Эдельвейс

Его швырнули на грязный бетонный пол, выплюнув напоследок: — Отдохни пока, крысёныш. Завтра начинается новая жизнь. Дверь захлопнулась с отвратительным скрежетом, и Леви оказался в темноте. За всю жизнь Леви не переживал столько унижения, как за последние несколько часов. Холодные облицованные кафелем стены, ледяной душ Шарко, когда от холода и шока даже не успеваешь вдохнуть, а вода безжалостно бьет в поломанные рёбра. Мерно гудящая машинка, вместе с волосами снимающая последние остатки достоинства, и, наконец, какой-то белый химический порошок, пахнущий хлоркой, от которого горела кожа и чесались глаза. Теперь это был его удел. Быть голым, дрожащим от холода и слабости — удел быть жалким. Леви провёл рукой по тюремной робе, которую ему выдали: «Цвета земли… — подумал он, получая форму из рук наци, — …земли, в которую я вас закопаю» Леви казалось, что от него ничего не осталось, кроме изуродованной, выпотрошенной оболочки, готовой скулить от боли и отчаянья. Он прислушивался к себе и своим ощущениям, пытаясь понять, как жить с этим дальше. И вдруг он почувствовал, как в глубине сознания сверкнула сталь, а по телу прошел электрический ток, наполняя его теплом до самых кончиков пальцев. Холод и боль ушли на второй план, они все ещё были где-то рядом, молчаливые, затаившиеся, готовые запустить в него свои когти в любой момент, но он становился прежним… Ушёл страх, ушла одержимость, мысли стали проясняться. Его интуиция. Его путеводная звезда говорила: «Еще не все потеряно. У тебя есть силы бороться». Темнота была такой плотной, что даже привыкшие глаза не могли рассмотреть ни зги. На ощупь он прошёл вдоль стен, чтобы убедиться, что камера его не более двух квадратов. Настоящий каменный гроб. Леви оценил собственные повреждения: два ребра точно были сломаны, скулу саднило, но зато все зубы были на месте. Однако тупая боль внизу живота была хуже всего — к ней примешивалось острое чувство стыда и собственного бессилия. Леви присел, облокотившись о стену и начал рассуждать про себя: «Я не видел Кенни уже шесть лет. Я даже не смогу вспомнить его лица, помню только, что широченный был и здоровый, как лось. А потом он просто взял и пропал. Но люди в гетто пропадали каждый день. Пошептались, конечно, но удивлён не был никто, тем более все знали, что Кенни правила не писаны». Леви прекрасно помнил, что ни капли не удивился, когда к нему потянулись все поставщики и заказчики Кенни, признавая нового лидера… «Просил ли я об этом? Боролся ли по-настоящему?» — Леви знал ответ. Он принимал как должное то, что другие отвоевывали годами, то, за что другие проливали кровь. Он просто плыл по течению, уверенный в своем превосходстве и безнаказанности. И вот теперь он оказался здесь. В бессильной ярости Леви ударил стену кулаком, сбивая костяшки: «Черт! Если бы я знал, что происходит! Я даже не пытался выбраться, не пытался бороться, по-настоящему бороться!» Мечтой о свободе было заражено все гетто. И Леви не являлся исключением. Это было так хорошо, так приятно слушать все эти сказки про мир, в котором не существует границ, мир, в котором нет полицаев, а еды и работы было вдоволь. Но что он знал об этом мире? Ничего. Ему было просто слишком душно, слишком грязно, слишком бесцветно в этой жизни в гетто, и не раздумывая он променял бы ее на любую другую. На любую. Вот и променял. Теперь его жизнь — пропахшие плесенью подвалы, бесконечные побои и пытки и… Леви передернуло от воспоминаний о мерзком молодом наци, стискивающим его бедра. «А если сопротивление все-таки существует? А если наци сказали правду, и Кенни действительно один из их лидеров? И почему он ничего не рассказал об этом мне?» Больше всего Леви бесило осознание того, что он попал в жернова, даже не зная правил игры. После разговора со Смитом у него появился крошечный пазл, который должен был дать представление о всей картине. Это был многолетний план, Кенни готовил мальчишку. Вот только к чему? Леви часто задавался вопросом, почему Кенни забрал его из борделя, и первые несколько лет настороженно ждал подвоха. Ведь если бы не случайное спасение, следующей остановкой для Леви была бы бордельная койка и потные лапы какого-нибудь извращенца. Кенни не был к нему особенно добр: он был щедр на тычки, затрещины и крепкое словцо, но с ним Леви всегда был сыт, имел крышу над головой и какую-никакую репутацию. Никто не связывался с «щенком Аккермана». И его это вполне устраивало. Кенни не был похож на благодетеля, помогающего бедным сироткам, а для Леви до конца оставались загадкой мотивы этого человека, вытащившего его когда-то из самой клоаки. Неужели Смит сказал правду и это был зов крови, а Кенни действительно приходится ему родней? Он оказался здесь не случайно. Лобов, хладнокровное убийство Фарлана и Изабель, Эрвин Смит — все они были пешками в чьей-то большой игре. Вот только кто пишет в ней правила? Нацисты или то самое сопротивление, о котором Леви почти ничего не известно? Леви был зол на Кенни, но больше всего на самого себя. Потратить впустую столько лет, быть так близко к правде и игнорировать ее? Он скрипнул зубами — холодная ярость поднималась со дна измученной души. Он выживет во что бы то ни стало. Выживет и отомстит. И впредь никогда не будет таким глупцом, никогда больше он не будет марионеткой в чьих-то руках. В темноте и тишине камеры терялось ощущение времени и пространства. Сколько он уже тут? Час? Два? Ночь? Леви не хотелось ни есть, ни спать, он словно завис в вакууме наедине со своими мыслями. И потому скрежет замка прозвучал громче взрыва, а тусклый свет из приоткрытой двери ворвался ослепительной молнией: — Ну что, крысеныш, готов познакомиться с новыми друзьями? — на пороге стоял Райнер, поигрывая в руках гибкой дубинкой. — Встать! Леви отшатнулся к стене. Только бы не опять. Он понимал, что если этому больному ублюдку вновь захочется повторить экзекуцию, то он все равно ничего не сможет сделать: он слишком ослаб от побоев, голода и жажды, да и темнота дезориентировала так, что он даже не мог оценить точное расстояние до соперника. Но на этот раз Райнер не делал попыток приблизиться: — На выход! — рявкнул он, напоследок смачно ущипнув Леви за задницу и жарко прошептал в самое ухо. — Говорят, высшему офицерскому составу позволяют использовать заключенных в качестве личной обслуги. Кажется, у меня появился еще один стимул требовать повышения. Леви бросил на него равнодушный взгляд и шагнул из камеры. Почти свобода: никаких мешков на голову, никаких кандалов, наручников, цепей и веревок. Лишь резиновая дубинка наци, упирающаяся в бок: — Попробуешь дернуться, сам знаешь что будет, — прошипел Райнер, с оттяжкой впечатывая дубинку чуть ниже поясницы, — усек? Леви даже не шелохнулся. Теперь боли для него не существовало вовсе. Он закрыл, запечатал ее на тысячи замков. Выживание стало главной и единственной целью. Но он запомнит. Запомнит каждый тычок, каждый удар и неосторожно брошенное слово. Он не успокоится, пока лично не выдавит этой мрази его желтые безжизненные глаза и не заставит захлебнуться в собственной крови. Шли молча. Леви старался запомнить хитросплетения коридоров, по которым его вели. Искуственный свет ламп, щербатые бетонные стены, абсолютная стерильность — ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. И потому, когда распахнулась дверь, ведущая на улицу сквозь узкий коридор, увитый рабицей, у Леви перехватило дыхание. От свежего морозного запаха поздней осени, от ветра бьющего по щекам наотмашь, от утреннего неба, нависшего тяжелыми низкими тучами. Даже сквозь эту клетку оно казалось прекрасным. — Чего завис? — наци грубо толкнул его в спину. Леви сглотнул, повторяя про себя обещание выжить и отомстить, и ускорил шаг. Следующая дверь оказалась последней. Они стояли на пороге атриума — сплошные решетки и винтовые лестницы, соединяющие между собой эти дантовские круги ада. Выбрав нужную дверь и недолго повозившись с ключами, наци открыл ее и втолкнул Леви: — Добро пожаловать домой! — гоготнул Райнер в своей манере. — побудки еще не было, так что друзьями будешь обзаводиться с утра. Твоя койка тут. Удачи! Решетка за ним захлопнулась. Гулкие шаги растворились в темноте, оставив Леви один на один с новой реальностью.