Как дым

— Так я и понял, что боюсь огня, — Малфой внимательно изучает стол, рассматривает пустую тарелку, на которой раньше были оладьи, и его взгляд вдруг гаснет, словно он удаляется от меня, растворяется где-то в своих мыслях. Малфой замолкает. На кухне становится так тихо, что до меня начинают долетать звуки с улицы: крики детей, далекий шум фейерверка, карканье ворон. Такое чувство, словно до этого мы сидели под Оглушающим заклинанием, и оно резко спало. И весь уют кухни спал, вместе с радостью в глазах Малфоя разметался по кухне и куда-то исчез. — А ты знал… — от его голоса я невольно вздрагиваю, — Винс очень любил оладушки. За завтраком в Большом зале он мог съесть целое блюдо оладий один, а потом начать просить нас поделиться с ним. — Малфой посмеивается. — Когда были маленькими, мы с Грегом всегда отдавали ему свои порции, в такие дни он так довольно улыбался… В его голосе столько нежности, но она не касается его глаз, они всё такие же стеклянные, как у мертвой рыбы. — Я не хотел, чтобы они пошли за мной в Выручай-комнату. Это был последний шанс все исправить, возможно, вернуть расположение Лорда. Я там должен был быть… но не они. Их никто не просил, не заставлял, не приказывал. Грег и Винс постоянно за мной таскались, боялись, что на меня может без них кто-то напасть, — Малфой фыркает и закатывает глаза, — они просто хотели помочь мне. Помочь тому, кто больше всего на свете хотел быть подальше от того места. Он судорожно вздыхает, обхватывает себя чуть подрагивающими руками. — Я пытался остановить их, увести оттуда, но они так хотели помочь, что просто отказывались выполнять мои приказы! Я тогда даже пообещал Винсу, что буду целый год отдавать свои оладьи, — Малфой кривит рот в улыбке, она ломаной линией искажает его лицо, — несколько минут я даже верил, что это обещание сработает, пока не услышал, как он призывает Адское пламя, а с его палочки срывается первый огонёк… Малфой всё крепче сжимает свои узкие плечи, словно через руки передавая дрожь всему телу. Я стараюсь поймать его взгляд и замечаю, как серебристые нахальные глаза смягчаются, наполняясь слезами. — У него редко получалось выполнить какое-либо заклинание, да простое Левиоса мы изучали с ним неделю! Перо все падало и падало… А тут, я однажды просто рассказал об этом заклинании, обмолвился на ужине, что вычитал его в отцовской библиотеке. — Малфой смеется, неожиданно и громко, — оно у него получилось. Представляешь? С первого раза! Отец бы им гордился. Крэбб был не самым сильным волшебником, но смог вызвать с первого раза Адское пламя и уничтожить одну из самых удивительных комнат в замке. Он качает головой, закусывает губы, словно стараясь взять себя в руки. Но я вижу, что прежняя холодная маска, за которой он прятался много лет, давно разбита. И Драко сделал это не сам. Её разбил тот хаос, в котором мы все оказались несколько лет назад. — Когда ты схватил меня за руку и усадил за своей спиной, я глаз не мог от него оторвать. Винс горел там, он сам становился пламенем. И он тянул свои руки к нам, разевал пасть, стараясь проглотить того, кто всю жизнь вел его к такой глупой смерти: сначала выбрал в друзья, обучил заклинанию, привёл в его личный крематорий. Возможно, не зря ты отказался тогда пожать мне руку, куда бы мог завести я тебя? — мне хочется сказать ему, что я жалею о том, что так и не смог с ним подружиться в школе, но слова застревают где-то внутри. — В тот день ведь все сгорело. Мое прошлое, мой друг, я сам. Все поглотило пламя, чтобы весь мир умер, а я остался дымом, что служит напоминанием другим людям о их потерях. Малфой шмыгает носом, а я смотрю на его слезы, что прочерчивают влажные линии на бледных щеках. Последний раз, когда я видел, как он плакал, всё закончилось очень плохо. Но теперь он позволяет мне это видеть, и я стараюсь запомнить каждую секунду, каждую мелочь этого момента: подрагивающие ресницы, порозовевший нос, боль, что всхлипами выходит наружу. Он сейчас такой открытый, что я подавляю желание встать и обнять его, я боюсь к нему прикоснуться, словно могу сломать его своими неуклюжими руками, могу ранить нелепыми словами, что так и хотят вырваться наружу, но я запихиваю их подальше. Ему не нужна сейчас моя жалость, Драко не пытается добиться утешения или прощения. Он хочет, чтобы его выслушали. Он выставляет себя, но не простит, если я дам ему оценку. Оценивать нас уже поздно. — И я был так рад, когда вырвался из того мира, может, и самый трусливый мой поступок, но я и сам хотел развеять себя, убрать, чтобы никто не смог увидеть, почувствовать меня, чтобы не быть грязным пятном на белоснежной скатерти нового мира, поэтому и решил, что у маглов я смогу затеряться. Подумал, что, возможно, у меня есть второй шанс, — Малфой неловко стирает слезы с щек, кидает на меня быстрый взгляд и отворачивается. Я вижу, как красные пятна поднимаются по шее и щекам, окрашивают даже кончики ушей. Тебе не нужно себя стесняться. Ты достаточно страдал. Наклоняюсь вперед и ловлю его руку — чуть влажную и холодную — накрываю её своей ладонью, стараясь согреть. Малфой сначала чуть дергается, словно стараясь избежать прикосновения, я слышу вздох, но боюсь поднять глаза. Он хмыкает и расслабляется, его тонкие пальцы легонько касаются моих, и я не сдерживаюсь и глажу их, стараясь успокоить и уверить его, что он не одинок, что мне, правда, можно доверять. Я так сосредоточен на его руке, что невольно вздрагиваю, когда он начинает говорить чуть хрипловатым голосом. — Я убежал, бросил семью, друзей, очутился на каком-то заброшенном заводе, а там люди, охваченные огнём. А среди них Винс. Он снова тянет руки, а я всё еще не могу ему помочь… — я чуть крепче сжимаю его руку и накрываю её сверху второй, согревая. Малфой начинает отвечать на мои поглаживания, он ведёт большим пальцем по тыльной стороне, выводя круги, а у меня мурашки поднимаются от такого простого прикосновения. — Я словно на секунду закрыл глаза, а когда открыл, уже лежал на коленях у Джун. Она такая светлая и милая, гладила меня по волосам, я сначала подумал, что очнулся у себя дома и это моя мама. А она наклонилась ко мне и спросила: «Мы правда сногсшибательны?» Малфой весело засмеялся. Глаза вновь наполнились светом и счастьем. — Так почему она назвала тебя «амиш»? — Она стала задавать мне разные вопросы: как я приехал, на какой машине, где мой дом, мобильный телефон — а я и половины слов не понимал. Еще на мне был черный костюм и белая рубашка. Она решила, что я сбежал из поселения религиозных фанатиков, а я не стал её переубеждать. Я и так был чудиком для них, мне уже нечего было терять. А тут всю предысторию придумали за меня. Я улыбаюсь, его рука потихоньку отогревается, мне нравится водить большим пальцем по его бархатистой коже, рука такая нежная и мягкая с тыльной стороны, я переворачиваю её, рассматриваю ладонь с сеточкой линий, что сверху усеивают мозоли, маленькие шрамики и пятна, словно от ожогов. — От инструментов, что используете на представлениях? — Драко кивает. Он рассматривает наши руки и улыбается, так незаметно и мило, словно только для меня. Мне нравится сидеть с ним в этой тишине. Соприкасаться руками, делить один мир на двоих. Мне хочется, чтобы он был ближе, рядом, хочется чувствовать его и никогда не отпускать. Я так давно уже не ощущал такого спокойствия, хотя сам день не назовешь таким. От этого засранца моё сердце скачет вместе с моим настроением. Мне хочется разорвать его, а через секунду я боюсь посмотреть на него. Он уничтожает привычный для меня мир… И я от этого счастлив, пусть хоть всё вокруг сгорит дотла, я не дам ему исчезнуть. — Нам пора, думаю, сегодня я смогу попрощаться с прошлым, — Драко поднимается, но мою руку не отпускает. И я готов за ним следовать, куда бы меня не привел этот путь.