Утопленница

       Я сидела, привалившись спиной к стволу дерева, периодически касаясь запястья Калеба.        Вены из-за смуглости кожи почти не было видно; ладони ледяные, лоб горячий…        Я переживала. Да и как можно не переживать за друга, который находится в таком ужасном состоянии?        Сколько времени я так просидела? Час? Два? Три?..        Не меньше шести.        Пульс был.        Слабый. Едва прощупывался.        Каждый толчок его крови — на самом деле — приносил облегчение.        Живой.        Дышит.        Я не могла бросить его здесь и пойти за помощью.        Я не могла тащить его на себе к этой самой помощи.        Сил не было.        Все, на что меня хватило, — промыть раны водой и перевязать наиболее чистым куском ткани и положить его максимально удобно.        Не нашлось пещер, в которые мы могли бы спрятаться, широких расщелин в корнях, рытвин и оврагов: плоская, рыхлая, сырая земля, в которой ноги утопали на сантиметра два.        Подошва правого кроссовка держалась на честном слове, и я проклинала несчастных китайцев и их дешманский клей для обуви.        Раз. Два. Три.        Пульс бьется.        Калеб жив.        Я — относительно — в порядке.        Раз. Два. Три.        Я точно в порядке?        Футболка растянулась от рук, которые я прятала под ней, держа поближе к грудине. Правая ладонь на левом плече. Левая — на правом.        Только пустые рукава смешно, должно быть, топорщились, обдуваемые ветром.        Как напоить Калеба? Вдруг вода пойдет не в то горло? Вдруг этого не стоит делать при таких травмах?..        Я мочила ткань, промакивала его губы, а потом аккуратно пальцами открывала рот, чтобы небольшое количество капель попало внутрь.        Пульс не менялся.        От мыслей рвало.        Я в лесу. Одна. Калеб умирает.        Вдруг он умрет? Что тогда делать? Куда идти?        Сил не было даже просто встать.        Не меньше двенадцати часов.        Стемнело, а я все еще отсчитывала пульс.        Раз. Два. Три.        Уснуть не получалось. Луна на Меридиане была не в пример ярче и больше земной. Шорох. Шелест. Вой. По спине бегали мурашки, а ног я в принципе не чувствовала.        Холодно. Мокро. Грязно.        Страшно.       — Калеб, твой мир — редкостная гадость.        Возразить он не мог. Да и стал бы? Очень вряд ли.       — Га-дость! — пропела я и уткнулась лбом в ледяные колени, пытаясь не расплакаться.        Под одной высунутой из-под футболки ладонью было запястье Калеба, под второй — земля и сырые иголки.        Я засыпала на десяток минут и просыпалась от любого звука.        Он периодически приходил в себя, еле слышно стонал, бормотал что-то невнятное — и точно так же внезапно вырубался.        Его лихорадило.        Я начала сопливить еще ночью.        Когда взошло солнце, нашла силы подняться и осмотреть метров десять вокруг нас.        Елки. Болото. Грязь.       — И птицы у вас ужасно поют…        Над головой тарахтел уже несколько часов кто-то красно-зеленый с острым и тонким клювом.       — «Выбляптица» — назову тебя так, — бросила я, когда представительница фауны спустилась на землю.        Птица что-то неприятно протренькала и пропрыгала пару метров.        А может, лучше «дерьмоптица»?        Раз. Два. Три.        Пульс у Калеба оставался таким же ровным всю следующую ночь. Я оставалась такой же сонной, немощной и замерзшей.        Превращение держалось почти три дня и полностью истощило мои силы. Шар воды размером с кулак — все, что я могла сейчас в плане магии. Да и то — чтобы его получить, приходилось переступать через всю накопленную усталость.        Переступать через себя.        …К вечеру второго дня ничего не изменилось: те же звуки природы, та же немощь, только будто бы тело стало мерзнуть еще сильнее.        Я мяла пальцы на ногах, растирала голени, терла плечи.        Разжечь костер? Не этими ветками-утопленниками!        В перерывах между попытками согреться и поиском пульса у Калеба, я размышляла.        Что скажет Корни отцу, когда тот поедет меня забирать?        Простите, ваша дочка отчалила в другой мир на переговоры с местной не очень дружелюбной властью?        Или, может, «Ирма сбежала с хиппи курить травку в полуразложившимся фургоне»?        А если «Энтони Купер продал ее в сексуальное рабство»?        Интересно, правда: то, что я замерзла насмерть с полутрупом на руках, покажется ему худшим вариантом из возможных или папочка объявит охоту на хиппи Хитерфилда?        Ха-ха.        Божечки.        В какой же я большой и страшной жопе.        Как же тут холодно.       — Ирма…        Я разлепила глаза и первое, что увидела, — сидящего на земле Калеба.        Сидящего!        Глянула на небо. Ночь.       — Я здесь! — подорвалась к нему, опускаясь на колени.        Он, морщась и тяжело дыша, поднял перебинтованную руку.       — Что случилось?       — Ты… вроде как пытался подорвать Фобоса, — заметив, как лицо Калеба побелело, я стиснула край его фрака и аккуратно сжала здоровую ладонь. — По крайней мере, он на этом настаивал.       — Помню, что шел в библиотеку. Дальше — ничего. — Он зажмурился и тряхнул устало головой. — Где мы?       — В лесу.       — Это я вижу. В какой конкретно его части? Как ты летела?       — В противоположную сторону от подножья замка, через болото.       — Север, значит, — прошептал Калеб и попытался пошевелить ногами.        Сначала одной, затем второй, попробовал согнуть правую ногу в колене, но вышло так себе. Он напоминал тряпичную куклу, у которой внезапно отказались складываться конечности.       — Сколько мы здесь?       — Два дня.       — Черт! — ругнулся он, и прикусил губу. — Нужно убираться отсюда, пока нас не нашли охотничьи псы.        Я вздрогнула.       — С чего ты взял, что за нами послали погоню?       — А ты бы не послала? — изогнул он бровь.       — За летающей стражницей? Нет.       — За ослабленной стражницей с раненным грузом, — поправил Калеб и коснулся относительно здоровой рукой груди.        Глубоко вдохнул и выдохнул.        Неизвестно чему настороженно нахмурился, попробовал расстегнуть жилетку под фраком. Выругался, когда не вышло с первой попытки и агрессивно дернул.        Ткань натянулась об пуговицы.        Раз. Второй.        Я положила свою руку на его, пытаясь остановить резкие движения, и молча помогла.        Калеб благодарно улыбнулся.       — Лезвие в левом ботинке прямо под каблуком.        Я рассеянно кивнула.        Зачем ему лезвие?       — Как достать?       — Там небольшая впадинка: пролезь в нее ногтем и потяни вверх.        Надо же — технологии…        Пару секунд — и я передала ему небольшое бритвенное лезвие.       — Зачем тебе?       — Скорее всего, у меня сломаны ребра, — он быстрым и четким движением распорол рубашку, оголяя грудь. — …Не скорее всего.        Сломаны.        Огромный синяк шел с правого бока и заканчивался на груди.        Калеб выдохнул.        Я сглотнула.        Это случилось, когда я уронила его в воду? Или когда его отбросило взрывом?..       — Почему ты в футболке?        Он будто бы очнулся от разглядывания синяков и теперь с каким-то неверием смотрел на меня.       — Да я в замке и плеер забыла, и телефон! Вот она, потеря века!        Он нахмурился.        Я же, кажется, впервые шутила без намека на улыбку — вымученно и по привычке.        Калеб впечатлен не был.       — Два дня, да?        Он выдохнул и, морщась, от каждого движения принялся снимать фрак.        Я поспешила его остановить, вцепившись в ногу.       — Я в норме, Калеб!        Он качнул головой.       — Тебе следовало это сделать еще раньше, когда я был без сознания.        Я прикусила губу.        И оставить замерзать его? Его, который дышал-то через раз?!        К черту!        Калеб, видимо, прочитал мои мысли по лицу, оттого и посуровел взглядом.       — Сейчас я в сознании. Я принимаю решение. Поэтому — надень.        Он оторвал мою руку от бедра, разжал ледяные пальцы и вложил в них ткань.       — Ирма, — прозвучало укоризненно.       — Хорошо.        В очередной раз захотелось расплакаться, но я проглотила слезы.        Фрак был теплый — и это было первое тепло, которое я смогла почувствовать за два дня.       — А сейчас тебе придется снять с меня штаны.        Его тон не располагал к шуткам, да у меня, честно говоря, и настроения не было шутить, особенно глядя на оттенки фиолетового на теле.       — А?..       — Поможешь сделать бандаж. Нужно зафиксировать тело, чтобы по максимуму избежать лишних движений.        Он морщил нос, водя дрожащими пальцами по синякам.        Я пыталась подобрать слова, но в голове было пусто.        Что ему сказать? Утешить? Подбодрить? Пожалеть? Что вообще говорят в таких ситуациях?..        Калеб заметил, в какой я нахожусь прострации, и слабо улыбнулся.       — Не переживай, там подштанники. Настоящий аристократ не позволит себе разгуливать перед леди в трусах.        Не об этом я переживаю, Калеб… вовсе не об этом…        Прозвучавший следом смешок показался мне — да и Калебу, наверное, — слишком вымученным.        Он улыбаться не перестал.        Будто бы мы не в лесу неизвестно где.        Будто бы собаки не выпрыгнут в любой момент из-за ближайшего дерева.        Будто бы он в порядке.       — Ты не аристократ, — выдохнула я, наконец и на свое лицо примерив более-менее искреннюю улыбку.       — А ты — не леди, — фыркнул он, дернув меня за локон.        Я молча стянула с него ботинки, позволяя себе расслабиться.        Я больше не одна.

***

       Мы больше не одни.        Калеб сипло дышал, кривил рот всякий раз, когда неосторожный шаг отдавал болью в корпус, и ругался.        Я ковыляла не в пример быстрее, подгоняемая лаем собак.        С каждой минутой все громче.        С каждой секундой — все страшнее.        Они не нашли нас, пока Калеб был без сознания, исключительно из-за того, что стражникам нужно было обойти болото, через которое я пролетела.        Время нам это выиграло, но что с того?..        Рыжеватая псина вылетела на нас, когда мы подбежали к освещенной солнцем поляне.        Калеб оттолкнул меня, подставляясь псу.       — Вижу их!       — Вот они!       — Калеб!        Голоса смешались.        Калеб покатился по земле, пытаясь удержать пса за загривок.        Я было кинулась на помощь, но кто-то схватил сзади за волосы и ударил по ногам.        Земля была относительно мягкой, но восторга мне, а в особенности — моему лицу, это не принесло.        Правую руку вытянули назад и прижали к спине.       — Больно!       — Применишь магию — я сломаю руку сначала ему, затем тебе.        Черт! Черт! Черт!       — Давайте поговорим!       — С князем будешь разговаривать!        Калеба, кажется, вырубили еще в первые минуты возни: звуков борьбы слышно не было, да и лай собак тоже прекратился, — посмотреть же в его сторону я не могла — голова была прижата к земле не в том направлении.        Дальше меня буквально поставили на колени и от души встряхнули.        Я смогла разглядеть, как стражи Фобоса связывают Калеба — снова без сознания.       — У него ребра сломаны. Пожалуйста…        Стражник за спиной раздраженно отмахнулся.       — О себе лучше думай, дорогуша.        Я прикусила губу и склонила голову вниз.        Дальше мне веревкой обмотали руки, предварительно заведенные за спину, после чего грубо взяв за плечи потащили за собой.        Калеба подхватили под мышки двое солдат.       — Куда мы? — спросила я после десяти минут ходьбы.        Хотя какой ходьбы! Нас просто волочили следом.       — В замок.       — Пешком?       — Не болтай с ней, Таск! — одернул один меридианец, похожий на Олдерна, другого, не очень похожего.        Я прикусила внутреннюю сторону щеки и принялась считать.        Они нашли нас через два дня. До замка получается идти плюс-минус столько же.        Отец сойдет с ума, если еще не сошёл.       — Я просто боюсь стать вам обузой в длительной пешей прогулке.       — Ха! — хохотнул один. — А правду говорят: у стражницы воды острый язычок.       — Кто это говорит? — изумилась я напоказ, запрокидывая голову, чтобы получше рассмотреть державшего меня солдата.       — Под ноги смотри, — фыркнул другой, когда я запнулась.       — Да все.       — Нагло врут! — вставила я и слабенько улыбнулась.        Если я сейчас чуть чуть их повеселю, может быть они окажут Калебу медицинскую помощь?        Тому, кто искренне и по доброму улыбается, гораздо сложнее отказать в просьбе…        Особенно если это девчонка в два раза меньше.       — Хватит трепаться со стражницей! — самый злостный солдат, угрожавший сломать руку, вновь подал голос.       — Да! Хватит! Вы лучше меня накормите! И я тогда — честное слово — заткнусь! Рот будет занят!        Оставшиеся три вновь хохотнули.       — Молчи, девочка, целее будешь, — сказал мой держатель и так предостерегающе сжал плечо, что захотелось вскрикнуть. — Я серьезно.        Смешинки пропали, и я подавленно замолчала.        Похоже, переговоры — собственно, как и побег — провалились.

***

       Из разговоров я успела понять, что на поиски послали несколько групп с собаками и мы сейчас шли к месту встречи, где должны были ждать лошади и вояки, за ними присматривавшие.        С одной стороны — хорошо: до замка доберемся за ночь.        С другой — плохо: возвращаться в место, откуда с таким трудом сбегали, контрпродуктивно.        Пришедший в себя Калеб смотрел на меня с такими искрами, что духу упасть возможности просто не находилось.        Разговаривать нам запретили и в случае нарушения запрета пригрозили физической расправой.        Скажу хоть слово я — влетит Калебу.        Наоборот — мне.        За каждую ошибку, каждое лишнее слово, пришлось бы расплачиваться другому, и ни я, ни Калеб не были готовы на это пойти.        Я периодически смотрела под ноги, еще чаще — на Калеба, реже — на солдат.        Они больше не позволяли себе быть обычными людьми… меридианцами и выглядели максимально сурово и беспощадно.        Не пошутить.        Не улыбнуться.        Не заговорить.        Собаки, нас сопровождавшие, не внушали надежды ни на побег, ни на достойное сопротивление.        …Когда мы вышли к дороге и издали увидели других вояк, запели птицы. Это не было песней как таковой — больше напоминало свист с определенной тональностью и звучанием.        Стражники замерли.        Калеб дернулся, осмотрел лес, насколько это было возможно в его положении, и затих.        Будто бы к чему-то приготовился.       — Это что, курук поет? — спросил растерянно один. — Разве он водится в такой местности?        Стражник, грозивший переломать нам руки, был еще и лидером группы, поэтому приказным ноткам в его следующей фразе я не удивилась:       — К лошадям! Быстро!        Мы с Калебом уже преимущественно шли сами, поэтому, когда я вновь почувствовала на себе чужие руки, я… испугалась.        Меня буквально поволокли вперед, сжимая предплечье.        Пение смолкло — и откуда ни возьмись из-за деревьев выскочило трое мужчин повстанческой наружности.        Все завертелось. Зеленый, желтый и черный смешались в быстрые проблески…        Момент — и стражник буквально закидывает меня на коня.        Живот обожгло болью от удара о твердое седло, и я на короткое мгновение потеряла зрение.        Точно искры полетели!        А, нет, кажется, это были слезы от резкого и неожиданного удара…        Другой стражник почти сразу же пришпорил коня. Его рука держала меня за футболку, буквально вжимая в холку, чтобы я не рухнула вниз…        Я занималась одно время верховой ездой, но не в таком же положении!        Каждая кочка заставляла покрепче сжимать зубы: открывать рот было в моем положении противопоказано. Зубы еще раскрошу…        Какого черта они вечно делают мне больно?!        …Связанные руки за спиной.        Ноги болтаются с одной стороны, головой периодически бьюсь о бок несущейся как не в себя лошади (или коня — как-то не было времени обратить внимание).        Я зажмурила глаза из-за пыли и гальки, бивших из-под копыт.        Рука солдата держала то за футболку, периодически поправляя, чтобы я не свалилась, то за связанные за спиной руки, выворачивая их под немыслимым углом.        А еще он что-то кричал, а может, и говорил: сложно расслышать, когда копыто вот буквально под твоей щекой.       — Ебаный Карх!!!        Резкая остановка.        Голова взлетает, а потом резко ударяется о колено стражника.        …А дальше я потеряла сознание. ***       — Спасибо, что не яма.        Достаточно светлая комната радости не добавляла.        Я видела в отражении окна свою немытую мордашку, спутанные грязные волосы, порванную футболку, смачный синяк на пол-лица — все это смущало и нервировало.        Седрик напротив пожал плечами.       — Пожалуйста.        В длинном темно-зеленом балахоне он выглядел актером на сцене театра…        Вот только Меридиан не театр, я — не зрительница, а Седрик не актер.        Вообще, конечно, контраст был разительный. Такой красивый и богато одетый он. И такая стремная, драная и грязная я.        Я выдохнула и опустила голову на стол.       — Что с Калебом?        Седрик недоверчиво вскинулся.       — Разве не я здесь задаю вопросы?        Ты.        Уже целый час спрашиваешь одно и то же.        Не напои меня местным хрен-пойми-что-за-зельем, я бы, наверное, валялась пластом, скуля от боли в самом темном углу комнаты.        Живот и ребра были такого красивого сине-фиолетового цвета — почти как у Калеба.        «Почти», если что, не в лучшую сторону.        У Калеба было еще по-божески.        Не накачай меня болеутоляющим — вероятно, уже давно бы отдала душу Кондракару.        Или куда здесь попадают после смерти?..       — Мы были за мир, в который раз уже говорю. Я понятия не имею, откуда взрыв, — пожала плечами и нервно подула на упавший на нос локон. — У Князя что, во врагах только стражницы да повстанцы? Поищите среди дворян, я слышала, они от местной власти тоже не в восторге. Может, кто из них чего подкинул.       — Тоже? — хмыкнул Седрик, неприятно улыбаясь. — Чем же вам не угодил Князь Фобос?       — Лично мне он сломал запястье, — подняла я вверх одну из рук, демонстрируя обломанные ногти с грязью под ними — и, конечно же, цепь кандалов.        Веса в ней было будто бы килограмм двадцать.        Когда отсюда слиняю, нужно будет сдать в металлоприемку, хоть какая-то компенсация…        Если слиняю.       — Я про стражниц и Кондракар.       — Ну, во-первых, меня кинули в яму без суда и следствия, во-вторых — из-за охотника пострадала подруга, в-третьих — Элион, в-четвертых, ты покалечил Калеба в нашу первую встречу, в-пятых — вы вообще все здесь злые! — последнее предложение я закончила повышением голоса и шкодливой улыбкой.        Седрик спокойно откинулся на стуле; взгляд его не обещал мне пыток или сладких плюшек.        Абсолютное и глухое равнодушие.        Мои шутки его совсем не трогали.        Улыбки не располагали к себе.        Вся клоунада, которую я так любила использовать во время дичайшего стресса, ничего мне не давала.        Даже синяки, что просвечивали через дырки в футболке, не вызывали в его серо-зеленых глазах жалости.       — Я зайду позже. Элиас покажет тебе город.        Мужчина с темными длинными волосами, чья одежда напоминала скорее барда, нежели аристократа или военного, быстро кивнул.        Все это время он стоял в углу комнаты, не отсвечивая и не вступая в беседу. Слушал. Молчал. Делал выводы.       — Что значит — город? И что с Калебом?        Седрик покачал головой, давая понять мне, что отвечать не собирается. Он поднял руку, дотронулся пальцем до чего то невидимого.        Секунду спустя реальность пошла круговой рябью, будто в воду кинули камень, и перед ним появился портал. Я узнала внутреннее убранство замка Фобоса.        Какого?!        Тело само дернулось в том направлении, но кандалы были пристегнуты не только к моим запястьям, но и ко столу.        Цепь натянулась.        Седрик напоследок кинул на меня уставший взгляд и исчез в портале.       — Что все это значит? — растерянность в голосе скрыть не получилось.       — Сейчас поймешь. Или не поймешь, — мужчина пожал плечами, расстегивая кандалы.        Я тут же принялась лихорадочно растирать запястья.        Так легко? Серьезно?       — Почему я не могу пользоваться магией? Где мы вообще находимся?        Он усмехнулся. Задумчиво глянул в окно, подбирая слова.       — Меня зовут Элиас Ван Даль, и ты в моей картине.        Чего?        Еще раз…       — Картине?        Он прошел через всю комнату, каждым шагом удивительным образом попадая в такт моего сердцебиения.       — Сюда князь Фобос ссылает заключенных, которых в силу определенных обстоятельств нельзя отправить в темницу, на рудники или же плаху.        Он распахнул дверь и кивком указал на окно.       — А я здесь — главный надзиратель.