Кислые мандарины и цветные ботинки;
29 ноября 2018 г., 15:28
Мы выпили слишком много… Потом ты улыбнулась, обернувшись через плечо, На минуту я совершенно протрезвел.
— Я на работе, не понятно что ли? — Никита поджимает губы, не понимая, как скрыть от Илоны, такой важной и внимательной, своих родных дебилов в Skype, и вздыхает от безнадёжности. — Прям занятой депутат, — усмехается Макс, у которого в руке телефон, снимающий его и всех остальных: вот клочёк Трущева в виде усишек и левого глаза, вот лицо Олега, Дианкин лоб. — Хочешь, чтобы дядя Путин тебя лично с нг поздравил? Илона тихо усмехается, стоя рядом со столом Лукашева, и, как только он поднимает на неё взгляд, тут же поджимает губы. — Простите, — бормочит она, но глазами любопытными всё равно на экран телефона косится, тая улыбку. — Это ты прости. Никите правда неловко от того, каким он успел представиться Соломоновой. Он выдумал себя в её голове, как безответственного чувака, который в думе «по приколу», и уже так сильно поверил в то, что Илона в действительности считала его таким, что не понимал: себя ему стыдиться или её считать бессердечной и непонимающей совсем. На экранчике отобразилась недолгая битва за телефон, затем один глаз и край усов Серёжи сделались его целым лицом — значит, Серёжа победил. Но Макс, кажется, не сдаётся: всё снова затряслось. — Да погодь ты, — просит Трущев, его лицо снова в центре, а глаза внимательно смотрят куда-то за плечо Лукашева. — Опа. Илона. Вспоминает Никита. И-Л-О-Н-А. — А-а, так это та… Лукашев завершает звонок и вздыхает, боясь поднять на свою подчинённую взгляд. Соломонову ведь не заставишь думать, что а-а, так это та, которую ты домогался? А как она с тобой всё ещё работает? дебильная шутка, а не причина, по которой прошлый личный помощник Лукашева в декрет ушла. Но блондинка за его плечом вопреки всем худшим опасениям просто улыбается, мысленно повторяя слова Анисимова и думая, что это действительно было остроумно. — Так, что на сегодня? — робко уточняет босс, который вчера опоздал, а сегодня опозорился. Хороший босс! — В два часа у вас… — В два у вас встреча с Родионом Толочкиным. Нужно проверить стоит ли квартира той страховой выплаты, на которую он претендует, — диктует Кристина, но надеется всё же на чудо: на такое, когда её не слушают, пялясь на худые тонкие ноги, или хотя бы слушают, но выдумывают вместо нужных слов о работе сексуальные будоражущие кровь слова и, несомненно уж, смотрят на ноги. Но, вот блин, ни то, ни другое. Гринберг как будто в евнухи заделался, будто бы жена его Женя какую-то бабку-колдунью заставила заколдовать его — не смотрит на Кристину даже одним глазком. Просто кивает в такт её словам, перечитывая и подписывая документы, а Кошелевой-то некомфортно в мини-мини, и поэтому ткань сама всё ниже и ниже по ногам опускается, пока не доходит, как и должна по задумке, почти до колена. Как-то некайфово понимать, что ты ничем не лучше давно приевшейся жены. — Подожди, — просит Тим, отвлекаясь от документов и слегка хмурясь, глядит на Кристину. — Всё по порядку. Сейчас подпишу последние бумаги, и мы едем к Толочкину, потом уже остальное. — А? — тянет Кристина вопросительно и юбку тоже чуть вверх подтягивает. — А на звонки за тебя Стася поотвечает, — перебивает мужчина, отстранённо и слегка сердито отмахиваясь рукой. — Не справлюсь я один. Не справится без меня. — Просто привык, что я говорю, а ты записываешь. — И чего он сбросил? — недовольно спрашивает Макс, будто бы прилипнув глазами к экрану своего, на котором теперь не отображался ни Лукашев, ни его, как заметил Серёжа «вполне симпатичная помощница», рассмотреть которую Анисимов и собирался до завершения звонка. — Я ведь квартиру ему показать хотел, — обиженно бубнит блондин себе под нос и прячет телефон в карман джинсов, с усмешкой наблюдая за друзьями. Как будто в Лувр попали, честно. Ходят, смотрят и тихо удивляются. Нельзя прям человеку с привычкой приезжать в Москву на праздники и почти бомжевать купить себе жильё лучше, чем шалашик из палочек! Диана даже фото делает с портретом Макса, нарисованным вином, которое Олег когда-то обещал по одному запаху определять, а сейчас определял как «чем-то знакомым пахнет». Соня рассматривает лампу-жирафика, улыбчиво заявляя, что «миленько», а Макс лишь понимает, что конкретно лохонулся, когда решил, что на видном месте подарок ей на Новый год будет незаметен. Хорошо хоть Трущев с одобрительные заявлением «хорошая хатка» падает на диван рядом раньше, чем замечает свой подарок — фарфоровую вазу в виде кальяна. — Хорошая квартирка, — не без зависти сообщает Серёжа, снова окинув всё глазами, недавно привыкнувшими считать классным любые места, где женщинам командовать не дают и никогда не давали, и подумав, что в его хатке как раз-таки всё по женской руке соскучилось. Он невольно усмехается от этой мысли в свои усы. Да, всё, пышушее пылью и грязью, кажется, действительно, скучало не по наманикюренным рукам, а по настоящим, по женским. — Шошқа үшін жақсы? — вздыхает Назима вслух, когда входит в чужую квартиру после мучительно долгих приветствий с её хозяином на пороге, и хмурится. — Ну что за свинарник? — переводит некрасивый, будто бы какой-то металлический женский голос, и девушка чуть шарахается, удивлённо смотря на улыбающегося Серёжу. Джанибекова вздыхает, неловко поджимает губы и пытается мысленно переключиться на русский, чтобы извиниться. Неприятно. Неприятно, когда мужчина, возможно, уверенный в том, что его «холостятская берлога» лучшая на свете, узнает такую горькую правду. Вот только выученные русские слова плавают в голове и даже щелчки пальцев не помогают, как обычно. А Серёжа просто улыбается. Ну срач, он и в Африке срач. А Назима очень мила в своём страхе быть обруганой и вышвырнутой за дверь в первый же рабочий день. Мужчина подносит голосовой переводчик ближе к себе и громко, внятно произносит: — Я тебя прощаю. — Простите, — вкидывает Джанибекова в этот же момент и тихо смеётся Серёже, кажется, только и нужно было услышать этим утром, как она смеётся. — Ма-акс, — Дианка обвивает своими руками чужую шею, по которой ещё багреют засосы, не ею там, как хотелось бы, оставленные, и прижимается к чужой голове, в которой глобальных мыслей о ней никогда не было, — квартира — класс. Может, мне тоже за бугор смотаться? — Ну вот станешь известной актрисой, сами позовут, — от незнания ни на что не намекая этими словами, беззаботно произносит Макс, а синхронная усмешка Олега, Серёжи и Софы его как будто бы вообще не удивляет. А Видякина хмурится, недовольно о работе вспоминая и быстро оглядываясь на часы, чтобы понять, что осталось у неё до съёмок часа два. Час с половиной на друзей и полчаса на дорогу. Руслан, кажется, головой знатно долбанувшись, пообещал забрать Диану ото всюду, где бы она не была, и подкинуть до студии. А Диана что? А Диана на слове ловит всегда. — Ну что? — Олег оглядывает друзей не без озорства в глазах, а Макса, как того, кто обещал сегодня угощать, даже с огромным количеством озорства. — Бух-тайм? — Бух-тайм у нас сегодня с пяти, — отрицательно качает головой Серёжа, как-то по-особенному пристыжия Максима этими словами и толкая его в плечо. — Максим Дмитрич у нас вписку-с замутил-с, — усмехается он. — Решил подростков за свой счёт набухать. — Не подростков, а взрослых, — бубнит блондин. — Я в объявлении написал, что прийти могут только те, кто старше восемнадцати. — Всё равно дебил. — Да веселей ведь будет! — недовольно откидывая голову на спинку дивана, настаивает Макс и невольно перед глазами своими видит одно улыбчивое лицо Дианочки. Она-то его давно выучилась во всём поддерживать. — Ты вот, Серёж, давно стух — выпьешь свою дозу и вырубишься, — Трущев легко узнает себя, даже усмехается, вспоминая, как один раз пошёл навылет прямо на сцене караоке-бара. — Софа со школы с пяти стаканов улетает, — Авазашвили чуть приподнимает уголки губ вверх, неловко соглашаясь с тем, что лучшая выпускница ни фига не безупречна. — Дианке всегда плясать с кем-то надо, а Олег… Ну вот к Олегу, допустим, претензий нет. И не поспоришь ведь. Только разве что — И что мы сейчас делать будем? — слышится, как удивительно, Софенькиным голосом, голосом, который на выпускном вместо здравого смысла умолял конкретно самого Макса не палиться перед собственными родителями и разбавлять. Анисимов недолго разминает пальцы, думая, что предложение сыграть в «Монополию» будет смешным, а посмотреть телевизор — тупым, даже как-то неловко предполагает, что нечем ему вообще друзей занять, но быстро находит выход. — У меня мандаринки есть. Хотите?***
Тимофей оглядывается на Кристину, вздыхает и нетерпеливо снова жмёт на дверной звонок. Обычно всё это не так происходит. Обычно его самого у подъезда караулят, хлеб-соль почти в руки пихают, а тут едва на звонок домофона ответили, теперь едва открывали. И если Гринберг думает, поскорей бы дверь открыли, то Кристина с быстро бьющимся сердцем считает секунды до того, как начальник её потеряет терпение, потащит её обратно в офис, подальше от… — Да ты задолбал уже! Дверь распахивается почти настежь, а Кристина почти готова убить этого долбанного пацана, который ей в одно мгновение весь день полностью испортил. Она особо в него не вглядывается — видела уже сотню раз и волосы рыжеватые от природы, а от дури — зелёные, лицо худощавое, всё в прыщах, но чувствует взгляд парня на себе, поджимая губы, глаза отводя. — Вот бабу свою любимую учи, — с долей веселости усмехается пацан, толкая дверь бедром и при этом распутывая наушники. — Пришла ведь. Тимофей вопросительного на подчинённую взглядывает, медленно рот открывает, чтобы спросить, но ответ сам в подъезд из квартиры выбегает и неловко замирает на месте, понимая, что непутевую проблему намбе ван он уже упустил, а проблема намбе ту здесь, ждёт разрешения, находясь договором в папке в руках Кошелевой. Родион. Кристина хлопает глазами так невинно, готовая содрать с себя «макияж для босса» вместе с кожей, а он ей лишь улыбается. Ему нечего говорить, когда она рядом, жалкий номер Родиону говорить с такой, как Кристина. Уверенная в себе и красивая, красивая, красивая. За этой красотой, которая такая сильная для одного Толочкина, можно было бы даже спрятать отсутствие мозга — Родион не заметил бы. Но и он был, чтоб его, на месте исключительно для того, чтобы добивать мужчину идеальностью Кошелевой. — Вы простите, — бубнит Толочкин, шумно вздыхая и как некстати вспоминая, что красивая Кристина в соседней квартире живёт, а не с ним в одной, как некоторые… неблагодарные, — сложности были… — Понимаю, — искренне улыбаясь, кивает Тим. — У самого сложность дома, а у вас, к тому же, она такая здоровая. Родион усмехается для приличия, но… но вот не смешно совсем. — Проходите, — приглашает он, пропуская Тимофея. — Кристина, — и по-особенному её пропуская, конечно. Даже имя её у него выходит по-иному. Какой-то странновато-сумасшедший вкус приобретает что ли. Кристина пока не разобралась с этим до конца, к счастью. К великому счастью даже. Потому что эти односторонние монологи Толочкина на лестничной площадке, где её, кажется, уже давно караулят, и её «наушники, из-за которых ничего не слышно» не развиваются от слова «совсем». Родион робкий с ней, двести лет, наверное, будет слоняться, как дурак, а следующие двести лет будет слоняться Кристина, называя себя дурой. Привычка у неё такая: проникаться чужой искренностью с опозданием, с очень сильным опозданием. И не трогает её «Кристиночка», под которую Гринберг затягивается лишь для Кошелевой слышимой усмешкой, не трогает смешная кружка, которую к ней двигают. Нет, сейчас ей всё это мерзко. Нет, Родион, не сейчас лучшее время. А у кого-то именно сейчас лучшее время и подворачивалось. По крайней мере Лукашев думал, что нет лучше способа, как показать себя ответственным перед подчинённой, чем не на камеры пообещать устранить все проблемы. Именно поэтому они сейчас у детского садика «Львёнок» выходят из машины, именно поэтому Никита мысленно ставит крестик напротив «Хорошая детская площадка», перешагивает старый ржавый забор и оглядывается на Соломонову, уже строя из себя странного принца, которому одобрения принцессы не надо, надо одобрения… служанки? Как-то уж слишком грубо менять простую подчинённую на служанку, чтобы в конец сойтись во всех сказочных канонах. Ведь принцы где? Только в сказках да и то… эпизодически. — А тут… другого входа нет? — спрашивает Илона и оглядывается по сторонам, чуть завидуя тому, что также перешагнуть через заборчик не позволяет ей суровая офисная юбка — бессмысленная и очень беспощадная. — Как же дети сюда проходят? — добавляет она для того, чтобы молодой мужчина не подумал о ней, как об эгоистке. — Вот у заведующей, видимо, и спросим, — бодро произносит Лукашев, уже начиная замерзать в пальто и чуть улыбчиво смотря на блондинку. — Ты подойди поближе. Илона подходит, и принц тут же как-то перебарщивает с геройствами своими ради какой-то… подчинённой. Он руками Илону за пояс перехватывает, поднимает и тут же ставит перед собой, улыбаясь. У Никиты просто дух захватывает от того, что он делает почти неосознанно, по велению хорошего настроения. У Илоны просто дух захватывает от того, что он делает такие… странные вещи. — Пойдём? Блондинка смущается от того, что горячий воздух его оседает у неё на кончике носа и в сторону так непринуждённо ускользает. — Идёмте. — О, вот как дети сюда попадают, — Лукашев как-то грустно хмыкает, наблюдая дыру в металлической сетке забора, которая наверняка не раз уже покушалась на чью-нибудь кофточку/курточку. — Вот нам и первый пункт для беседы с заведующей, — делает шаг вперёд. — И второй сразу же. Соломонова с ужасом вспоминает детство, проведённое во дворе со страшными ржавыми горками и скрипучей качелей, «на которой по ночам ведьма-убийца качается», смотря на тот же набор перед зданием детского сада, в который теперь добавилась всего одна более-менее новенькая каруселька и шины, наполовину в землю вкопанные. Никита вспоминает то же самое, только на качелях у него вместо ведьмы правдивые русские алкаши были, которые ему до лет десяти точно колыбельные пели, пока площадку не снесли, чтобы парковку сделать. И оба они с этими мыслями уже не ожидают ничего хорошего в садике, думают, что лишь бы без происшествий до заведующей дойти, которая в бумагах указана А. И. Игоревой. Но дети. Дети. Такие хорошенькие вокруг Никиты и Илоны в коридоре рассыпаются, некоторые даже на Лукашева пальцем показывают, причёске его удивляясь. — А вы… Чьи-то родители? — спрашивает, по всей видимости, воспитательница «Аиса Сегеевна», как называет её девочка, которой она шапку поправляет. — Мы из городской думы, — находится Илона, из-за фильмов разных думая, что говорить подобное тоже её обязанность. — Нам нужно увидеть заведующую Анастасию Игнатьевну Игореву. «Подготовилась», — невольно усмехается Никита мысленно. Он даже гордится этим. Мысль, что они сработаются оказывается перекрыта мыслью, что они уже сработались. — Вам вперёд и направо, самая последняя дверь, — сообщает «Аиса Сегеевна» и как-то досадливо оглядывается детей. — Все одеты? Никита Илону чуть за рукав куртки прихватывает, чтобы увести за собой, и тут же отпускает. Неудобно это как-то. Как-то слишком не для босса и подчинённой всё это. — Прости, — вздыхает Никита досадно. — Я сегодня как-то… — Что? — лишь улыбается Илона, искренне его загонов не понимая. — Вы сделали что-то плохое? — Сонь, ну прости меня, — Макс отворачивает лицо, придерживая длинные волосы одной рукой и шумно вздыхая. Он думает, пытается выяснить, когда стал таким дебилом. Вспоминает выпускной зачем-то, невольно посмеивается от всей этой зеркальности ситуации. Тогда-то, наоборот, Софа ему волосы держала, пока Серёга честно врал его родителям о том, что Максимка их не пил, а просто объелся. — Ну кто ж знал, что тебя так с водки с соком вывернет, — обреченный на провал, всё же пытается оправдаться блондин, пока девушка шумно дышит, собираясь с силами. Острые коленки, сжатые, жадно обтянутые джинсовой тканью ноют от боли, едва находя успокоение в холоде плитки, которой покрыт пол, перед глазами все ещё плавает что-то, Соня растерянно смотрит на Макса, садясь к нему в полоборота, пытаясь найти его среди мутных пятен в глазах. Авазашвили кусает губы, всё ещё ощущая на них привкус собственной рвоты, смотрит на Макса, который чуть сгибается и протягивает ей руку. Усмешка ползёт по губам девушки от странного воспоминания, а ладонь правой руки раскрывается, принимая маленький фрукт, спрятанный под оранжевой коркой. — В том-то и дело, что ты, как никто другой, должен знать это, — горько усмехается девушка, нещадно пользуясь вчера сделанным маникюром для того, чтобы стащить с фрукта защищавшую его кожуру. — Кто меня в десятом классе напоить на дискотеке пытался? Анисимов усмехается, мысленно себя уверяя, что не было подобного никогда, и тут же убеждая, что было, но водка, которой, он по всей видимости, Авазашвили тогда угощать пытался, вымыла эти воспоминания. — Я такого не помню, — заявляет Макс, опускаясь вниз и прижимаясь спиной к ванне, садится. — Честно. — Ну, а теперь запомнишь на всю жизнь, — пожимает плечами девушка, аккуратно отделяя от мандарина одну дольку и неаккуратно кожуру на пол стряхивая. Макс укладывает ладони на свои коленки, прислушиваясь к тому, как за дверью в ванную комнату живёт вечеринка: музыка орёт, та самая, которую Анисимов всегда мечтал из жизни своей выбросить, но невольно находил её в трендах и популярном, кто-то громко подпевает мужским голосом. А он, хозяин этой самой вечеринки, здесь. Смотрит, как Соня кривится, когда сок разливается во рту её и мелкими редкими каплями по нижней губе её бежит. — Кисло, — жалуется девушка. — Ну, в самый раз. От тошноты помогает, — вздыхает Макс. И вокруг них снова тишина. Удивительно! У Макса к Соне столько вопросов, столько ответов на них же, а он пытается молчать о них, будто бы действительно с радостью прислушиваясь к долбанным рваным джинсам, которые кто-то там любит, будто бы перемещаясь туда. И Соня невольно думает, что сама виновата в его молчании; кажется ей почему-то, что между ними подобие Китайской стены, которое она сама непонятно как возвела. Но ведь не спросишь же: «Чего ты молчишь?» Такие вопросы у девушки уже давно только для Олега, как у любой девушки, которой приходится задалбывать парня своего хотя бы раз в месяц. А Макса в молчании не обвинишь. Они не настолько близки для этого, даже спустя года — не настолько близки. — А я вспомнил, почему мог хотеть тебя напоить, — вдруг заявляет блондин, чувствуя как изо рта испаряется вкус недавно выпитого, а Соня красивой остаётся. — Ты в школе для меня слишком умной была, а нравилась так, что на всё пойдёшь, чтобы на один уровень развития с тобой встать, — признаётся Анисимов, а в животе от такой потрясающей первой любви остатки мёртвых бабочек, кажется, оживают. Соня для него всегда со словом «трепетно» очень сочеталась, поэтому, спустя года, сейчас, в ванной этой, он понимал, что нельзя ему было впервые влюбиться в кого-то другого. С другой Анисимов точно бы стал встречаться, в другой он бы разочаровывался, другую он бы добивался, чтобы позже расстаться, ненавидеть всю жизнь и никогда больше не видиться. И Авазашвили, через силу доедая кислый мандарин, думала, что пол жизни у неё пропало бы, если бы не Макс с его первыми чувствами. Во-первых, она не смогла бы похвастать первой валентинкой, которую «почтальоны-амуры» доставили ей перед всем классом, во-вторых, Софа ни за что бы сама школу для олимпиады по литературе не нашла бы, если бы не Макс, который всё с телефона старательно списывал, а потом был отправлен с ней, как ещё один участник второго этапа. И подобных моментов у них было столько, что вычеркнуть их было невозможно. — А сейчас потупела? — вдруг усмехнулась Авазашвили, вгоняя Макса в рассеянную задумчивость. — А сейчас я понял, что дальше буду только тупеть и такими темпами никогда не буду с тобой рядом, — пожал плечами Анисимов, вдумчиво высказывая свою мысль. — Я с этим два года как смирился. Соня улыбается, показывая привлекательные ямочки, но два года как? — Два года? — уточняет брюнетка, удивлённо приоткрывая губы. — Ну, как Олег появился, — непринуждённо ответил блондин. — Ну что, тебе лучше? Пойдём? Диану совесть достаёт слишком сильно, пока Руслан аккуратно паркуется рядом с домом Максима, чтобы потом выпустить её и тут же уехать. Прочь. А завтра к её дому подъехать, забрать её… и всё без изменений. — Приехали, — заявляет Кримлидис, и Видякина с неудобство окидывает его вдумчиво глазами, в руках телефон сжимая и предполагая, что Максу, возможно, по барабану, кто у него там на квартире тусует, раз вписка, и всё… — А у моего друга там вечеринка сейчас, — заявляет Диана, и её губы, за этот день слишком истерзанные сценическими поцелуями, мягко улыбаются. — Зайдешь? — Да как-то… Неудобно. Неудобно — это когда вы уже давно в близких отношениях и причём под камерами. Неудобно — это когда вы знакомитесь перед тем А нет. Сейчас даже после этого познакомиться вполне нормально. — Пойдём, — Видякина весело толкает Руслана маленьким кулачком в плечо. — Весело будет. Диана как ребёнок. Даже не скажешь, что они с ней занимаются недетскими вещами перед камерой с обоюдным убеждением, что деньги важны, а способ, которым они зарабатываются, — не особо. И Руслан улыбается её настойчивости, надеясь что подтекст у неё такой же, как и у его добродетели, но ни одна буква в словах Видякиной не кричит, не пышит симпатией. Диана не влюблена; точнее есть немного, но не в него точно. А внутренний голос Кримлидиса самоуверенно убеждает в обратном, рукой его собственнически вытаскивает ключ зажигания и подбрасывает. — Ну, можно на минутку зайти. Вздыхая, Анастасия Игнатьевна, довольно красивая для своего возраста, внимательно смотрит на депутата, которого сложно забыть ещё с выборов, на его помощницу, улыбчивую, хорошенькую, но глазами уверенно заявляет, что знает их нутро. Сквозь стёкла очков умело разгадывает типичного гада-чиновника, который теперь только полнеть будет, разгадывает типичную секретутку и одновременно промахивается по всем фронтам. — Нечего уже с этого садика тянуть, так в своей думе и скажите, — заявляет женщина недружелюбно. — Детям хоть что-то оставите. — Так, — терпеливо, но громко произносит Никита, а Соломонова бросается на него быстрым взглядом, ясно выговаривающим: «Только не окажись тем, за кого она тебя принимает». Лукашев читает это, набирая ещё больше уверенности из вне. — Сейчас обо всех проблемах по порядку. Мы здесь для того, чтобы проблемы решать. — Хе, — Анастасия Игнатьевна поправляет свои короткие вьющиеся волосы, усмехаясь. — Те тоже так говорили. — Мы не те, — уверенно произносит блондинка, заправляя волосы за уши. — Давайте сначала пройдемся по помещениям. Есть предположения, что стены у вас холодные, дети часто болеют. Никита снова усмехается про себя, думая, что действительно не нужно им срабатываться — сработались с первого взгляда. — Точно, — деловито подхватывает Лукашев. — Нужно обязательно обойти комнаты, где дети спят днём и где они играют. Заведующая смотрит подозрительно на эту команду суперменов, думая, что, возможно, зря за Терентьева голосовала, а не за «этого прикольного с косичками или с дредами, как их там». Лениво она поднимается с кресла, окидывает парочку героев надменно-сомневающимся взглядом и не просит идти за собой, выходя из кабинета размеров коморки. Илона и Никита поднимаются одновременно, улыбаясь и разглядывая лица друг друга. Кажется, это первый шаг к их общей «победе» в борьбе со злой коррупцией и стереотипами. А вот у Тимофея битва со стереотипами не задалась. Он как увидел в Родионе какого-то воинственного викинга, так и ждал в каждой комнате его хотя бы топоры, которые украшали бы стены. Он даже клялся себе мысленно, что прибавил бы тогда к страховой выплате ещё один нолик в конце, а так квартира была скучна: гостиная, кухня, спальня хозяина и дверь, перед которой Толочкин мялся уже минуты три, вздыхая. — Тёма не любит, когда в его комнату без спроса входят, — пояснил мужчина, выразительно взглядывая на Кошелеву, которая всё его имущество на бумагу выписывала в столбик. — Да имейте… понимание, — запнувшись, сердито вздохнул Гринберг. — Возимся с вами, простите, дольше, чем планировалось. Уже рабочий день скоро кончается у нас, а мы только с вами и провозились. — Я понимаю, простите. Кристина даже с жалостью подняла на Толочкина взгляд, когда ему пришлось схватиться за ручку и открыть дверь. Будто бы чувствовала что там на подоконнике многозначащая для него фотография в рамке с чёрной лентой. — Тёма просто ещё… не совсем отошёл, — мямлит лысый мужчина и как можно оживленней указывает рукой в противоположную сторону, а потом уже смотрит на то, на что указал. — Вот шкаф. Чёрное дерево, недавно куплен… Документы могу показать. — Не надо, — спешно откликается Гринберг. — У вас столько документов, я вам уже на слова верю… Кристин, вписывай шкаф. Кошелева кивает заторможенно, но взгляда с фотографии не сводит, удивлённо пытаясь сообразить на счёт тех роковых дат, в которые приблизительно внимание соседа перестало быть просто соседским вниманием. Выходит, что с самого её переезда. Выходит, что спустя год после, как любит сплетница Лена с третьего этажа, которая ещё и по другим своим достоинствам осуждена маркером в лифтовой кабинке, «семейного несчастья Толочкина». Выходит… — Ведь больше года прошло, — тихо произносит Кристина, подбираясь к Родиону смертельно близко и внимательно на него смотря. — А сюда входишь… и как будто вчера только отвозили её в больницу, — не смотря на портрет, отвечает мужчина, сглатывая. — Пол, как и во всех остальных комнатах, с подогревом, — будто бы спеша, Родион снова бросается с душевной травмы на трамплин, который ему готовит дело. Кристине даже как-то неудобно становится за клише «сосед-маньяк», которым она Толочкина наградила. — А здесь у нас занимаются дети до четырёх лет, — сообщает Анастасия Игнатьевна, а Илона и Никита, оглядевшись, узнают детей, которые отправлялись гулять, когда они входили, и, конечно, «Аису Сегеевну», вытиравшую какому-то мальчику пальчики, перепачканные в краске. — Как раз, по всей видимости, урок рисования. Никита уже по опыту с пройденными помещениями прикладывает руку к стене, снова понимает, что холодная и что сад этот многострадальный во всех смыслах. А Илона тем временем к двум девчонкам сзади подходит и внимательно с улыбкой всматривается в их рисунки, ничего откровенно не понимая. — А что здесь нарисовано? — спрашивает девушка, а девочки синхронно к ней оборачиваются, то ли от неожиданности, то ли от смущения вздрагивая и — Цветные ботинки, — улыбается блондинка позже, снимая в машине шапку и бросая быстрый взгляд на Лукашева. — Странно, что я не заметила. Мужчина смотрит на обувь, перепачканную красками и чуть хмурится, перегибаясь вперёд, к бардачку. — Тут где-то салфетки… — Да не стоит, — отмахивается Соломонова. — Мне и так пока нравится. Никита лишь тихо усмехается, смотря вперёд и улыбаясь уголками губ. Макс как-то сдавленно улыбнулся, салютуя Терновому стаканчиком… с чем-то, и Соня заметила это, мысленно возмущаясь, что ей всегда больше всех надо и что пора бы начать с этим бороться. Что, если, ну вдруг, не виновата она, что прижималась раньше к Олегу, как и сейчас, а Максу от этого больно было? Что, если реально не её вина, что он её полюбил, а вовремя разлюбить не смог? Что, если, блять, она не должна винить ни в чём, если вот нет её вины здесь? Но Авазашвили в это почему-то не верит от слова «совсем». Она вспоминает Макса двухлетней давности с Максом, который сейчас с каким-то парнем стаканчиками пластиковыми чокается, и не понимает, что в нём изменилось. А Анисимов сам на Соню украдкой взгляд бросает, не понимая, что в ней-то поменялось. Они ведь всё те же, правда, ещё чуть больше по идее повзрослевшие, но не ощущающие этого. Ведь со школы ничего не изменилось: Соня умная, талантливая, амбициозная девочка, у которой, как ей и желала Вера Пална-русичка, всё хорошо, а Макс… то тут, то там и в итоге — нигде. Как та же незабвенная Вера Пална-русичка и обещала. — Ты ведь хороший мальчик, Максимка, — улыбалась женщина. — Добрый, умный, но растрачиваешься… Также напрасно, как Серёжа Есенин, в скандалах. То там влезешь, то там пробежишь, а в итоге — нигде. Не движешься. Человек движется, когда цели у него ясные, а не перемешанные. Макс невесело улыбается. Что-что, а умение смешивать всё между собой у него не то дар, не то проклятие. Он даже Соню ещё в школе смешал с двумя другими целями — с адвокатурой и путешествиями. И что в итоге? Соня танцует ленивый медляк с Олегом, самозабвенно так, но всё равно неожиданно бросая на Макса взгляд через плечо и улыбаясь. В итоге — нигде. потому что улыбается она, уверяя себя в том, что всё в порядке; потому что зря Макс сразу же трезвеет под этим взглядом. Соне ведь в никуда нельзя. Не ведомы ей такие места.
