Эдельвейс

Днём почти нормальная, человеческая жизнь: Леви готовил завтрак, убирал в доме, а когда Эрвин уходил, изучал оставленные ему дела, пытаясь запомнить все эти рожи Ульрихов, Гансов и Фридрихов. А ночью… ночью просыпались их демоны. Не было такой боли, которую Леви не мог бы принять от коменданта, все что он делал, становилось мучительно-сладким, вкусным, пробуждающим все инстинкты. Это было сильнее его, и Леви понимал, что больше никогда не будет принадлежать самому себе: Эрвин был где-то под кожей, в каждом ударе сердца, в каждом выдохе. Для Смита все было еще сложнее. Это было как сильнейший наркотик: срывать с этих губ стоны боли и наслаждения, чувствовать как льнет к нему худенькое тело, как жадно и покорно смотрят на него эти глаза, и понимать, что скоро все закончится. Страшнее всего было думать о том, как возненавидит его Аккерман после грядущей ночи. К Вечеру Полнолуний Леви был готов. Глядя на него, ни у кого не осталось бы сомнений в том, что комендант обращается с ним жестоко. Даже слишком. И хотя он немного отъелся и кожа уже не отдавала болезненной желтизной, он весь был покрыт рубцами и ссадинами, на запястьях, сгибах локтей, щиколотках — лилово-багровые синяки, с четко проступающим джутовым узором, россыпь ожогов от сигарет вокруг сосков и на внутренней стороне бедер, и ещё свежие, неглубокие, затейливые порезы поперёк рёбер, складывающееся в “Herr Smith”. С тех пор как Леви узнал правду, чувство удушливой паранойи терзало его каждый раз, когда темнело и он не мог дождаться коменданта. В голове как заведенное вертелось: «Они обо всем догадались. Смит не вернётся». Но в тот день Эрвин пришёл позже обычного, слишком бледный, молчаливый и хмурый: — Сегодня нам лучше обойтись без ужина. Обоим. Перспектива грядущего пугала: Аккермана неизвестностью, Смита четким осознанием того, что их ждёт. — Приготовь мою парадную форму. Сходишь в душ, после меня, — в голосе коменданта опять звенела уже знакомая сталь, и на этот раз она пугала. Когда уже Леви вышел, стряхивая капли с короткого, успевшего обрасти, ежика на голове, комендант был при полном параде. Узкие форменные брюки, белая рубашка плотно облегала торс, подчеркивая развитые грудные мышцы, с форменной кепи угрожающе смотрела кокарда — мертвая голова и орел победоносно расправивший крылья. Леви невольно отшатнулся — в полном нацистском облачении комендант по-прежнему пугал его — это было на уровне инстинктов. Эрвин бросил на кровать кожаные брюки: — Надевай. Это для тебя. Леви неловко натянул на себя предложенный наряд, стараясь не думать о том, как пошло он выглядит. — Это не все, — услышал он голос Эрвина и почувствовал, что на шее смыкается широкий тяжелый ошейник, — Гости будут довольны, им нравятся такие вещи. Тихо звякнула цепь, щелкнул карабин и Леви почувствовал как его дернули куда-то, и перед глазами оказалось лицо коменданта. Густые брови сошлись к переносице, глаза сверкали отливающей на солнце сталью: — Держи себя под контролем, Леви. Не забывай ради чего все это. Эрвин хотел добавить что-нибудь вроде: “Я никому не дам тебе навредить”, но это было бы отвратительной ложью. Он ведет его в самый ад и знает это: — Для всех — я твой Хозяин, а ты — бессловесная игрушка для утех. Они захотят попробовать тебя, захотят увидеть твою боль, твой страх. Будь к этому готов. Постарайся понравиться им, запомнить их, — и про себя добавил: “...И постарайся выжить” За окном раздался гул мотора. Накинув на плечи Леви длинное пальто, что почти волочилось по земле, Эрвин положил ему руку на плечо, едва подталкивая к двери: — Ты готов? — Леви только кивнул — Помни, там мы будем по разные стороны баррикад. Ехали долго. Сквозь тонированные окна ничего нельзя было разглядеть. “Я должен быть сильным. Ради него, ради себя, ради Фарлана и Изабель, ради другого мира”, убеждал себя Леви. Множество крутых поворотов, закладывало уши, и Леви понимал, что они где-то в горах. Наконец, водитель остановился и заглушил мотор. Эрвин вышел первым, обошел машину и открыл для Леви дверь: — Пальто оставь тут, — приказал он, наматывая на руку поводок. Они стояли перед входом в старинный замок, освещенный яркими огнями. Леви ослепило это великолепие, прежде он не видел ничего подобного: к главному входу подтягивались люди: женщины в вечерних платьях, мужчины в парадной форме, кто-то был один, другие как и Эрвин, тащили за собой свои игрушки. Шел мокрый снег и Леви мгновенно продрог и начал стучать зубами. Внутри встречали шампанским, высшие офицерские чины здоровались сдержанными кивками, младшие отдавали честь. Вдруг, совсем рядом с Леви раздался радостный визг: — Oh mein Gott! Эрвин!!! — шикарная блондинка с красным хищным ртом бросилась коменданту на грудь, — я боялась, что ты опять проигнорируешь нас! Она перевела заинтересованный взгляд на Леви: — О, так ты оправдываешь слухи? Это и есть твоя новая зверушка? — она наклонилась к Смиту и прошептала на ухо так, чтобы Леви без труда смог расслышать ее: — Какой-то он у тебя хиленький и блеклый, неужели не мог найти кого посимпатичнее? — Меня заинтересовал бэкграунд, — Эрвин резко дернул на себя поводок, заставляя Леви приблизиться вплотную, — это Аккерман. — Хммм… Что, тот самый? — глаза девушки зажглись интересом, и она скомандовала куда-то в сторону: — Имир, милочка, поприветствуй нашего гостя. Леви не мог повернуть голову, потому что комендант плотно удерживал за поводок, но почувствовал, как по телу прошлись нежные руки и прямо перед ним оказалась девушка, полуголая, как и он. Она осторожно взяла в руки его лицо и впилась в губы страстным поцелуем. Ведомый одними лишь инстинктами, Леви клацнул зубами, и с визгливым “Ай” девчонка отпрянула. Тоненькая струйка крови стекала из прокушенной губы, а в глазах стояли злые слезы, обиженно она смотрела на свою хозяйку. — Пффф… Да он у тебя совсем дикий! — прокомментировала эта хищная стерва. На что Эрвин дал короткую подсечку, роняя Леви на колени, и брезгливо, тыльной стороной ладони, отвесил смачную оплеуху, от которой зазвенело в ушах: — Не сметь, — и обращаясь уже к своей знакомой, продолжил, — Тем интереснее. Проводи нас, Мадлен, расскажешь мне программу вечера. Компания присела на мягкие диваны расставленные вдоль круглого зала, это место и правда напоминало Колизей. Эрвин грубо пихнул Леви сапогом указывая ему свое место, а гости кружили, попивая шампанское и ведя светские беседы. Вдруг рядом с комендантом опустился грузный господин, и Эрвин встал, приветствуя его и отдавая честь. Леви без труда узнал его: Петер Вебер, командующий штурмовыми отрядами, это дело он прочел от корки до корки. — Непривычно видеть тебя в компании, — Вебер бросил короткий взгляд на Леви, — выставишь его сегодня на бои? Мы жаждем шоу. — Я не планировал, — холодно отозвался Смит, — да и посмотри на него, твои громилы его просто раздавят. — А я слышал, этот доходяга натворил шухеру у тебя в тюрьме, да и слухи из гетто… Меня раздирает любопытство. Всего один бой, обещаю. Без раундов, но со ставками. — Вообще-то я хотел еще повеселиться с ним, но так и быть. Один бой. Один раунд. Глаза толстяка загорелись: — Выставим его после финала. Леви непонимающе уставился на коменданта, но тот совершенно игнорировал его, увлеченный светской беседой. Тем временем в центре зала организовали импровизированный ринг, и объявили о начале поединков. Вместо борцов, выкрикивали имена их владельцев. Герр Милллер, Герр Кох. Герр Фишер, Герр Вольф и так до бесконечности. Леви жадно всматривался, стараясь запомнить каждого, но происходящие на ринге все равно привлекало больше внимание. Это действительно было похоже на гладиаторские бои. Каждый бой был разным, одни выходили на ринг обреченно, готовыми принять смерть, другие бились отчаянно. Здесь не было Цезаря, перстом решающего убить или помиловать, это оставалось на совести тех, кто выходил на бой. В финале — двое: оба мощные, накаченные и не знающие пощады, ни один из них не оставлял соперников в живых. Зрители, захмелевшие от шампанского, улюлюкали, подбадривая бойцов. В конце-концов остался только один. Толпа приветствовала чемпиона вечера, как вдруг, в центре круга появился Вебер: — Сегодня было прекрасное шоу. Но у нас для вас маленький сюрприз, герр Смит сегодня впервые, — он подчеркнул это слово, — согласился выставить своего бойца. Итак… Герр Вебер, герр Смит. Делайте свои ставки. Эрвин рывком поднял Леви, отстегивая ошейник: — Выживи, или я потеряю очень много денег, — прозвучало цинично, но только Леви знал, что кроется за этими словами. Леви рассматривал противника — угрюмый бородач, уничтоживший пятерых до него. Больше, сильнее, мощнее, один пропущенный удар — и ты труп. У Леви было лишь единственное преимущество — его соперник был измотан прошлыми боями, а значит надо было измотать его еще больше. Стоя на ринге, Леви вдруг почувствовал знакомую дрожь грядущей битвы, и ощутил, как вновь становится самим собой. Он скучал по этому. Он смотрел на этого бойца и видел загнанного зверя, одержимого лишь одним желанием — выжить во что бы то ни стало. И когда эта огромная махина поперла на него, размахивая кулаками, все, что требовалось от Леви — просто уходить от ударов. Он был мелким и юрким, с невероятной, почти звериной реакцией. Бой длился уже не первый десяток минут, а еще не было ни одного касания, а из толпы раздавались возмущенные: — Ты так и будешь бегать от него? Эй? Но лишь, когда Леви почувствовал, что противник уже достаточно устал, услышал сиплое, сбитое дыхание врага — решился подпустить его ближе — ударил в солнечное сплетение, но словно сотряс скалу, почти успел увернуться от ответного удара, и получил в ухо по касательной. Упав на колени, едва успел развернуться и дать короткую подсечку атакующему противнику. Воспользовавшись короткой заминкой, Леви со всей силы хлестнул растопыренными пальцами в самое слабое место — по глазам. Ослеплённый противник взвыл, и Аккерман, спружинившись, ударил обеими ногами в грудь, опрокидывая его навзничь, а потом просто принялся молотить руками как отбойник, пока тело под ним не обмякло. Первыми вернулись звуки, он услышал вопли и улюлюканье гостей, медленно возвращались краски, и сквозь красную пелену он уже мог разглядеть лица, ища в толпе знакомые серо-голубые глаза, Леви чувствовал, как мелко подрагивают руки от зашкаливающего в крови адреналина, как все еще звенит в левом ухе — неловкий, пропущенный удар, а по спине катятся струйки холодного пота. Наконец он увидел совершенно бесстрастное лицо Эрвина, лишь желваки ходили под скулами, он смотрел на Леви не отрываясь, а рядом вился Вебер: — Вот это малец! — радостно хохотал он, — Ты просто обязан выставить его на следующих боях. Эрвин деликатно отстранил Вербера, пробираясь сквозь толпу гостей, что ободряюще похлопывали его по плечу и приблизился к рингу: — Ты хорошо держался, — скупая похвала, и куда-то в сторону, — Приведите его в порядок, и никаких наркотиков, я запрещаю. Чьи-то руки подхватили Леви, увлекая за собой, но он по-прежнему пытался поймать взгляд коменданта. Холодный душ и две смазливые девчонки обрабатывают его раны, перешептываясь между собой: — Мог бы и разрешить немного морфия. Все так делают, впереди еще вся ночь… — Я его боюсь. Говорят он просто сумасшедший… — Не хотела бы я оказаться на месте этого паренька... Леви чувствовал, как нарастает раздражение и, облачившись в брюки, требовательно приказал: — Отведите меня обратно. Девушки непонимающе переглянулись: — Ты уверен? Обычно бойцов не трогают до утра… но твой Хозяин... — Отведите. Меня. Обратно, — чеканя каждое слово, повторил он. Эрвин сидел в окружении высокопоставленных членов Рейха, каждого из которых Леви помнил по изученным досье. А хищная красотка с глубоким декольте — Мадлен — так и льнула к нему. Леви почувствовал легкий укол ревности. Опустившись на колени рядом с командором он осторожно посмотрел вверх, пытаясь поймать его взгляд. Тщетно. Эрвин непринужденно смеялся над чужими шутками и, казалось, не обращал на Леви никакого внимания. Хозяйка вечера приблизилась к командору и жарко зашептала в самое ухо, томно растягивая слова: — Я слышала про твои умения обращаться с кнутом. Ты ведь не бросишь меня? Я обещала гостям что-нибудь особенное, устроишь мне шоу со своей зверушкой? — она отхлебнула шампанского. — Только ради тебя, — чуть улыбнулся Эрвин, — приготовь все. Компания, собравшаяся вокруг коменданта, засуетилась. Леви наблюдал, как в центр зала, где недавно шли бои, выкатили огромный андреевский крест. — Ночь обещает быть длинной,— сказал Эрвин, затягивая тугие кожаные поручи на руках Леви. Леви было все равно. Он был в какой-то прострации, больнее всего было равнодушие коменданта. Покорно он позволил растянуть себя на кресте, чувствуя, как напрягаются мышцы. Эрвин положил руку ему на плечо, чуть сжимая в ободряющем жесте. Леви подался назад в поисках знакомых ощущений, но встретил лишь пустоту. Удар кнута обжег плечи раскаленным железом. Боль была лишь болью. Привычная, огненно-красная, заставлявшая тихо шипеть сквозь сжатые зубы. Эрвин делал это не ради него, а на потеху толпе. Магия развеялась. И это было хуже всего, осознавать, что он больше ничего не чувствует, а это… не так уж сильно отличается от того, что вытворяли Райнер и остальные. Кнут со свистом рассекал воздух, первым приходил звук, потом боль. Ощущения были словно кожу вспарывает нож, Леви чувствовал, как по спине катятся горячие капли — пот или кровь, он уже не понимал. Зрители аплодировали филигранной работе: складываясь из мелких рассечек и рубцов, во всю спину Аккермана сияла свастика. Леви не видел, что происходит, пока его освобождали от пут, но слышал голоса: — А он у тебя терпеливый. Дашь поиграть? — Герр Миллер, о ваших вкусах я наслышан, боюсь, мальчишка не выдержит, — Леви понял, что с комендантом разговаривает один из министров, — Может быть поговорим после, не здесь? Освобожденный Леви повел плечами, спину тянуло, но было терпимо. Не дав ему опомниться, Эрвин пристегнул поводок и грубовато дернул, вынуждая следовать за собой. Они шли по мрачным покоям старого замка, оставляя за собой круглый зал, откуда еще доносился смех и звуки оживленной беседы. Чем дальше они шли, тем мрачнее становилась атмосфера: воздух был пропитан каким-то сладким дымом, а из дальних комнат слышалась музыка. Эрвин отодвинул тяжелую бархатную драпировку, пропуская Леви вперёд и легонько подтолкнул в плечо. Внутри творилась настоящая оргия, полуголые тела сплетались в экстазе, воздух был тяжелый, густой, наполненный запахом секса и удушающих благовоний, от которых кружилась голова. В дальнем углу были альковы, там, жмурясь как сытые коты, полу лежали несколько нацистов, раскуривая кальян и наблюдая за этим откровенным шоу. Эрвин направился прямо к ним: — Герр Смит, присоединяйтесь к нам, — махнул рукой один из них, и Аккерман узнал его — Ульрих — генерал высшего командования СС. Комендант осторожно опустился, устраиваясь в мягких подушках. Вдруг внимание Леви привлек чей-то крик: — Сука, он опять укусил меня! А дальше звуки ударов и чей-то болезненный вскрик, Леви бросил короткий взгляд на стол в нескольких метрах от себя, и увидел распластанного юношу, которого насиловали сразу трое, что-то в нем показалось знакомым: — Не может быть, — подумал Леви, когда среди мелькающих рук блеснули изумрудные глазища. Это был Эрен. Аккерман инстинктивно подался вперед, забыв об ошейнике, но Эрвин успел одернуть его. — Как ты вообще приручил эту зверюгу? — захохотал Ульрих, — говорят, все Аккерманы бешеные, даже эта малолетняя сучка… как ее там? — Микаса. Микаса Аккерман, — холодно отозвался Смит. — Говорят, что так и не нашли… — продолжил Ульрих, — Да какая к черту разница. Все равно Шингашину сравняли с землей. Кроме Эрвина в этой компании выделялся генерал-фельдмаршал Мит. Он был собран и трезв, в отличие от остальных, и сверлил Леви недобрым взглядом. Наконец, он наклонился к Смиту и что-то коротко прошептал. На лице коменданта не дрогнул ни один мускул, он лишь равнодушно передал поводок в чужие руки, коротко бросив: — Развлекайся, только помни, даже я не рискую класть ему что-нибудь в рот. Брехня. Только этим утром, стоя в душе, под горячими струями воды, Леви жадно отсасывал командору, вылизывая мошонку, позволяя вбиваться по самые гланды… Его потянули за поводок, увлекая куда-то в глубины комнаты, и вальяжно, по-хозяйски разложили на невысоком диване: — Не люблю прелюдий, — коротко отозвался Мит, расстегивая ширинку и входя на сухую. Было больно, было унизительно и грязно, но для Леви, было уже все равно. Все это стало частью жизни и пустило корни так глубоко, что он не знал, сможет ли когда нибудь от этого избавиться. А дальше заколесило круговертью. Пьянящая Мадлен, с бокалом афродизиака и любовью к кровавым игрищам. И тело вновь предает и плавится, а разум бастует и ищет забытья. Все эти Ульрихи, Фридрихи, вдруг обрели плоть и кровь, из обезличенных героев досье превращаясь в извращеных садистов. Скольких он пропустил через себя этой ночью? Он не помнил. Он дерзил, когда находил в себе силы, получал оплеухи и затрещины, и иногда, кажется, даже сопротивлялся. Единственным маяком в этом хаосе безумия были серо-голубые глаза, чей взгляд он отчаянно пытался поймать, выгибаясь под очередным насильником: "Он никогда больше не прикоснется ко мне после этого" — думал Леви. "Он возненавидит меня" — думал комендант, — "и никогда не простит." Последнее отрывочное воспоминание: как уже знакомые руки подхватили его, унося куда-то. Предрассветные сумерки, гул мотора, знакомые повороты по серпантину, Леви лежал на коленях Эрвина. Водитель, отгороженный толстым тонированным стеклом не мог ничего увидеть, и комендант склонился над Леви, нежно и жарко целуя, прошептал в самые губы: — Ты справился. Ты молодец.