Эдельвейс

Леви замер в дверях. Ответы на его вопросы были так близко, и в то же время так далеко. Сейчас все зависело от одного человека — Эрвина Смита. Леви вспоминал себя несколько недель назад, свою жизнь в гетто, друзей — Фарлана и Изабель. Ему казалось, что он знал, каким будет завтрашний день — какой же глупец! Все это: гетто, его мансарда, друзья… осталось в прошлой жизни. Только сейчас он понял, как был слеп и как отчаянно отгораживался, прятался от реальности за стенами гетто. Комендант раздавил в пепельнице очередной окурок и жестом пригласил присесть в кресло напротив. Смит поднялся, подошел к окну, прислушиваясь к звукам с улицы и плотно задернул шторы, обошел кабинет, внимательно разглядывая стены и слепо шаря рукой, и наконец вернулся в свое кресло. На столе появился крошечный приборчик, Эрвин щелкнул тумблером и Леви почувствовал легкий звон в ушах. — Так нас точно никто не сможет подслушать, — спокойно отреагировал Эрвин. Его тоже раздирали сомнения. Как сказать правду? Что единственный близкий человек продал за тридцать серебряников, что все сложнее и запутаннее, чем он мог себе представить? Наконец, набрав в грудь воздуха, Эрвин начал: — Это ваше право, верить мне или считать, что это очередная провокация, но… Правда в том, что я ненавижу Рейх так же сильно, как и вы. Леви захлебнулся воздухом, сейчас на него смотрел не нацист, не уставший от рутинной работы офицер… он видел в Смите человека, возможно, в первый раз. Так вот зачем вся эта конспирация! Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но комендант прервал его: — Пожалуйста, не перебивайте. Я расскажу вам свою историю, а вы уже сами решите, что с ней делать. Я англичанин, мой отец был известным издателем и оппозиционером, всю свою жизнь он боролся за правду. Его забрали, когда мне было пять. По всем законам я должен был быть убит, или отправиться в трудовой лагерь, но… посмотрите на меня. «Идеальный генофонд», как выразился один из нацистов, забравших отца, «жалко пускать в расход такое сокровище». Им казалось, я слишком мал, чтобы что-то запомнить, или думали, что сумеют промыть мне мозги. Мне придумали новое имя, переписали историю, для Рейха я стал ребен­ком, родившимся в Лебенсборне, потом конечно же был Гитлерюгенд. И везде, во всем, я оставался первым. Они думали, я был несмышленым малышом, который быстро забудет свое прошлое и станет опорой новой державы. Я не забыл, но заставил всех поверить в обратное. Я помнил отца, помнил все, о чем он мне рассказывал, и знал за что он боролся. Очень быстро я понял, что эту машину смерти можно остановить только одним способом — разрушить ее изнутри. И потому, я отчаянно доказывал свою верность Рейху, преданность фюреру, все ради того, чтобы пробраться в самое сердце этого монстра и… отомстить. Я заработал себе великолепную репутацию: отчаянного молодого фанатика и карьериста, готового предавать даже лучших друзей, ради идеалов Рейха. И лучше вам не знать, какую цену мне пришлось за это заплатить. Я не искал связей с так называемым сопротивлением и всегда действовал один. Леви сидел не шелохнувшись, отчего-то в нем крепла уверенность в том, что Смит говорит правду, но от этого становилось все больше не по себе. Он продолжил: — Иерархия Рейха слишком сложна и запутанна, сопротивлению, каким бы сильным и многочисленным оно ни было, никогда не победить его. Им нужен был человек внутри. И этим человеком стал я. Ирония судьбы. Скольких из них я отправил на расстрелы, в газовые камеры и трудовые лагеря? Я, тот самый непримиримый группенфюрер Смит, вдруг стал ключевым звеном в победе сопротивления… благодаря вашему дяде — Кенни Аккерману. Он почему-то поверил мне сразу, и он единственный, кто владеет информацией о моей роли в этой операции. Только я знаю в лицо всех высокопоставленных членов Рейха. Одним ударом срубить все головы этой гидре, и победа сопротивлению обеспечена. Без указаний высшего руководства армия бесполезна — молниеносный военный переворот, вот залог успеха. Был лишь один, маленький нюанс — мне нужны были руки. Тот самый карающий Серафим, что утопит верхушку Рейха в крови… Леви облизнул пересохшие губы: — Я? — Да, ваш дядя Аккерман делал ставку на вас. Мне нужен был человек, которому я смогу показать всех их, по одному, дать возможность изучить их слабые места, чтобы потом… Эрвин внезапно замолк, раскуривая очередную сигарету. Впереди оставалось самое тяжелое — объяснить Аккерману, в чем будет заключаться его задача. Леви же сидел как громом пораженный — Смит на стороне сопротивления, Смит, который ненавидит Рейх, но каждое утро облачается в китель с дубовыми листьями. Все это было за гранью понимания. — Лобов — иностранный шпион, он сделал бы все, чтобы подорвать Рейх изнутри. Ваша сделка лишь фикция, самым важным было привести вас ко мне. — Значит Фарлан и Изабель погибли зря? — в Леви бушевала ярость, — почему Кенни не мог сообщить об этом иначе? Зачем нужен был весь этот фарс? — Иначе, вы бы не согласились, так считал ваш дядя. Иначе, никто бы не поверил, так считал я. — Кто вообще дал вам право решать за меня? — Дослушайте, — для Эрвина наступил самый сложный момент, — это уже не вопрос выбора. Вы здесь. И придется идти до конца, но каким будет финал, зависит только от вас. Единственный шанс увидеть их всех — на ежемесячном Вечере Полнолуний. Эрвин встал из-за стола, обошел его и присел перед Леви на корточки, ухватившись руками за подлокотники его кресла и глядя прямо в глаза: — Райнер, все что было до этого, всего лишь репетиция. Вы не представляете себе, что происходит там. Гладиаторские бои, помноженные на римские оргии. Я не спрашиваю согласия, потому что все и так решено. За вами только один выбор — сломаться, или запомнить каждого из них, чтобы потом уничтожить. Такая близость коменданта пугала. Мысли путались в голове. Леви не сомневался в том, что Смит говорил правду. Кенни продал его, отправил как скотину на убой, не зная выживет он или нет. Леви смотрел в глаза коменданта и в очередной раз дивился тому, какими разными они могут быть – от серо-голубых, блестящих сталью и равнодушием, до этих фанатично-синих, глядящих в самую душу. Выбор и правда был прост — сдаться или сражаться до конца. И он свой сделал. — Расскажите мне больше. Что нужно от меня? Эрвин отпрянул и начал мерить комнату шагами: — В Рейхе особое внимание уделяют оккультизму, а Вечер Полнолуний, это демонстрация силы и власти, могущества арийской расы. Почти все приходят туда с собственными рабами. Они заставляют их делать вещи… отвратительные вещи. Но только там собирается вся элита Рейха, это единственный шанс увидеть их всех, разом. — А вы? — Я обязан посещать эти мероприятия. У меня довольно странная репутация — замкнутого одиночки, предпочитающего смотреть, но не участвовать. Меня часто упрекали в брезгливости, но никогда в мягкотелости, — Эрвин стиснул зубы — Когда требовались доказательства — я предоставлял их. — Значит я должен… — начал Леви. — Вы должны сопровождать меня. Мир Леви раскололся пополам. Союзники оказались предателями, а нацисты — ключом к свободе. Кенни предал его. Именно он, а не Смит был виновен в смерти Фарлана и Изабель. — Вам нужно будет стать их любимцем — иначе не выжить. Без сомнения, вы уже вызвали всеобщий интерес: во-первых, племянник лидера сопротивления, известный Аккерман, а во-вторых, я никогда прежде не приводил никого на эти мероприятия. К моей персоне тоже повышенное внимание, и я не могу не оправдать их ожиданий. Все жаждут нас увидеть. Леви поднял глаза на коменданта: — Я понимаю. Когда ближайший Вечер полнолуний? — Через три дня, — Эрвин замолчал и посмотрел куда-то в сторону, мимо Леви, — от меня ждут особого обращения с вами. Вы понимаете о чем я? Леви судорожно сглотнул: он понимал. — Вы должны появиться на мероприятии со свежими следами насилия, — Смит перевел глаза на Леви, — иначе, боюсь, нам не поверят. Эрвин встал, достал из шкафчика бутылку виски и плеснув половину, поставил перед Леви стакан: — Вот, выпейте, возможно вам так будет легче. Леви отодвинул от себя алкоголь: — Не стоит, я все равно почти никогда не пьянею. Эрвин пожал плечами, раскуривая очередную сигарету: — Как знаете. Займите себя чем-нибудь, мне нужно приготовиться. Леви вернулся в гостиную, в голове была гулкая пустота. Он получил ответы на свои вопросы, теперь он знал, что за человек Эрвин Смит. Железная рука сжимала сердце Леви — как он с этим живет? Столько лет носить ненавистную форму, выбрасывать вперёд руку в приветственном «Хайль», предавать друзей, отправлять на смерть невиновных… Леви чувствовал, что больше не испытывает к коменданту ненависти, лишь безграничное сострадание, огромное, едва ли не болезненное. У Леви кто-то был — его банда, друзья, он жил практически нормальной жизнью, а Эрвин… всегда был один. Один со своей болью, со своей агонией, со своей ненавистью и жаждой мести, которая превратилась в единственную цель. Леви ощущал почти физическую боль, когда он представлял себе жизнь Смита. — Можете проходить, — услышал Леви из глубины спальни. Тряхнув головой, чтобы сбросить наваждение, он поднялся. В нерешительности Леви замер в дверях спальни, которая выглядела совершенно иначе: кровать отодвинута к дальней стене, освобождая пространство, на ней аккуратно разложены флогеры, мотки джута, карабины и длинная однохвостая плеть, в углу комнаты, с крюка, вбитого в потолок, свисала петля, а мягкий свет ночника создавал какую-то странную атмосферу интимности. Смит, одетый только в легкие тренировочные брюки курил в открытое окно и Леви вновь поймал себя на том, что залюбовался мускулистой обнаженной спиной коменданта. — Я готов, — тихо сказал Леви. — Тогда, раздевайтесь, — развернулся к нему Эрвин, внимательно наблюдая за тем как Леви стягивает майку, аккуратно складывает брюки, оставаясь совершенно обнаженным, — Возьмите джут и подойдите ко мне. Леви сглотнул. Опять этот холодный властный тон, но почему-то в этот раз голос коменданта вызывал совершенно другие чувства. Словно под гипнозом Леви медленно пересек комнату, взял моток и осторожно протянул коменданту. — Руки. Эрвин затягивал веревки резко и туго, стараясь не попадать по старым ранам: — У вас должны остаться синяки,— сказал Смит, присаживаясь на кровать и глядя на Леви снизу вверх, — Послушайте, это не наказание, не проверка на прочность. Вам не нужно геройствовать. Кричите, если так будет легче. Леви коротко кивнул. Комендант поднялся и потянул Леви за путы, увлекая к петле, свисающей с крюка. Несколько коротких движений, чтобы отрегулировать длину, не вынуждая пленника подниматься на цыпочки и спокойно стоять на ногах. Леви стоял упершись лбом в угол и чувствовал, что плывет — близость коменданта, его запах: сигарет, апельсина и мяты, мускуса, сильные уверенные движения, все это погружало в какой-то транс. — Нормально? — Да, — сипло ответил Леви, не узнавая собственный голос. Эрвин отошел и посмотрел на растянутого в углу пленника, замер, наблюдая, как напряглись в ожидании мышцы на этом сухом, жилистом теле. «Аккерман выдержит» — как будто оправдываясь, подумал он. В руку привычно лег тяжелый флоггер. Первый удар. Леви вздрогнул. Это не было больно, скорее просто неожиданно. А дальше удары сыпались один за другим. Комендант бил размеренно и четко, словно метроном, вгоняя в какое-то медитативное состояние. Между лопаток, по плечам, какие-то полу-игривые удары под ягодицы, которые вызывали у Леви дрожь. Не было ощущения, что ему хотят причинить боль, искалечить или унизить. Удары становились сильнее и жестче, но Леви вдруг поймал себя на том, что ждет каждого, подставляется под них и мысленно просит “еще раз в спину”, а Эрвин, словно читал его мысли, направляя флогер туда, куда нужно. Вдруг плечи обожгло каленым железом, Смит взялся за однохвостку. Работая с двух рук, он прижигал Леви плетью и впечатывал в угол тяжелыми ударами флогера. Эта боль была иного рода, она тоже имела свой цвет — мерцающе-серебристый цвет восторга. Леви растворялся в ней, плыл, покачиваясь на волнах, и ему было хорошо, плеть в очередной раз прижгла ягодицы и он не смог сдержать стона удовольствия, выгибаясь и словно прося: еще, еще. Он чувствовал, как волнами накатывает возбуждение, поджимал пальцы на ногах и выгибался навстречу новым ударам. В голове было гулко и пусто, только тяжелые шлепки флогера звоном отдавались в ушах, где-то за спиной он слышал сбитое дыхание командора, ощущал его запах… Все это выводило куда-то за пределы досягаемого, град ошеломляющих, сильных ударов, один за другим, не давая возможности даже вдохнуть, а после резкая пауза… Леви шумно вздохнул и нетерпеливо, по-звериному взвыл. Очередная серия и обжигающе острая боль словно сломала внутри последний барьер, Леви затрясло крупной дрожью и он понял, что кончает, а после, наступила оглушающая тишина. Эрвин не понимал, что происходит, и видел, и чувствовал такое впервые. Он не считал себя садистом и ненавидел причинять бессмысленную боль. С Леви было совсем иначе. С первых ударов он вдруг ощутил как комнату наполняет какая-то невероятная энергетика жажды и желания. Он впервые видел, как человек не пытается отгородиться от боли, а всецело и с наслаждением ей отдается. И от этого вело и хотелось большего. В какой-то момент Эрвин забыл о том, что его задачей было всего лишь оставить несколько рубцов, чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что он жестоко обходится со своей новой игрушкой. Смит словно впал в транс, отправляя удары один за одним, он чувствовал реакцию на каждый, словно он и Леви были единым целым. Их тела разговаривали, общаясь через боль. И это было так вкусно, так ярко и необычно, что Эрвин не мог остановиться. Поэтому, когда Леви вдруг замер и обмяк, повисая на руках, Смит испугался. — Неужели я, окончательно превратился в одно из этих чудовищ, которых всегда презирал? — спросил себя Эрвин, расстегивая карабин и снимая Леви с подвеса, — Может быть, это была только иллюзия, в которую верят все садисты? Но мокрое пятно на обоях говорило об обратном. Эрвин осторожно перенес полубессознательного Леви в кровать, завернул в одеяло и принялся распутывать веревки. Руки пленника были ледяными. «Черт, черт, — думал про себя Смит — я потерял контроль». Краем сознания Леви помнил, как подхватил его на руки командор, как укутал в теплый кокон и начал развязывать. Леви чувствовал себя словно под кайфом, бессмысленно улыбаясь, он поймал руку Смита и притянул к губам, тихо прошептав в ладонь: — Спасибо. Эрвин смотрел в эти осоловевшие пьяные глаза и не отдавая себе отчета в том, что делает, наклонился и поцеловал призывно распахнутые губы. С тихим стоном Леви подался навстречу, углубляя поцелуй — мокрый, жадный, выпутываясь из одеяла и притягивая к себе коменданта. Воздух в комнате вдруг стал тяжелым и густым, стало трудно дышать. Эрвин почувствовал такую жадность, жар и желание, что перед глазами поплыло. Мой, мой, мой — кипело в мозгу, когда он одной рукой пытался скинуть брюки, другой продолжал ласкать это податливое тело, распростертое перед ним. Покрывал поцелуями живот, нежно прикусывал шею… Леви чувствовал, что сходит с ума, плавился словно свеча, брошенная в костер. От него прежнего не осталось ничего, не было ни глупого стыда, ни сожаления, только эти синие, горящие желанием глаза напротив имели значение. — Оближи, — хрипло приказал Эрвин, проводя пальцами по губам, и Леви с готовностью втянул их, посасывая и играя. Эрвин провел по животу, оставляя влажную дорожку: спустился ниже, к нежному колечку ануса и осторожно потянул. Леви словно прострелило электрическим током, он выгнулся и протяжно застонал подаваясь вперед. — Я чертов извращенец, — думал про себя Смит, глядя как Леви извивается, с наслаждением насаживаясь на его пальцы, — И хочу большего… Эрвин продолжал терзать податливое колечко мышц, зацеловывая щиколотки, острые коленки, провел языком вдоль призывно распахнутых бедер, поднимаясь выше и, наконец, встретив член Леви, накрыл его своим ртом. Мучительный крик удовольствия был ему наградой. Тело под ним металось, словно в лихорадке, выписывая бедрами отчаянные круги, насаживаясь на его пальцы и вколачиваясь в глотку. Леви тонул в водовороте ощущений, ему казалось, что никогда в своей жизни он не испытывал удовольствия более острого и мучительного, чем сейчас. Эрвин приподнялся на руках вглядываясь в лицо юноши — еще никто не смотрел на него с таким желанием и восторгом. — Пожалуйста, — умоляюще застонал Леви, обхватывая член коменданта. Эти легкие, невесомые прикосновения сводили с ума, чувствуя, как от желания сводит яйца, Эрвин одним резким движением подхватил юношу усаживая себе на живот. Леви понял это как приглашение, и уперевшись коленями начал медленно опускаться на член коменданта, он был достаточно растянут и уже весь исходил смазкой, поэтому боли почти не было, лишь ощущение заполненности и мерцающего восторга. Эрвин обнял худое тело, чувствуя под руками жар выпоротой спины, и начал медленно, осторожно двигаться, понемногу ускоряя темп. Леви трясло от желания, отчаянно он подавался навстречу, выгибаясь, пока не нашел нужный угол и искры не посыпались из глаз. Толчки, резкие, рваные и оба почти на грани. Леви зажмурился, с тихим стоном изливаясь на живот коменданта, Эрвин чувствовал как судорожно сжимается кольцо мышц вокруг его члена и от этого его унесло куда-то за пределы реальности. Он кончил со звериным рыком, сминая в объятьях хрупкое тело мальчишки, и обмяк. Леви лягушонком распластался на широкой груди коменданта, ощущая легкие поглаживания по горящей огнем спине. Сознание возвращалось медленно, тела еще пробивали легкие судороги запоздалого удовольствия. — Теперь-то мы можем перейти на “ты”? — глупо улыбаясь, спросил Леви. — Может быть, герр Аккерман, может быть, — пространно ответил Эрвин. Теперь для него все стало в сто крат сложнее.