Эдельвейс

Леви прислушивался к звуку льющейся воды и никак не мог отогнать от себя образ обнаженного коменданта. Он представлял как горячие струи воды медленно стекают по голой груди, собираются в дорожки и спускаются ниже к… Леви тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение. Да что с ним такое? Это все те наркотики, которыми его накачивали несколько суток, убеждал он себя. Секс никогда особенно не интересовал Леви. Точнее, вообще не интересовал. Он даже не приравнивал его к низшим физиологическим потребностям, вроде еды и сна. Без них обойтись было трудно, без секса — вполне. Детство, проведенное в борделе, исковеркало его представление о женщинах и сексе в целом. Он помнил свое первое убийство, и как Кенни, щурясь, как сытый кот, захохотал: — Щенок стал мужчиной. Тебе надо бабу. К чести Кенни, тот не потащил Леви в бордель, а привел к нему девчонку: тощую, рыжеватую, с огромными карими глазищами, чуть старше самого Леви. Но ничего не получилось. Хоть девушка была и нежна, и уверена, и совсем не похожа на тех девиц из борделя, которых помнил Леви. — Может быть я тебе не нравлюсь? Или девушки вообще? — тихо спросила она. — Да нет, мне просто никто не нравится, — мрачно ответил Леви и, помявшись, попросил: — Ты не могла бы… ну… не говорить Кенни, что ничего не было? Девушка улыбнулась: — Разумеется. Не переживай, я еще пущу слух по гетто какой ты офигенный любовник. Она сдержала свое слово. И за Леви закрепилась странная репутация — никто не видел как он посещал девиц, но каждая почему-то врала, что Леви с ней был и оставил неизгладимое впечатление. Потом исчез Кенни, появились Изабель и Фарлан и врать уже не было смысла, но для гетто он по-прежнему оставался одним из самых желанных и самых недоступных мужчин. Насилие пережитое тут, в тюрьме, не имело для Леви сексуального подтекста, это была просто демонстрация власти и грубой силы. Кроме последнего раза, когда накаченное стимуляторами тело переставало ему принадлежать: выгибалось дугой в руках мучителей, жадно подставлялось под их ласки, умоляя о большем. Воспоминания об этом отдавались тупой болью в груди, заставляя Леви мучиться удушливым чувством стыда и вины. Он моргнул, отгоняя воспоминания и возвращаясь в реальность. Тонкая полоска света из-под двери комендантских покоев говорила о том, что Смит еще не спит. Леви окинул взглядом комнату: определенно, владелец жилья не страдал педантизмом в отличие от Леви — вещи, разбросанные там и тут, немытые кружки, книги, в беспорядке лежащие на софе и журнальном столике. Он с интересом разглядывал их: Макиавелли, Карл Маркс, немецкие философы, среди который был Ницше. Леви усмехнулся — кто бы сомневался. Тут его внимание привлекла толстая книга в грубом кожаном переплете без всяких опознавательных знаков, и, открыв ее, Леви ахнул — пятикнижие? Тут, в покоях нацистского офицера? Эта книга была запрещена даже в гетто. Прежде ему лишь однажды удавалось держать ее в руках, и это была одна из самых опасных и самых выгодных сделок в его жизни. Да кто же ты такой, Эрвин Смит, черт тебя подери? Леви знал, что не сомкнет глаз, поэтому решил приступать к своим обязанностям немедля. Он помыл посуду, вытер пыль, расставил книги по шкафам, собрал разбросанные вещи, открыл окно, чтобы впустить в комнату свежий утренний воздух. Ровно в шесть на пороге появился комендант в легких тренировочных брюках и майке. Было чертовски непривычно видеть его без формы, и вообще он казался совершенно другим. Он окинул взглядом труды Леви и даже, кажется, слегка улыбнулся: — Откуда такое рвение? Вам не спалось? Леви мотнул головой и как-то чересчур предупредительно спросил: — Сварить кофе? — Нет, сначала тренировка. И кстати, почему на вас эта убогая роба? Я же просил, чтобы ее в моем доме не было. — Я бы хотел сначала принять душ, герр Смит. — А, да, конечно, — рассеянно ответил комендант, — увидимся через час. Леви осторожно открыл дверь, странная комната, больше похожая на большую гардеробную, направо душ, налево дверь в спальню. Решив, что еще не время для разведки, Леви включил воду и с наслаждением подставил тело под горячие струи, смывая всю грязь и ужасы последних дней. Настоящий шампунь — даже в гетто он был редкостью, пах мятой и апельсином. Леви готов был застонать от удовольствия, так он соскучился по ощущению свежести и чистоты. Вытираясь насухо он замер перед запотевшим зеркалом, осторожно провел по нему рукой, смахивая капельки, и в ужасе отшатнулся. Он совсем не узнавал себя. Из зеркала на него смотрел какой-то лысый, худой подросток с болезненно-желтоватой кожей, и без того острые скулы выдавались еще больше, но страшнее всего был взгляд — пустой, потухший. Бессильная злоба затопила Леви — что они со мной сделали? Я должен вернуть себя прежнего, должен отомстить. Он услышал как скрипнула дверь — вернулся Смит. Леви повесил для него свежие полотенца, а свою тюремную робу выкинул в мусорку без всяких колебаний и отправился на кухню. Крепкий чай для себя, крепкий кофе для коменданта. Смит вернулся из душа, вытирая ещё мокрые волосы и Леви уловил себя на том, что теперь они пахнут одинаково — мятой и апельсином, и от этой мысли стало не по себе. — Вы едите домашнюю еду, герр Смит? Я могу готовить, — в услужливой фразе крылся тайный смысл, Леви знал, что если будет есть с комендантского стола, то быстрее откормит того костлявого упыря, которого видел в зеркале. — Да, пожалуй, так будет удобнее. Я распоряжусь, чтобы вам доставили провиант, — отвечает он рассеянно, допивает кофе и уходит переодеваться. Эрвин возвращается одетый по форме, которая странным образом меняет его, превращая в привычного для Леви нациста, которого хочется ненавидеть. — Вещи для прачечной можете оставить на веранде, туда же принесут провиант. Я надеюсь на вашу благоразумность, герр Аккерман. Первое что сделал Леви, оставшись один — заварил себе ещё одну кружку горячего чая. Надо было все обдумать. Запретов передвигаться по дому не было, а это означало, что он мог хорошенько осмотреться. В уже знакомой гардеробной ничего интересного: накрахмаленные рубашки, брюки, парадный мундир, усыпанный наградами. Леви передернуло — ещё одно подтверждение тому, что у коменданта руки по локоть в крови. В спальне кровать со смятым, несвежим бельем, еще один платяной шкаф и неприметная дверь. Кабинет Смита. У Леви перехватило дыхание когда он увидел доску на одной из стен кабинета, с фотографиями таких знакомых ему людей, опутанных красными нитями связей. В самом центре фото Кенни, Леви действительно почти забыл как он выглядел, но этот орлиный нос и тонкие, сжатые в упрямую нитку губы он узнал бы из тысячи. Он нашёл там и своё фото, обведённое красным маркером, со стрелками и неясными подписями вокруг. Но внимание привлекла фотография девушки, кроме Леви, только ее с Кенни связывала толстая красная полоса: Микаса Аккерман. Совсем молоденькая, едва старше мальчишек из его камеры, острые, совсем как у Леви, скулы и упрямый взгляд чуть раскосых глаз. Теряясь в догадках кто это может быть он разглядывал другие фото Иса, Ханнес… там были и те, кого он видел впервые. Он ещё раз оглядел кабинет: стол, заваленный бумагами, переполненная окурками пепельница и железный сейф, хранящий самые главные тайны. Леви почувствовал, как похолодели руки, а сердце забилось медленно и гулко. Он не получил бы репутации криминального гения, если бы не умел справляться с такими замками, приник ухом к сейфу, два поворота направо, один налево, Леви задержал дыхание, раздался заветный щелчок и тяжелая дверь поддалась. Внутри были папки с досье, он пробежался глазами: несколько знакомых фамилий, но как и ожидалось, папка с фамилией Аккерман была самой увесистой. Усевшись прямо на пол, он принялся перелистывать страницы одна за другой. Леви чувствовал, что его затрясло от открывшейся правды. Кенни и правда был его дядей, к делу было подшито полное генеалогическое древо Аккерманов, оказалось, что до войны его прадед владел рудниками и был одним из богатейших людей в стране. Нацисты отняли у него все. Тут были все дела, которые проворачивались в гетто под чутким руководством Кенни, а потом уже и Леви. Но с исчезновением Кенни факты стали редеть — короткие выписки о том, где его видели в последний раз, отчёты об устроенных диверсиях, списки погибших нацистов. Кроме четкого и весьма правдивого портрета, а также описания всех полулегальных дел, которыми Леви занимался в гетто, о себе он нашел лишь короткое “готовится к особой миссии”. В окне мелькнул силуэт и Леви в панике вернул досье на место, и пулей вылетел в гостиную. На веранде стоял тот же самый угрюмый охранник, который вечером провожал его к кабинету Эрвина: — Герр Смит приказал принести это, — сказал он, ставя на пол огромную корзину наполненную провиантом, — и забрать грязное белье. Леви внезапно вспомнил о неубранной спальне, содрав с кровати простыни, наспех затолкав их к остальному, он вытащил огромный тюк охраннику. Тот неодобрительно хмыкнул, оглядывая наряд Леви: — Прижился уже, петушок? — презрительно сплюнул он, спускаясь с веранды. Леви почувствовал, как загорелись щеки и удушливая волна стыда накрыла его. А как еще мог смотреть на него этот охранник? Несколько дней назад его притащили в медблок, изнасилованного, с разорванной задницей, а теперь он хозяйничает в доме коменданта и ходит в домашнем белье. Затащив корзину на кухню, наспех разложив продукты в холодильник, он решил закончить уборку: отдраил ванну, помыл полы, перестелил белье… Но кабинет Эрвина казался запретной зоной. Стоит ли трогать что-то в святая святых? Внезапная догадка прострелила электрическим разрядом. Эрвин хотел, чтобы он увидел это. Даже сейф. В досье, которое успел прочесть Леви отдельной строкой упоминалось его умение укрощать замки и коды. Леви начал с того, что открыл окно: слишком спертым и прокуренным был воздух в кабинете Смита. Вымыл полы, смахнул пыль, вытряхнул пепельницу… Самым страшным оказался стол Эрвина. Чем грозит ему эта непрошенная услужливость? Леви сел в кресло коменданта, и первое, что бросилось в глаза — лист из его досье: фотография с размашистой подписью: “Weiß er das?”. Сукин сын! Он опять играл с ним, знал, что Леви окажется в его кабинете и оставил ему послание. — Что ж, я оправдаю твои ожидания, — подумал Леви, — и оставлю тебе свое. Он углубился в изучение разбросанных в беспорядке документов. Леви рассортировал дела, отделив знакомых от тех, о ком он и понятия не имел. Отдельно он отложил дело Микасы Аккерман, в котором значилось “трудовой лагерь Шингашина. Пропала без вести. Возможен побег”. Он так и не понял, кем приходилась ему эта странная девочка, с упрямым и твёрдым взглядом. Заинтересовало досье на Йегеря, того самого парнишку, который имел несчастье оказаться с ним в камере. Его отец был открытым оппозиционером, мать расстреляли еще пару лет назад, отца, кажется арестовали и отправили в лагеря, а до самого Эрена добрались только сейчас. Занятно. На рабочем столе коменданта не было ни пылинки, начищенная пепельница, рядом свежая пачка сигарет и зажигалка, все дела рассортированы по собственной системе Леви, понятной ему одному. — Поиграем в игру, комендант? — в Леви вдруг проснулся азарт, жажда риска, о которой он почти забыл. За окном уже давно стемнело. Леви бросил взгляд на часы — начало восьмого, с одной стороны, вряд ли Эрвин работает по графику, с другой — лучше быть готовым к его появлению. Дом сиял чистотой, в духовке шкворчало мясо с картофелем, легкий овощной салат на закуску, бутылка безымянного красного вина на идеально сервированном столе. Леви ощущал себя как жена, ожидающая мужа с работы. Но от этой мысли не было дискомфортно, скорее напротив. И именно это пугало Леви больше всего. Он ждал Смита, ждал по-настоящему. Ему хотелось задать миллион вопросов, и почему-то он был уверен, что получит на них ответы. И потому, когда он услышал лязг ключей в замке он почувствовал скорее облегчение, чем страх. Для Эрвина это было в новинку. Когда он увидел, что в его доме горит свет, первой реакцией было — что за..? А потом он вспомнил об арестанте, которого взял под опеку. Запах еды, первое, что встретило его на пороге, он хотел бы сказать “отвык”, но прежде его никто никогда не встречал, тем более ужином. С утра он пространно распорядился “принести какой-нибудь снеди” и понятия не имел, что там напихают в корзину. В отличие от остальных офицеров Рейха, Смит был абсолютно равнодушен к комфорту. — Комендант? Ужин готов, — к нему навстречу вышел Леви, уже облаченный в домашнее трико и майку, которая на несколько размеров была ему велика и свисала чуть ниже бедер. Эрвин замер на пороге, рассматривая юношу. Невысокий, хрупкий, но сильный, худое скуластое лицо еще больше осунулось за дни проведенные в тюрьме. От него не исходило угрозы. И хотя многие называли план Смита “самоубийственным” он все же пошел на это. Поприветствовав Леви коротким кивком и помня о вчерашнем конфузе, Смит сразу отправился в спальню, чтобы переодеться и принять душ. В доме его ждала стерильная чистота: свежее белье и полотенца. Эрвин чувствовал себя немного растерянным: в привычном бардаке кидать вещи куда попало, казалось само собой разумеющимся, но сейчас, он аккуратно сложил рубашку в корзину для белья. Наскоро приняв душ и облачившись в домашнее, он вышел в гостиную, где Леви уже раскладывал по тарелкам мясо и разливал вино. Это было непривычно. Это было странно. Эрвин поймал себя на мысли, что присутствие Аккермана не раздражает, а успокаивает. Он успел заглянуть в свой кабинет и отметить, что Леви оправдал ожидания и разгадал его план. Ужин был выше всяких похвал. Для Леви, потому что в гетто добыть такие продукты было практически невозможно, для Эрвина, потому то он устал от однообразия столовской кухни. — Я ужинаю за одним столом с нацистом, которого совсем недавно хотел убить, — думал Леви, — а может быть еще и убью. Пусть только ответит на мои вопросы. — Вижу, что вы уже освоились, герр Аккерман. Спасибо за ужин, — Эрвин бросил салфетку на стол, собираясь встать. Леви понимал, что командор вынуждает его сделать первый шаг. — Зачем я здесь? — Облегчить мою жизнь: готовить, убирать, все как сегодня, вы отлично справляетесь. Ну и чтобы не прикончили парочку-другую заключённых. — Я серьёзно. Я видел документы. Эрвин не стал изображать удивления и ждал следующего шага: — Узнали что-нибудь новое? — О, да, — со злостью ответил Леви, — очень много нового! Когда же вы наконец поймёте, что я понятия не имею к чему меня там готовил Кенни? — Я так и предполагал, — Эрвин устало потёр переносицу, — поэтому и не хотел, чтобы вас замучали до смерти, выбивая сведения, которых вы все равно не знаете. — Какое милосердие! — фыркнул Леви, — К чему меня готовили? — К убийству высокопоставленных нацистов. — Я провалил задание. Вы все еще живы, а я здесь и вряд ли доберусь отсюда до какого-нибудь нацистского чинуши. — О, нет, вы не провалились, напротив, отлично справились с задачей. Леви непонимающе уставился на коменданта. — Уберите тут все. Дайте мне полчаса и поговорим в моем кабинете, — Эрвин поднялся из-за стола. Эрвин шагами мерил кабинет, раздумывая как рассказать обо всем Аккерману. Да, он видел картину в целом, но это не делало его выбор легким. Для него не впервой было отправлять людей на смерть и пытки, но отчего-то этого пацана было жалко. Прикажи Смиту пустить пулю в затылок Леви — он сделал бы это без лишних колебаний, но то, что они хотели сделать с этим мальчишкой, заставляло Эрвина внутренне содрогаться. Неужели он привязался? Много месяцев он потратил на изучение личности Леви Аккермана, ему казалось, что он знает о нем все, но парень не переставал удивлять. При первом их знакомстве, две недели назад, Леви — не разочаровал. Его уверенность, прямота и смелость вызывали у Смита уважение. И все же, для него по-прежнему — цель оправдывала средства. И если нужно будет пожертвовать ещё одним человеком — Аккерманном, он это сделает. Черт знает какая по счету сигарета. Смит рассматривал дела, разложенные Леви и даже улавливал логику. Размышления оборвал деликатный стук в дверь: — Герр Смит, я могу войти?