — перед глазами стоят строки посланий.       Не сговариваясь, бежим к лестнице, возле которой образовывается скопление людей.       — Пропустите, — шепчу, влетая на полной скорости в толпу и не обращая внимания на злобное шипение, доносящееся в спину. — Пожалуйста, пропустите меня...       Могила, вырытая мною во сне. Маска, расколовшаяся на части. Элиас, не позволивший мне умереть, протянувший руку и вытащивший из ямы.       Новое совпадение, подсознательно ожидаемое, раскрытое в иносказательном виде во сне, а ныне получившее реальное воплощение.       Тот, кто собирался столкнуть в могилу меня, падает сам.       Ему помогают упасть.       Продравшись сквозь плотное кольцо зевак, позволяю себе выдохнуть. Внимательно вглядываюсь в лицо человека, лежащего у подножия лестницы.       Он неестественно бледен. Стеклянные глаза, глядящие в потолок, приоткрытый рот и струйка крови, стекающая по подбородку.       Я не знаю этого человека, вижу его впервые в жизни, но нисколько не сомневаюсь, что недавние сообщения, хранящиеся в моём телефоне, его авторства.       — Вызовите «Скорую»! — кричит кто-то у меня за спиной.       Кто-то рыдает. Кто-то провоцирует вторую волну ажиотажа, падая в обморок и частично перетягивая внимание на себя. Кто-то продолжает орать, не в силах совладать со своими эмоциями. Но как-то реагируют на происходящее немногие. Ступор и шок — самое распространённое состояние среди тех, кто находится здесь и сейчас. Эти чувства владеют и мной. На плечо ложится ладонь, и я отмечаю про себя, что это, наверное, Флора, повторившая мой манёвр и пробившаяся сквозь столпотворение, но нет сил, чтобы обернуться, сказать что-нибудь, отреагировать на голос, зовущий меня.       Чувствую пристальный взгляд, но не тороплюсь отвечать на него.       Я по крупицам восстанавливаю события прошлого, собирая их воедино и боясь упустить любую мелочь. Перед глазами сотни разрозненных картинок-частей.       Парк, дождь, ботинки с тяжёлой подошвой, лезвие, касающееся моего лица, надавливающее сильнее и оставляющее шрамы.       Подножие лестницы, свежая кровь, телефон с сетью трещин на дисплее. Знакомое чувство, общее для обеих ситуаций.       Именно в этот момент, когда я нахожу их главное сходство, имеющиеся фрагменты соединяются между собой.       Подняв глаза, я вижу призрачного Элиаса, стоящего наверху лестницы. Он смотрит на меня, покусывает губы. Не улыбается, не подмигивает, не пытается по традиции уже попросить прощения.       Внезапное осознание ошпаривает, подобно кипятку. Моё прозрение столь же болезненное, как ожог. Столь же уродливыми пластами, как слезает кожа, сейчас кукожится и сползает позолота, покрывавшая историю о братьях-близнецах, души не чаявших друг в друге.       Ухватившись обеими руками за перекладину, Элиас резко перемахивает через перила, планирует вниз головой и вскоре приземляется прямо напротив меня. Его нога опускается на грудь бездыханного тела, а в руках оказывается два таких знакомых предмета. Маска тигра и нож.       — Ты, — шепчу одними губами, беззвучно. — Тогда, в парке... Почему я раньше не догадался?