Эдельвейс

Леви приходил в себя почти сутки. Эрвин проявлял скупую заботу: смазывая раны заживляющей мазью, принося в постель горячий крепкий чай. — Я все равно не понимаю, — осторожно начал Леви, — Что изменилось с того вечера? И почему нельзя просто перебить их всех прямо там? Эрвин стиснул зубы: — Представь какая там охрана, это первое, а второе, никто не даст тебе гарантий, что они соберутся там все вместе, их нужно выслеживать по одному. Прости, Леви, но для тебя все только началось. Аккерман невольно поежился, вспоминая последний Вечер полнолуний: — Что ты имеешь в виду? — Этот вечер был нужен, чтобы тебя заметили, увидели и захотели. У меня разрывается телефон от звонков с просьбами предоставить тебя для приватных утех. Эрвин присел на край кровати: — Только так ты сможешь узнать где они живут, чем дышат, и как тебе подобраться к ним позже. Леви робко, словно боясь, что его могут оттолкнуть, положил руку на колено коменданту и с надеждой спросил: — Ну, тебе же нужно будет демонстрировать им как плохо ты со мной обращаешься? Глаза Эрвина потемнели и он шумно выдохнул: — Леви… Как вообще он мог хотеть этого после всего что с ним сделали? Он рассматривал своего пленника: все тот же упрямый взгляд, узкое лицо, тонкие губы, которые отчего-то снова захотелось поцеловать. Безумие, с которым ни один из них не мог, да и не хотел бороться. Леви уже не понимал, кто он. Мальчик из гетто, криминальный гений, главарь одной из трущобных группировок — остался в далеком прошлом. Верил ли он в дело сопротивления? Ему было все равно. Единственное, что имело значение, это видеть, как на дне холодных синих глаз адовым пламенем разгорается пожарище страсти, наблюдать как из равнодушного нацистского офицера Эрвин превращается в дикого зверя, сминающего в своих медвежьих объятиях и жарко шепчущего: «Мой-мой-мой». Это было сильнее его. И эта была единственная причина бороться и идти до конца. Лишь однажды, приходя в себя после очередного марафона, Леви осторожно спросил: — Если все получится так, как планируете вы с Кенни, что ты будешь делать после всего? Ты бы уехал со мной? Эрвин молчал, вместо ответа он поцеловал юношу в висок, прижимая к себе. Этого было достаточно. Каждый раз, когда за окном слышался гул мотора Леви пробирала дрожь: что ждет его сегодня? Извращенцы всех мастей пробегали перед глазами. Кто-то был настоящим садистом, наслаждаясь болью и унижением, кто-то просто вызывал отвращение, вроде гауляйтера с жирными пальцами и бегающими глазками, что обрядил его в чулки и короткую юбчонку и трахал до изнеможения. Леви чувствовал, как обрастает броней, за это время он научился уходить так глубоко в себя, что не ощущал больше ничего, просто выключал мозг и позволял этим людям делать с ним все что заблагорассудится. Прежде Эрвин уверенно и прямо шел своим путем, но теперь чувствовал, что внутри что-то надломилось. Он уже не был уверен в том, что поступает правильно. Ему неведомы были ни сомнения, ни страх, но теперь, когда появился этот мальчишка, все изменилось. Когда хлопала дверь машины, увозящая Аккермана на очередную экзекуцию, в груди что-то обрывалось. Он возвращался в дом, наливал себе виски и подолгу сидел в своем кабинете, гипнотизируя досье. Это был страх, обволакивающая нутро холодная тревога: “Что если он сегодня не вернется?”. Комендант убеждал себя, что переживает за операцию, но знал, что гораздо больше его волнует Леви. Эрвин чувствовал, что рядом с ним становится другим человеком, и не мог не думать о том, как сложилась бы их судьба, окажись они в другом мире. До новой луны оставалась всего неделя. Эрвин знал, что очередного Вечера Полнолуний Аккерман просто не переживет. Слишком многое было обещано гостям, отчасти это была единственная причина, заставлявшая их хоть немного сдерживать себя и возвращать Леви более или менее невредимым. Все ждали феерического представления на грядущей вечеринке. Действовать надо было быстро. — Остался один, Миллер. Это будет сложнее всего. Он считает себя едва ли не преемником фюрера и очень жесток. Ты поедешь к нему завтра. Леви коротко кивнул, почувствовав как холодеют ладони. — После Миллера тебя отправят в медблок, — продолжил комендант, разворачивая на столе карту, — Вот здесь — спрятаны ключи и часы. Из медблока есть два выхода, один для персонала, воспользуешься им. На этом участке решетка будет обесточена на двенадцать часов. Я надеюсь, что Миллер все же сможет сдержать себя, и у тебя останутся силы на побег. У тебя всего день, чтобы восстановиться, ночью нужно бежать. Внизу, у склона тебя должна ждать машина сопротивления. Дальнейший план тебе расскажут. Все ясно? — Я хочу, чтобы со мной ушли Йегер и Арлерт. Я видел их досье, они важны для сопротивления. Тем более Эрен тоже был там… — Леви передернуло от воспоминаний, — он будет полезен. Здесь им точно не выжить. Аккерман был прав, и сопротивление действительно испытывало повышенный интерес к Йегерю, но это было его условие. Всего один беглец, иначе риски увеличивались втрое. Эрвин устало потер переносицу: — Хорошо, я сделаю так, что оба окажутся в соседних блоках. На твоей связке будут ключи от их камер. Но если вам не удастся выбраться… — Удастся, — уверенно ответил Леви. Это был их последний вечер, уже завтра они снова окажутся по разные стороны баррикад. Непримиримый нацистский офицер и ключевое звено отряда сопротивления. В воздухе висело предчувствие скорого расставания, и от этого к горлу подкатывал горький комок. В этих патологических отношениях оба потеряли себя, и обрели по новой. Ведомый спонтанной вспышкой эмоций, Леви крепко обнял коменданта и замер. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Эрвин осторожно провел рукой по спине — под пальцами бугрились рубцы и шрамы, они останутся с Леви на всю жизнь и будут напоминать ему о прошлом… Смит ласково отстранил его, размыкая объятия, и глядя прямо в глаза сказал: — Я хочу, чтобы сегодня все было по-другому. Он завел граммофон, тихая и нежная мелодия наполнила комнату, плеснул себе виски и, отхлебнув, притянул к себе Леви для поцелуя переливая обжигающий терпкий напиток ему в рот. Да, это было по-другому. Нежность и страсть. Леви чувствовал, что опять плавится в этих руках, потому что только они могли дарить столько боли и удовольствия. Иногда он боялся не выдержать. Не нужны были никакие стимуляторы — синие всполохи страсти в глазах Эрвина Смита были его лучшим афродизиаком. Они занимались любовью на полу в гостиной, в спальне, на кухонном столе… это было не похоже ни на что прежде — и оба отдавались чувствам с обреченностью приговоренных. Утро принесло с собой отрезвляющую реальность. Весь день Леви провел, прокручивая в голове план побега: изучая карты и перебирая досье. Эрвину никогда в жизни не было так тяжело держать лицо, больше всего на свете он хотел бросить все и вернуться в маленький флигель, назад, к Леви, и никуда его не отпускать. И пусть горит синим пламенем и Рейх, и сопротивление. Он упрекал себя в слабости, ненавидел за это, титаническим усилием воли заставлял себя вспомнить об отце, и о том, за что боролся все эти годы. Комендант решил лично отвезти пленника министру: — Герр Миллер, я не мог вам отказать, но надеюсь, что вы будете сдержаны. Аккерман все еще является заключенным моей тюрьмы, и у нас еще остались к нему вопросы. Миллер хмыкнул. — Ну, а еще, Вебер не простит нам обоим, если не увидит мальчишку на следующих боях. А они меньше чем через неделю. — Я понял вас, герр Смит, — хохотнул министр, — так и быть, верну я вам вашу игрушку в целости и сохранности. Леви последний раз взглянул на Эрвина, пытаясь запомнить его лицо, и сделал шаг в темноту. Игрища Миллера не слишком сильно отличались от остальных, но самым пугающим был его немигающий взгляд, когда он внимательно всматривался Леви в лицо, ожидая реакции на свои действия. Ему нравилось смаковать ту грань, за которой боль становилась невыносимой и заставляла хрипло кричать, срывая глотку. Может быть, из-за этого жуткого взгляда, или из-за препаратов, которыми его накачали, у Леви никак не получалось отключиться, укрыться в своей броне. Он видел, что Миллер действительно сдерживает себя и боялся представить, в какое месиво его бы превратили, если бы не обещание коменданту. Леви открыл глаза. Медблок. Он не помнил, как оказался тут, видимо спасительное забытье все-таки пришло к нему, вырвав из лап садиста. Попробовал пошевелиться — кажется все цело, но слабость и тягучая ломота во всем теле пригвоздили его к кровати. Он осторожно провел рукой вдоль стены, одна из плиток поддалась, внутри, в крошечном углублении лежала связка ключей и маленькие электронные часы. — Три пополудни, — пробормотал Леви, — сестринская пересменка в шесть, охрана будет меняться в час ночи, это значит у меня есть еще десять часов. В шесть к нему зашла медсестра с новой капельницей. Леви не знал, что за чудодейственный раствор в него вливают, но чувствовал, как силы возвращаются к нему с каждой каплей. Герр Миллер сдержал обещание, Леви был в полном порядке — ни сломанных костей, ни выбитых суставов. Он был готов к побегу и едва ли мог ждать, гипнотизируя стрелки часов. Наконец, ровно в час ночи, он тихо соскользнул с кровати. У него было 20 минут, не так уж и много, еще предстояло вытащить мальчишек. Леви прислушался к звукам из коридора, кажется, никого. В ближайших камерах медблока он нашел Эрена и Армина, слегка помятых, но все же живых и здоровых. Приложив палец к губам, тихо поманил за собой: — Ни звука. Мы валим из этой дыры. Дважды приглашать не потребовалось, оба юркнули за ним, как змейки. Запасной выход для персонала. Ключ выскальзывал из влажной от пота руки, а тело пробивала адреналиновая дрожь. “Только бы все получилось”. В лицо ударил свежий морозный воздух, мелкими перебежками, прячась в тени зданий, они добрались до обесточенного участка забора. Осторожно отогнув край, Леви пропустил вперед мальчишек и жестом приказал ждать: — Вокруг минное поле, поэтому очень осторожно идите за мной. След в след. Он точно запомнил расположение мин, их укладывали зигзагами, по четкой схеме, чтобы сами нацисты не подорвались на них случайно, прочесывая территорию вокруг тюрьмы. Почти скатившись со склона, Леви заметил машину — затянутый брезентом Хорьх с заглушенным мотором — а затем услышал тихое: — Это они, Жан, заводи скорее! Та самая девчонка с темными, раскосыми глазами, Микаса Аккерман, бросилась к Эрену, затягивая его в машину: — Слава Богу, ты жив! Леви вскочил на переднее сидение, убедился, что все на месте и коротко приказал: — Гони!