Эдельвейс

В вязком утреннем полумраке Леви пытался разглядеть сокамерников: все эти серые кули, храпящие, пропахшие прогорклым потом и кислятиной, были людьми. Людьми со своими историями, со своим прошлым и главное, со своим положением здесь, в этом крошечном, огороженным решетками мирке. И сейчас, самым важным для Леви, было понять расстановку сил. Занять правильную позицию и не допустить промаха. Он знал, что у него будет только один шанс. Омерзительно звонкий, бьющий по нервам звук, заставил Леви вздрогнуть. Серые тюки зашевелились, изрыгая проклятия в адрес полицаев, рейха и самого Яхве. Торопливо заправлялись постели, прятался компромат и арестанты выстраивались вдоль своих шконок. Девять пар изучающих глаз вцепилась в Леви, а он, стараясь не привлекать к себе внимания, делал как и все — поправил идеально ровную постель, потому что так и не сомкнул глаз, и встал в изголовье, выдерживая расстояние до ближайшего сокамерника. Леви исподлобья рассматривал своих соседей: крупный и коренастый мужик с мясистым носом и огромными ладонями-кувалдами очевидно был тут за главного. С его кровати, стоящей прямо напротив двери, открывался вид на всю камеру. Соседи с боковых коек были явно в его банде: длинный, жилистый, с тяжелым взглядом тухлой рыбины и жирный коротышка с короткими, похожими на сардельки, пальцами, блестящей лысиной и бегающими глазками. А вот соседи напротив Леви были занятными — два тощих мальчугана, каждому на вид не больше пятнадцати; один был похож на перепуганного воробья и сверкал зелёными глазищами из-под спутанной челки, другой — тоненький и хрупкий, с длинными светлыми волосами и такими нежными чертами лица, что походил на смазливую девчонку. «Такие юные, нелегко им, наверное, тут приходится» — подумал Леви, уже почувствовавший на себе местные порядки. В самом углу, с горделивой военной выправкой стоял пожилой мужчина, чьё лицо было испещрено мелкими морщинами и сеткой лопнувших капилляров. Перехватив взгляд Леви, изучающего мальчишек, мужчина злобно зыркнул, давая понять, что они под его защитой. Тех кто стоял слева, Леви не разглядел, предпочитая откровенно не пялиться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Решетка камеры автоматически отъехала в сторону. На пороге стоял Бертольд. Леви казалось, что в отличие от Райнера тот не был конченным садистом, из-за скорбной складки над верхней губой даже возникала иллюзия, что он о чём-то сожалеет. Но ощущение это было обманчивым, он был нацистом и точка. — В шеренгу и на завтрак. У вас минута! Арестанты торопливо выстроились у выхода. Первое, на что обратил внимание Леви — все происходило в полной тишине, было слышно лишь тихое сопение толстяка. Их повели вниз по лестнице. Пять этажей и четыре камеры, расположенные полукругом на каждом. Если в остальных столько же людей, сколько и в камере Леви, с десяток, то всего… двести арестантов? Не так уж и много. Но вспоминая хитросплетение коридоров, слишком долгие марш-броски до допросных и карцера, Леви мог хоть немного оценить масштаб этого здания. Он слышал про трудовые лагеря — по сути, те же гетто, только куда более режимные, где люди жили в огромных бараках и выполняли тяжелую физическую работу на предприятиях вроде каменоломен, заводов и лесопилок. Даже внутри самого гетто была своя “каталажка”, как ее называли местные, но там оказывались в основном забулдыги, хулиганы и местная шпана. Надолго никто не задерживался. Проспаться, получить пару месяцев исправительных работ, или… исчезнуть. Грузовики, которые заезжали в гетто за арестантами раз в несколько месяцев, наводили ужас на всех — их брезентовые кузовы были похожи на пасти чудовищных монстров, пожирающих людей. Однако место, в котором оказался Леви, было совсем иного рода. Его соседи не выглядели изнуренными работой или голодом. А слишком высокая консперативность — все эти мешки на голову, слепящие лампы, отсутствие окон, лабиринты коридоров и прочее, наводило на мысли, что это была не просто тюрьма. “Никогда не демонстрируй противнику своих слабых мест, иначе первый же удар ты получишь именно туда” — Леви хорошо помнил бесценный урок Кенни. Сейчас его слабостью было незнание: он не понимал, где и зачем оказался. Леви разрывало от вопросов. Но он твердо решил, что лучше откусит себе язык, чем заговорит первым хоть с кем-нибудь. В столовой было оживленно: арестанты, выстроившись вдоль узкой линии раздачи, получали утренний паёк и занимали места за столами; тихо приветствав друг друга, переговаривались и то и дело озирались на охранников. Очередь Леви была все ближе, а он судорожно соображал к какой группе ему стоит примкнуть за обедом. Кучка психопатов и насильников, маргиналы-авантюристы, явно-политическая интеллигенция, похоже и есть то самое сопротивление. Ну уж нет. Леви выбрал стол за которым сидели матёрые мужики, по виду такие же, что ворочали делами в Шине — вроде наркоты и проституток. Соседи окинули его тяжелым взглядом, но ничего не сказали, в то время как абсолютно все, включая охранников уставились на Леви. Подсесть к низвергнутому городскому барону мог только сумасшедший. Интуиция не обманула Леви — он выбрал криминальный синдикат. Когда-то Магнус был большим человеком в Городе, и что важно — чистокровным немцем, не шёл против партии и спокойно зарабатывал деньги. У него была лишь одна слабость — сестра, которую он очень любил, и отказался подкладывать под высокопоставленного чинушу. И вот он здесь. Убить его не могут, потому что никак не могут добраться до его деньжат. Зато превратить жизнь в ад — вполне. — Эй, коротышка, у тебя нос не дорос с герром Майером за одним столом жрать! Леви повернулся на голос, перед ним маячил лысый, долговязый парнишка, на голову выше него. — Я сам решу, где мне сидеть. — О, вот уж нет, — с этими словами мелкий ублюдок, выбил поднос из рук Леви, вязкие брызги утренней каши оседали на робе и растекались неаппетитной лужей по полу. Секундное замешательство, короткая подсечка и сопляк уже стоит на коленях, уткнувшись разбитым носом в пол, а над ним нависает Леви, вжимая его коленом в остатки завтрака: — Я же сказал, я сам решу, где мне сидеть. А теперь будь так добр, подойди к господину офицеру, попроси швабру и убери за собой. — Я тебе это ещё припомню, — со злобой отозвался мальчишка, утирая кровавые сопли. — Очень на это рассчитываю, — спокойно ответил Леви, принимая швабру из рук Бертольда и передавая ее пацану. Все происходило в полной тишине. Никто из охранников или арестантов не рискнул ввязаться в эту мелкую потасовку. Униженный парнишка вернулся к своей поникшей группке, таких же тощих и нескладных малолеток, один из которых мерзко хихикнул: — Я ж тебе говорил не связываться, дубина, это ж, блять, щенок аккермановский. Я про него слышал от ребят из гетто Шина. По столовой пронесся шепоток, но Леви не повел и бровью; игнорируя любопытные взгляды, он спокойно вернулся на свое место, дожидаясь окончания завтрака. Смело и прямо смотрел он в глаза Магнуса, который внимательно его изучал: — Эй, Амос, отдай парнишке паек. По всему видно, только из карцера. Хмурый мужик, справа от Леви на секунду завис с уже занесенной над тарелкой ложкой, но тот оборвал его: — Я не принимаю подачек. Ни от кого. В глазах Магнуса мелькнул интерес. Он поднялся со своего места и вернулся с кружкой, в которой плескалась мутная желтая водичка, отдаленно напоминающая чайный напиток, и поставил рядом с Леви: — Это не подачка, а жест доброй воли. Тебе все же не помешает выпить горячего. И мне понравилось, как ты поставил того сопляка на место. Леви принял чай из рук герра Майера, поблагодарив его коротким кивком. И хотя желудок сводило от голода, он ни капли не жалел, что все обернулось именно так. Первую провокацию он выдержал. — Так ты действительно Аккерман? — Не Кенни. — Я знаю, — хохотнул немец, — я очень хорошо знаю Кенни, у нас с ним было много дел. И ты совершенно очевидно не он. Ты, тот малец, которого он оставил вести дела в гетто. — Ничего он мне не оставлял. Он просто исчез. Я даже не знаю, жив ли он вообще. Леви осознанно пошел на провокацию, он понимал, что их сейчас слышат все: охранники, арестанты и, возможно, кто-то ещё… — Надеюсь, что жив и здравствует, иначе все это не имеет смысла, — Магнус обвел руками комнату. — Завтрак окончен! — выкрикнул Бертольд. Заключённые медленно поднимались со своих мест и, унеся подносы на кухню, выстраивались в шеренги, чтобы вернуться по камерам: — Будь осторожен, — напоследок сказал ему герр Майер. Ясности не прибавилось, разве только обнаружилось то, что Кенни был широко известен за пределами гетто, а большинство действительно считали Леви его преемником. Но… какого черта? В камере было по-прежнему сыро, пахло мочой и немытым телом. Решётка захлопнулась, оставив узников в мрачном молчании. Арестанты разбрелись по своим койкам, и только один, с мясистым лицом, которого Леви принял за главного, задержался рядом: — Не понял, куда попал? Это тебе не курорт и даже не трудовой лагерь. И мне плевать, каким крутым ты был в своём гетто, здесь другие порядки. Так что сиди и не высовывайся. Леви окинул его равнодушным взглядом и, стянув с себя робу, принялся застирывать ее в тюремном ржавом умывальнике. Нужно было смыть остатки утренней каши, которой запачкалась одежда. Атмосфера в камере не располагала к задушевным беседам, угрюмое молчание, злобные взгляды, лишь два подростка держались друг дружки, тихо переговариваясь: — Как ты думаешь, долго мы тут ещё пробудем? — Не знаю, но не знаю никого, кто продержался бы тут больше месяца. Мы тут всего неделю, и сколько людей сменилось за это время? — Но куда их всех? — А сам как думаешь? Кого в трудовые лагеря, а кого просто… И словно в подтверждение их слов лязгнула решётка, на пороге возник Райнер со своей фирменной ухмылкой: — Брамс, Циммерман, Цвейг — на выход, — рявкнул он. Те самые утренние соседи, которых Леви толком не успел рассмотреть, безропотно поднялись и выстроились около двери. Леви видел как судорога ужаса исказила лицо одного из них, у другого мелко подергивались руки, и он все цеплялся ими одна за другую, пытаясь унять дрожь. Лишь последний оставался бесстрастным: глядя прямо перед собой, он твёрдым шагом покинул камеру. К вечеру вернулся только один. Сложно было назвать это возвращением. Наци просто приволокли стонущий куль, едва похожий на человека. Идти он не мог, вместо пяток зияли куски обожженного мяса, а тюремная роба насквозь пропиталась потом и кровью. Райнер грубо швырнул беднягу на шконку, оттер пот со лба и вышел, не говоря ни слова. Щербатый старик первым подорвался со своего места: — Цвейг, что они?.. Ай, Эрен, Армин, срочно тащите аптечку. Парнишки подскочили как испуганные воробушки и принялись распарывать матрас, в котором нашелся антисептик и какие-то таблетки. — А ты так и будешь стоять и смотреть? — обратился он уже к Леви. Леви спокойно поднялся со своей кровати, медленно налил воды и вернулся к старику, протягивая стакан: — Он все равно не дотянет и до утра. Цвейг и правда выглядел ужасно, шепча разбитыми губами: — Пиксис, клянусь, я ничего им не сказал, ни про врача, ни про мальчишку, ни про Аккермана, клянусь… — Но почему его не отправили в медблок? — тихо отозвался Армин, прижимаясь к старику. — Потому что он им больше не нужен, вот почему, — грубо оборвал толстяк из своего угла и шумно сглотнул, — а сюда его притащили в назидание нам. Свет в камере резко погас. Лишь из атриума доносилось неясное свечение, помогающее разглядеть силуэты во мраке. — Это отбой, мальчики, расходитесь по кроватям, а я еще немного побуду тут, — скомандовал старик. Леви облачился в еще влажную робу и присел на не расправленную кровать. Он всегда чертовски мало спал, но сейчас, после побоев, допросов, эмоциональных потрясений, без нормального отдыха, он чувствовал, как сильно нужна была ему перезарядка. Облокотившись о стену он начал проваливаться в тяжелый, тягучий сон, сулящий одни лишь кошмары… Ему снилась улыбающаяся рожа Райнера, и этот отвратительный щелчок латекса за спиной, и тонкий голосок умоляюще попискивывающий: «Нет, пожалуйста, не надо, пожалуйста…» Стоп. Он не молил это зверье о пощаде. Леви открыл глаза и увидел какую-то возню в углу камеры, а потом человека, бросающегося в самую гущу. Он узнал старика по голосу, кричащему: — Убери от него руки, ублюдок! Они же еще совсем дети. Бугай с мясистым лицом как-то лениво развернулся, схватил нападающего за загривок и шарахнул о стену так, что тот свалился без сознания: — Ну уж нет, Пиксис, не в этот раз. Может быть я завтра окажусь на месте Цвейга. Хочу повеселиться напоследок. И Леви вновь услышал задушенные вопли, отвратительные хлюпающие звуки. Эрен, прижатый огромной тушей толстяка, отбивался отчаянно, молотил кулаками, рвал зубами и, кажется, куда больше переживал за друга, чем за себя: — Скоты, вы мерзкие скоты! Оставьте его в покое! Армин же был похож на поломанную куклу, вцепившись зубами в запястье, он лишь тихонько поскуливал под напором насильника, того самого угрюмого мужика со взглядом тухлой рыбины, пока остальные занимались Эреном. Леви почувствовал как волосы на загривке становятся дыбом, а по телу разливается знакомое тепло. Он вспомнил как любил это состояние берсерка, предвкушение драки, крови и настоящей бойни. Дни и ночи, проведенные тут, в застенках гестапо, почти стерли настоящего Леви Аккермана. И вот теперь он чувствовал, что внутри просыпается звериная сущность, которую он так любил. Тихо, как кошка, подойти сзади, почти нежно обхватить подбородок. Хруст шейных позвонков и громила с непонимающим взглядом оседает на пол, а запуганный мальчишка в ужасе пытается отползти в сторону: — Да как ты… Его замечает главарь, и отвлекшись от Эрена, прет напролом. Но Леви быстрее, ловче, и точно знает, куда бить. Удар в кадык, а потом уже не обязательный, но размашистый — в лицо, и Леви почти в экстазе, когда чувствует как под его кулаком крошатся зубы и лопается губа. Увернуться от хука слева, отскочить, спружиниться и повалить противника, прицельно впечатывая его виском в острый угол кровати. Два есть. Толстяк забился в самый дальний угол, трясется от ужаса и кажется… обмочился: — Пожалуйста, пожалуйста не надо…. — А разве не об этом тебя просили эти ребята пару минут назад? Не переживай, возможно, наци приготовили бы для тебя что-нибудь похуже, — говорит Леви и коротким и резким движением сворачивает толстяку шею. Он стоит посреди камеры, под взглядом двух напуганных донельзя подростков и чувствует невероятное облегчение. Это похоже на наркотик. На чистый кайф. Нет, не убийство само по себе. А право на убийство. Право защищаться и право защищать. Быть на равных и оказаться сильнее. И выжить. — Помогите старику и уберите тут все, — спокойно говорит Леви, бросая взгляд на соседнюю койку: Цвейг все-таки умер.