Одно Рождество до тебя, пять недель до Рождества

Все ли сомнения рвутся с треском Золотым на пальце блеском?..

                           Пробуждение. Серёжа разлепляет веки, шумно вздыхая и разжимая кулак, в котором сжимал фантик от конфеты. Не заостряя на этом особого внимания, мужчина медленно водит глазами по потолку, исполосанному солнечными лучами и понимает: он в гостиной. Левая поджатая нога затекла, правая свисала так, что легко можно было устойчиво поставить стопу и подняться. И… Чисто как-то, очень чисто для Трущева, который вчера просто завалился после пьянки домой и заснул. — Назима, — озвучивает свою догадку мужчина, подтягиваясь вверх по диванным подушкам. — Назима! — уже зовёт он. — Назимушка, — бубнит с усмешкой, проводя рукой по своему лбу и вздыхая.       Назима появляется как-то неуверенно со стороны кухни, как-то странно смотрит на него, но Серёжа замечает в руке у неё бутылку воды и понимает, что не всё так безнадёжно. Назима красивая, думает Трущев. Магия восточной женщины, как шутил Олег, захватывает его постепенно. Он даже готов следить завороженно, как Джанибекова подходит ближе, как пальцы её ловко прокручивают крышку, и как, наплевав на свою нерешительность, девушка выливает на мужчину всю воду из бутылки. Серёже холодно, противно от воды, струящейся по спине и собирающейся в некогда сухой ткани кофты, но удивление не позволяет даже выматериться. — Вы сами просили вчера, — бросается точно давно заготовленной и зазубренной фразой Назима, вздыхая и отступая на пару шагов от дивана, — чтобы я вас в девять облила, чтобы вы на свадьбу не опоздали, чтобы друзья не злились, чтобы не проспали, — тараторит Джанибекова, шустро отворачиваясь, пока Трущев скидывает с себя толстовку, не понимая, что может смущать молодую девушку в бесформенном мужике вроде тебя, Серёг.       Ты уже старый, Серёг, для таких. Не обольщайся, она просто боится, что вывернет её от вида дряблого тельца и тра-та-та, всё дальше и дальше бы самобичиванием занимался, но С-В-А-Д-Ь-Б-А если не перед глазами напоминалкой загорается, то в мыслях точно. Даже в мыслях пьяного Серёжи, раз он так о Серёже трезвом позаботился. — Назим, — зовёт мужчина собственной кофтой пытаясь высушить мокрые волосы. — М? — откликается, но не поворачивается, лишь бутылку неловко в руках сжимает, заставляя почти податливый пластик потрескивать. — А ты здесь как вообще оказалась? Она молчит, как-то плечи поджимая. — Назим? — Сейчас, — отзывается Джанибекова слегка нервно. — Повторите, — неловко просит, а Серёжа легко улыбается.       Переводчик. Их языковой барьер похож на сантиметровый слой льда под неярким солнцем. Он тает медленно, но тает же. — Ты как тут оказалась? — повторяет Трущев, поднимаясь с дивана. — Я ведь тебе ключи не давал. И, если я ещё что странное просил тебя сделать, ты сразу скажи.       Он тянется разминая спину и плечи, а Назима вдумчиво слушает тётеньку, которая ей услужливо все слова переводит. Тётенька замолкает, и Джанибекова нескромно оборачивается, уточняюще спрашивая: — Вы точно не помните?              Диана вот точно ни черта не помнит. Она вылазит из-под руки Руслана так, как будто уходить от него по утрам дело обыденное, бесшумно собирает одежду, пока он спит, одевается, а потом ещё минут пять тупит, угощаясь его чаем на кухне и надеясь, что парень всё-таки вот-вот встанет и повезёт её… Взгляд бросается на часы. Блеаать!       Видякиной же домой нужно. Видякиной же одеться, накраситься нормально надо. Видякиной же, блять, Кримлидис дохера должен, раз первой мыслью её было разбудить его. Но совесть у Видякиной всё-таки есть, правда неполноценная какая-то: она её руками сапоги застегивает, а записку оставлять не заставляет; она её руками куртку застегивает и заставляет захлапывать дверь одновременно с «Диан?», доносящимся из спальни. Нечестная совесть, грязная, дурная совесть, солидарная с Дианой в том, что с Кримлидисом у них это совершенно ничего не значит.       Тупая дура, а не совесть Диану до дороги гонит, ставит у асфальта и заставляет руку вытянуть, попутку пытаясь ловить.        На улице холодно. Утренний мороз жадно жрёт всё вокруг, сжигает лица прохожих холодным ветром, ломит ветви голых деревьев, а ленивое, будто стеклянное солнце только наблюдает за этим. Машины редкие, быстрые, ворчливые не замечают Диану, не хотят замечать её глазами невыспавшихся водителей. Все злые, все за всё для себя одного. Все слишком заняты.       Все, по законам злой судьбы-судьбинушки, кроме двух чудиков в задрипанном сером «Вольво», на одних молитвах, похоже, живом. Диана кусает губу, когда машина начинает замедляться, отчётливо видит, как коротко стриженный парень поедает хот-дог, пальцы от кетчупа облизывая, и как парень в очках сидит за рулём, как на иглах, с неким удивлением смотря вперёд. Типа: «Я сейчас реально не расшибся? Я всё ещё живой?» И тормозят именно они.       Видякина терпеливо наблюдает, как опускается стекло и навстречу ей вытягивается рука с двумя прилипшими к ней семечками кунжута. — Леша, — важно представляется коротко стриженный. — Даня, — вжав шею в плечи, чтобы видеть незнакомку через открытое окно, представляется и второй. — Досвиданя, — огрызается Видякина, тут же отворачиваясь и отступая в сторону. — Ну кто здесь ещё остановится? — громко задаётся риторическим вопросом Леша, отмахиваясь от друга, который, как Диана слышала, заявил, что они могут ехать, что безнадёжно это. — Сама посуди, — усмехается парень, рассматривая девушку.       И Диана судит, что он прав очень сильно, настолько сильно, что даже обидно признавать это. Но сквозь обиду Видякина возвращается и, чуть наклоняясь, смотрит на парней. — Вы сильно заняты? — спраштвает она. — У меня друзья женятся, а мне нужно сначала домой, а потом в ЗАГС. — Да мы вообще свободны, — откликается Даня, сжимая руль. — Понедельник, конечно, но… — Без разницы, — перебивает Видякина. — Главное сделай так, чтобы мы не разбились.        — Хорошо, — громко заявляет Родион, вздыхая и смотря на дверь, с которой, кажется, и разговаривает. — Я иду на свадьбу однокурсника, а ты сидишь здесь и учишь уроки, — продолжает он также громко, но прерывается.       Неправильно это. Неправильно не только потому, что за стенкой в комнате пацана портрет его матери всегда будто бы живыми глазами глядит, но и… по человечески неправильно, что горе их только стравливает, а сплотить никак не может. — Тём, — значительно тише зовёт Толочкин, прижимаясь к двери щекой и больше не пытаясь завязывать галстук. — Ну «плюс один», жратва ресторанная, как ты любишь говорить, — невольно улыбается он. — Ну пошли, весело же будет.       Не чувствуя больше опоры для своей щеки, мужчина внимательно смотрит на парня, который также косится на него, но не добродушно, а недоверчиво. У него глаза матери, большие, карие, и Родион только сейчас узнал, как в таких глазах выглядит недоверие и недовольство одновременно. — А никого другого позвать не судьба? — скрещивает руки на груди пацан. — Вон дверь напротив… Кристина.       Артём такой наивный, такой странный со своими мыслями, что Кристина Родину всегда рада. Даже Толочкин жестокую правду жизни принимает, а он нет. Даже Толочкин понимает, что ему от Кошелевой всегда только интеллигентный отворот-поворот светит. А почему в такой случае он не задаётся, Родион вообще не представляет. — Да Кристина со мной никогда никуда, — сглатывая, лепечет мужчина. — Да и не зову я её, — бодрее заявляет он. — Ну? Пойдём? — Вот только чтоб ты не ныл, — отстранённо сообщает Тёма, но Родион понимает, что не только поэтому.       Он всё, как шаги к приобретению утраченного доверия, воспринимает. Он во всём этом только хорошее видит.              Олег тоже с утра пораньше в свадьбе своей только плюсы видит. Причём плюсы проиллюстрированные: Софа в постели, Софа у плиты, Софа у окна; Софа рядом. На веки вечные. Что в фильмах всех героев заставляет передумывать, сейчас Олегу только сладко кровь взбалтывает, в эликсир уверенности превращает. И костюм ему, ещё, как на зло, к лицу. Вообще нет шансов, чтобы Олег передумал.       И Максу это, вроде, неприятно. С двух сторон засада просто: и Софа никогда не передумает, и Олег никак не сообразит, что вообще в истории этой он ни к месту. Настолько ни к месту, что Анисимов, если бы напился с горя, как хотел, ложась в четыре утра, то обязательно сказал бы уже: снимай костюм и вали, я за тебя пойду. Или сам бы снял с Олега костюм и связал бы его. Он ведь пьяный бы был. Он ведь не молчал бы. А сейчас молчит. — Макс, ну чё? — Терновой руками по пиджаку проводит и выжидающе смотрит на блондина. — Да крутой костюм, — подает голос Анисимов и недовольно поднимает взгляд на часы. — Да где все? — бубнит он. — Действительно, — кивает Олег, упирая руки в бока и шумно вздыхая. Вот только его вопрос не обуславливается, как у Макса, тем, что ему противно так наедине находиться, когда так и хочется, как в песне я буду вместо, вместо неё, твоя невеста, честная, честная, ё! , только женихом. — Главное, чтоб не оказалось, что Гринберг, долбоёб, кольца просрал, — напряжённо усмехается парень, вытаскивая телефон. — А то поменяю я ему красную ленту свидетеля на чёрную на рамке, — шутит он.       А Макс не смеётся. Лишь мысленно молит: «Гринберг, долбоёб, просри кольца. Аминь».              Но кольца у жены Гринберга Жени, а, значит, всё для Олега в порядке. Она лишь перед выходом их аккуратно мужу в карман пиджака перекладывает и с ухмылкой целует в уголок губ, застегивая куртку. — Как с маленьким, — вздыхает мужчина, чуть наклоняясь вправо и дочку за руку хватая. — Имеешь что-то против? — спрашивает Женя, выгибает бровь и аккуратно тянет «собачку» на красивом чёрном сапога вверх. — Вообще-то да, — кивает Тим. — А если я скажу, что большие мальчики, даже когда сильно пьяны, должны сами раздеваться и разуваться? — Тогда нравится, — жмёт плечами молодой мужчина, а дочка его смеётся с него, широко улыбаясь. — Выходим? — удивлённо спрашивает Гринберг, не понимая, чем заслужил жену, успевшую сегодня к сроку одеться. — Выходим, — кривляясь, передразнивает жена Женя.       А на лестничной площадке семье счастливится повидаться с Дианой, бегущей, перескакивающей ступеньки и шумно дышащей. — Дианка, — весело усмехается Тим, когда одна из двух розовых туфель на шпильке валится к его ногам, прокатившись сверху по ступенькам. — Куда бежишь? — Вот как будто не знаешь, — огрызается девушка, вырывая туфлю и натягивая на босую ногу. — Кольца-то не потерял? — Не потерял. Я их ему только что отдала. — Правильно, я бы ему тоже не доверяла такие ценности. Увидимся на свадьбе!       Видякина бежит дальше вниз и как-то не ловит себя на мысли, что соседи лучшие попутчики, чем два парня, у которых пубертат, кажется, снова в головы не ударил. Вообще не ловит почему-то…              Вообще не ловит себя на мысли, что он мог сделать что-то плохое вчера, Серёжа. Он вверяется Назиме полностью: позволяет ей и галстук мотать и лапшу на уши, о том, как вчера он жену бывшую побранил да спать лёг. А Джанибекова лапшу свежего приготовления мотает и невольно думает: «Ах, если бы».        02:16       Назима на казахском сообщает Серёже, что не мешало бы ему похудеть, таща его к дивану и надеясь, что Инна Олеговна вдруг стала очень глухой и не слышала, как ночной незванный гость трезвонил в дверь, а потом валялся рядом с ней. 02:17       Серёжа начинает вслух напевать «Владимирский централ», а Назима смеяться, пытаясь размотать шарф на шее мужчины. 02:18 — Мне тут так тоскливо — жалуется Трущев расстегивая свою куртку. — Бывшая съехала и уют с собой забрала. Мы ведь с ней могли жить вместе ещё, мы ещё не начинали друг друга раздражать, нам просто становилось друг на друга пофиг. А когда пофиг… Не сильно плохо. 02:23 — А ты такая классная, Назим, — мужчина внимательно смотрит на брюнетку, принимая из её рук стакан воды и не понимая, что понимает она его не совсем ясно. — Та такая хозяйственная, такая… срач за мной убираешь, не орёшь на меня, что я из тебя рабыню сделал.       Джанибекова улыбается. Смешное слово «срач» она выучила уже давно. — Ты мне сюда, в квартиру, уют возвращаешь, Назим, — улыбается Трущев и, пугая девушку, смело хватает её за руку, прижимая её к своей груди. — А сюда вернёшь? — Там… Там нет сердца, — сообщает девушка, отнимая руку. — Вот именно, — подхватывает Серёжа. — Я зачерствел… — Сердце слева. — А… Точно. 02:49 — Назим, я тебя, как мужчина, правлекаю? — Назим, мен сені адам сияқты жақсы көремін бе?       Девушка краснеет, думая, что мужчине стоило продолжать болтать без переводчика. А она бы улыбалась, едва его понимая, и всё было бы хорошо. Всегда хорошо, когда вы говорите на разных языках и не понимаете друг друга, выдумывая слова, которые могут быть лучше тех, которые произносятся вслух. — Может, тазик принести? — спрашивает Назима. — Нет, — качает головой Трущев, всё также болтая в динамик телефона. — Я, если что, удержу в себе. А ты скажи честно. Я просто семью хочу, детей. Я просто ещё не знаю об этом пока. Но когда узнаю, я, естественно, начну искать себе жену… А вдруг зря? Может, я уже не могу нравиться женщинам, которые семью хотят? Может, я какому-то определенному виду женщин нравлюсь? Вот если я тебе нравлюсь или мог бы понравиться, значит, у меня ещё есть шанс найти себе жену. Ты, как я думаю, из тех, на ком женятся для создания семьи. — Жоқ. Мен, егер бір нәрсе болса, өзімді ұстау. Сіз маған адал айттыңыз. Мен жай ғана отбасым, балалармын. Мен бұл туралы әлі білмеймін. Бірақ мен білсем, мен, әрине, менің әйелімді іздей бастайды… Ал егер бұл ештеңе болмаса? Мүмкін, мен отбасын алғысы келетін әйелдерге ұнамай алмаймын ба? Мүмкін маған қандай да бір әйелдерді ұнататын шығар? Бірақ егер сіз мені ұнатсаңыз немесе маған ұнамаса, онда менің әлі де әйел табуға мүмкіндігі бар деген сөз. 03:04 — Вы хороший мужчина, — полуметаллический женский голос переводит слова Назимы, заставляя Серёжу внимательно слушать. — Вам просто нужно отпустить свою бывшую, и всё будет хорошо. Вы её забудете, воспряните духом и будете открыты для любви. Ведь… Закрываться не нужно, нужно бороться. Если тебя ранили, это не значит, что ранят снова, это значит, что любовь была не такой, какую вы заслуживаете. Все заслуживают глубокого, но перед глубоким обычно мель, средняя глубина и… дальше. Просто поймите, что для вашей истинной любви пока не пришло время. Но она появится. И вы будете ей рады сильнее, вы будете ценить её сильнее, чем, если бы она сразу нашла вас, без лишних шрамов. 03:05 — Ты права, — кивает мужчина, едва касаясь чужой руки пальцами. — К херам её! — кричит он.       Прозрачные осколки скользят по полу в разные стороны. 03:17 — Назима, — Сережа складывает руки на груди, удивлённо наблюдая за девушкой, которая пытается увести его подальше от шкафа с сервизом, который гребанная родня её на свадьбу дарила. — Ну ты как мама… Назимама, о! Назимать, — сам себя поправляет мужчина. — Назимать, дай сервиз разъебать!        — То есть я просто поныл про жену? — уточняет Серёжа, а Назима не отвечает и глаз с него не сводит. — Что? — улыбчиво интересуется он. — Вы красивый в костюме, — заявляет она. — Спасибо. — Пожалуйста, — смеётся Джанибекова.        — Спасибо, — вздыхает Илона, когда Никита ловит её, не давая ногам разъехаться в стороны. — Тебе спасибо, — улыбается Лукашев. — Не думаю, что меня отпустили бы на свадьбу друзей в понедельник. — Да ладно вам, — отмахивается блондинка. — Я люблю свадьбы, — заявляет она. — Я отличный «плюс один».       Никита улыбается, а язык так и чешится спросить, какая Илона невеста. Но Никита не спрашивает, думая, что и без того многое себе позволяет тем, что держит её за руку, а не идёт к ЗАГСу один, оставляя ей выходной, личное время. Но Илоне и так всё нравится. Она улыбается, осматривая всё с любопытством, и немного сама начинает хотеть замуж. Быть чьей-то невестой, говорить кому-то «да», держать кого-то за руку… — Вы можете меня отпустить. — А? — Ну, мы ведь уже в здании, тут льда нет. — Да, — и отпускает.        И отпустил.        Когда именно отпустил? Софа сжимает в руках букет и шумно вздыхает, не поднимая глаз. Её мама потораптивает её папу, чтобы не опоздать на свадьбу, а Авазашвили, которая теперь Авазашвили не больше, чем на полчаса, всё забивает себе голову ненужным. Макс ведь ей не нужен. Она его никогда не выбирала, никогда специально в себя не влюбляла и никогда не любила.       И всё же, когда? Сразу ли Макс её отпустил, как Олег появился? Он ведь явно не захотел даже побороться. Даже не пытался сказать, когда она одна была. Или пытался? — Сонь, всё в порядке, — мама девушки обеспокоенно оглядывается на неё с переднего сидения. — Не переживай, мы сейчас домчим уже, не опоздаешь. — Надеюсь, — чуть улыбнулась Авазашвили. — Не хочу, чтобы Олег решил, что я передумала.       И, правда, не хочет. Всё внутри нетерпеливо репетирует слово «да», всё переворачивается от одной мысли, что сегодня они с Олегом действительно встанут рядом, что он будет в чёрном, а она в белом, и что они оба одинаково ответят на самый важный вопрос.       Соня пойдёт к нему под руку с отцом, а он будет смотреть и ждать только её. Потом Олег возьмёт её за руку, она кинет быстрый взгляд на друзей, найдёт среди них Максима… Почему он молчал тогда, когда была возможность?       Почему он говорит, что любил её долго, когда всё это время купался в одной за другой женской ласке, менял этих потанувших в нём девушек одну за другой? Почему он выбрал их, а не её? Почему Соня сейчас должна сомневаться?       И почему Терновой побеждает в этом выборе так… неестественно долго? Почему на ум девушки не пришла четкая мысль: «Мне нужен именно Олег»? Почему она собирает её в витиеватом пути по собственному сознанию? Наверное, потому что жить без сомнений невозможно, а связывать свою жизнь с чужой тем более. Наверное, потому что переступить через сомнения и оказаться счастливым намного слаще, чем сразу стать счастливым. — Пап, прибавь скорость, — бодро просит Софа, поднимая взгляд. — У меня свадьба сегодня, а не рабочий день, чтобы ползти со скоростью улитки.              А вот Видякиной-перестраховщице удалось и со скоростью улитки доползти до ЗАГСа за десять минут до церемонии. Она смотрела на часы на дисплее телефона и невероятно радовалась, игнорируя уведомления о сообщениях Руслана. — Спасибо, — сказала девушка, посмотрев на Лёшу и Даню, которые сидели в полоборота к ней. — Блин, даже для вас хочется сделать что-нибудь в ответ, — улыбается она, шумно вздыхая и застегивая куртку. — Ну-с, — лениво подхватывает Лёша, покосившись на друга. — За язык тебя… — Ничего не нужно, — тут же ответил Бурцев. — Ладно, — Диана открывает дверцу машины, высовывая ноги. — Ещё раз спасибо, доблестные рыцари на «Вольво».       И она выходит. Даня смотрит на Диану, пока Лёша пытается негодовать, чем его другу не понятен был его взгляд «Раскрути её на телефончик в благодарность», и потому реагирует быстро, выскальзывая из машины, когда ноги девушки разъезжаются на льду. Банкес таращится в оконце, как друг его ставит пострадавшую обратно на ноги, и, вытаскивая ключ зажигания, медленно выходит следом. — Всё в порядке у вас? — спрашивает парень, не отступая далеко от машины и всовывая ладони в карманы. — Всё окей, — отзывается Диана. — И будет также, если рыцари сопроводят даму до ЗАГСа, чтобы она не на вернулась по дороге. — Да без проблем, — охотно откликается Леша, с живостью направляясь к Видякиной и Бурцеву, которому он изо всех сил глазами мигает. — Ручку, — просит он, а Диана лишь улыбчиво подхватывает его под локоть и то же самое делает с Даней.       Добираются до здания, правда, без приключений, но приключения ждут Диану и заодно двух пока незнакомых парней на крыльце в виде Олега, который выхаживает туда-сюда, улыбчиво и одновременно нетерпеливо взглядываясь вперёд, в виде Тима, который греет руки собственным дыханием и называет Тернового паникующим долбоящером, которого хлебом не корми, дай в минус семь по морозу попрыгать, бубенцы позастуживать, в виде Никиты, который совсем не флиртует с Соломоновой, пытаясь говорить с ней о собственных друзьях, в виде Макса, который лениво опирается плечом об одну из двух колон, которая держит крышу, вдумчиво смотря, и в виде Серёжи, который, не палясь, чуть привстает на носочки, также высматривая машину Софиных родителей. — А вы чего тут топчитесь? — спрашивает Видякина, а Гринберг, примечая её, нескромно обозначает двух её спутников словами «не смогла определиться». — Регистрация начнётся через пять минут, а Сони нет, — поясняет Трущев. — О, ну всё, Олег, Соня передумала и сбежала в Мексику, — усмехается Видякина, но Терновой лишь отмахивается рукой и продолжает расхаживать из стороны в сторону. — Может, хряпнуть ему? — предлагает Тимофей. — Я бы хотел сейчас эпично флягу из кармана вытянуть, но у меня жена карманы перед выходом прошманала. — А тебе бы лишь бы выпить, — огрызается Олег, поправляя галстук. — А ты говоришь точь-в-точь как Женя, — замечает Тим. — Фу, — вдруг дергается он. — Не хочу проводить такие параллели с тобой и моей женой.       Олег усмехнулся, оглянувшись на Гринберга, но промолчал, оставив свои рассуждения при себе. В попытке хотя бы как-то сбросить с себя напряжение, обволакивающее его поверх пиджака, парень нацелил свой взгляд на Диану и недвусмысленно спросил: — Твои коллеги? — смысл подкола был слишком очевиден, но Видякина лишь беззлостно улыбнулась в ответ. — Пустишь мальчиков на свою свадьбу, они для тебя в таксистов поиграют, — сообразительно заявила девушка, быстро осмотрев лица парней, о которых говорила. — Сам же говорил, что твоя мама возмущается, что ты им в дорогой гостинице номер снял, а если они туда ещё и на такси… А тут вариант бесплатный.       Даня и Леша посмотрели друг на друга. Кажется, Диана решила всё за них. Кажется, они не сильно против этого. Парни в ожидании посмотрели на Олега, который, посмотрев на них в ответ, лишь улыбнулся. — Вообще без проблем, — он стал спускаться по ступеням вниз. — Я сегодня добрый. У меня же свадьба сегодня. — Ой, ты прям забыл об этом, — вставил своём слово Тим, когда Терновой приблизился к рыцарям Дианы. — Лёша, — представился первый рыцарь, пожимая руку Олега. — Поздравляю. — Даня, — со вздохом представился второй, неловко хватаясь за руку Тернового. — Тоже поздравляю.       Но поздравления Олегу нахер не сдались, когда он замечает ту самую машину с теми самыми людьми. Софу видно издалека и не одному Олегу. Макс смотрит, как девушка выходит из машины, как Олег спешит к ней навстречу, и думает, что поспешил со своим этим «разлюбил». Только дебил бы Соню разлюбил.       А Макс дебил, но по другому поводу. Он дебил потому, что не смог сказать ей всё раньше, чем она сказала Олегу «да» на его предложение стать его женой, чем этот Олег вообще на горизонте появился.       Ему бы вернуться обратно на пару лет, ударить себя, не знающего что делать даже в Англии, по голове и отправить назад, чтобы сейчас Терновой не спрашивал улыбчиво: — Готова?       А Соня, у которой почва из-под ног уходит от вида его улыбчивого лица, от совместных воспоминаний, которые аргументами носятся по голове, не отвечала бы храбро и не задумываясь особо: — Готова. Готова.       Они мимо Макса проходят, и Соня даже не оборачивается на него. Готова.       Все идут к дверям зала бракосочетаний мимо счастливых, уже расписанных пар, а она всё равно не оборачивается. Го-то-ва.       Все, как задумано, по залу рассаживаются, Соню папа ведёт к Олегу, а она и тогда не оглядывается. Го-то-ва.       Тупая овца-регистраторша даже не спрашивает, против ли кто этого брака, а Макс молчит, потому что духу нет перебить это прилизанную женщину. Го-то-ва.       Соня соглашается на псевдовечность с Олегом и его здравием, болезнями, богатством, бедностью, которая кончится первой крупной ссорой, а начинается подписями и поцелуем любви. И она не сомневается. Она пишет свою закарючку в документах и снова смотрит Олегу в глаза, улыбаясь. Она любит его так по правде, что Максу хочется напиться, а лучше вернуться в кафе «Ла Нота» на два года назад и надавать себе по рылу, чтобы он не маялся со своими тупыми песнями, а спешил к Соне и дуракам-друзьям, которые без него её отдают какому-то проходимцу, который Олегом представляется.       Терновой целует Соню так, что понятно: Максим, ты проебался, ты её потерял.       

***

             Родион смотрит, как пляшут почти все гости, повыпрыгивавшие из-за столов, и улыбается, салютуя рукой Олегу, который на секунду бросает свой взгляд на него. — Твой однокурсник младше тебя, — скучающе замечает Тёма, ломая печеньку с предсказанием внутри и усмехаясь надписи «Всё будет за*бись!», авторство которой принадлежало Олегу: он где-то месяц спорил с руководством ресторана по поводу домашней еды ради этого маленького шедевра собственного авторства. — Да. Я получал второе образование, а Терновой только первое, — отзывается Родион. — Подружились как-то… — И пошло-поехало, я понял, — чуть хмурясь, откликается подросток. — Не интересно. — Тебе вообще ничего не интересно, — без упрёка замечает мужчина, скромно вкидывая в себя маленький глоток шампанского. — Твоя мама назвала бы это каким-нибудь очень умным словом, а потом разъясняла бы его нам-тупицам. — Но не долго, — неожиданно с большой охотой подхватил Артём. — Потом она бы вздохнула: «Боже, какие вы оба тупые» и ушла. — Это точно, — подтвердил Толочкин и посмотрел на парня. — Но я пусть и не твоя мама, тоже разбираюсь в некоторых психоштучках, — ухмыльнулся мужчина, а Тёма с вызовом посмотрел на него, в то же время не особо желая, чтобы Родион сумел попасть в точку. — Влюбился, да?       Но мужчина попал в самую сердцевину, прожигая своей уверенной улыбкой. — Я, когда твою маму встретил, тоже вёл себя, как придурок, — пояснил Толочкин. — Я не придурок, — огрызнулся подросток. — Придурок, — заявил Родион, глотая остатки шампанского из бокала. — Ты на меня лаешь, как придурок, бьешь всех в школе, как придурок, отстраняешься, как придурок. Очевидно, что какая-то девочка тебя придурком и делает.       Артём отвернулся, не желая обсуждать это, а Родион повёл взглядом по залу, вздыхая. — Девочки всегда делают нас придурками.       Что правда, то правда. Упиться в хламину за пять минут Макс мог только из-за девочки, только из-за девочки он мог скакать с Дианой под музыку и орать куплеты вместе с Сердючкой, сплотившей взрослое и пьяное молодое поколения на танцполе. Только благодаря тому, что не захотел когда-то ускориться в своём стремлении быть Соне важнее, чем был, он сейчас подпевал Ладе Дэнс с её «Девочкой-ночь».       И да, благодаря тому, что особая девочка сейчас делала Анисимова придурком, Никита натужно пытался оправдать его. Он сидел с Илоной рядом, с этой мисс «Отличный плюс один» и говорил ей то, о чём она даже не думала. Она не осуждала его друзей, Лукашев сам решил, что она должна это делать, она не осуждала его, он сам её такой выдумал. — Почему вы так беспокоитесь? — вдруг спросила блондинка, любопытно посмотрев на мужчину. — Боитесь, что меня подослали к вам, чтобы компрометировать вас, и что завтра утром на первой полосе появятся неприличные фотографии. Тогда, пожалуй, вы можете сфотографировать меня, вот, — Илона схватила с тарелки кусочек петрушки и, не стесняясь, прилипила его к своим зубам, улыбаясь. — И у вас тоже будет компромат. — Не нужно, спасибо, — усмехнулся Никита. — А давайте перейдём на «ты»? — предложила Соломонова, внимательно посмотрев на мужчину. — Мне кажется, вас слишком напрягает официоз. — Без официоза в думе никак, — со вздохом произнёс Лукашев. — Это будет нашим новшеством. Вы ведь и сами в некотором роде новшество для думы, должны понять. — Не хочешь потанцевать? — Ну наконец-то, — оживлённо улыбнулась девушка. — Пора расслабляться. Пора танцевать. — Слышала? — спрашивает Тим у Жени, приглаживая растрепавшикся волосы Миры. — Пора танцевать. Поднимай задницу.       Молодая женщина улыбается, грозя пальцем захихикавшей дочке и заодно неприлично выражающемуся мужу, и поднимается с насиженного места, принимая руку Гринберга и слегка закатывая глаза, чтобы дать кое-кому понять что тысячу лет у них такого не было. — Скажем спасибо Ладочке за её хит, — раздаётся голос со стороны маленькой сценки. — А теперь, ну как бы моё авторское, по просьбе жениха, — ди-джей этого торжественного вечера взял гитару в руки, перекидывая её ремешок через голову и подошёл к микрофону. — Это медляк, если что, — предупреждает парень, смотря на одну женщину, которая очень энергично зажигалка под Ладу Дэнс до этого.       Музыка начинает играть. Соня выжидающе смотрит в глаза Олегу; Макс недовольно оглядывается на ди-джея, бубня, что его могли бы попросить песню спеть, и будто бы не замечая прилипшей к нему Дианы; Никита с ощутимой неловкостью перехватывает Илону за талию; Тим играет бровями, устраивая руки на теле жены; Серёжа надеется, что песня будет короткой и Сонина тётка быстро его отпустит. — Тусклый свет от гирлянд Освещает наш дом…

***

Ты не знала, что щас,

       — Макс, подожди, — Диана бьёт парня по рукам, сидя сверху на его коленях. — Это что-то изменит? Мы же не останемся друзьями после такого? — она улыбается с надеждой, а Анисимов ведёт пальцами по её волосам, улыбаясь. — Сонь, — смешливо произносит он, — прикольно, что сегодня ты замуж вышла, а завтра уже разводиться будешь.       Пощёчина. Пощёчина, которая Соню обратно в Видякину превращает.

Я не знал, что потом.

      

Вновь не гаснет окно,

— Кристин! — Родион со всей силы вдавливает пальцем кнопочку дверного звонка. Трезвон стоит уже больше пяти минут. — Кристин, я же видел, что у тебя свет горит! Кристин! — Домой пошли, — Тёма снова дёргает мужчину за руку. — Не позорься. Сам же говорил, что вам не по пути. — Нам по пути! — злостно отзывается Толочкин, вырывая руку из хватки паренька. — Нам по пути! Нам ещё как по пути! Кристин! — ладонь ударяет о дверь, но никто не отвечает.       Кошелева прижимается к двери с другой стороны и молчит. Лишь бы он ушёл. — Родь, — вздыхает Артём. — Пошли уже. Пожалуйста, пойдём.       Толочкин оборачивается. — Ты меня сейчас по имени назвал? — Мне Ксюша Бракунова нравится, — улыбается парень, сунув руки в карманы. — И зачем ты…? — Ты пьяный, — перебивает подросток. — На завтра и не вспомнишь. Пошли домой.

Спят давно этажи

      

Сладко пахнет вино,

— Никогда не думала, что депутат пригласит меня на свадьбу своего друга, — улыбнулась Илона, стоя под фонарём у своего подъезда. — Мне так понравилось. — Обращайся, — усмехнулся Никита. — Завтра можешь немного задержаться, я всё понимаю. До завтра. — До завтра, Никит, — усмехается блондинка. — Обращайся, — повторил мужчина, когда девушка скрылась. — Ну ты и дебил, конечно.

И пластинка кружит

      

Эта пластинка играет для нас с тобой,

— Сделай радио чуть тише, пожалуйста. — Уснула? — спрашивает Даня, робко поднимая взгляд на зеркало заднего вида и замечая в нём отражение Олега и Сони, которая спит у него на плече. — Свадьба утомительная, — усмехнулся Терновой. — Зато будет, что вспомнить, — шёпотом отвечал Бурцев. — Моя мама, к примеру, очень любит вспоминать, как проходила их с папой свадьба. Они как в клипе у «Чай вдвоём» по городу гоняли туда-сюда, а папин друг снимал это на камеру, пока не отрубился из-за того, что слишком много выпил.       Олег рассмеялся. — Напомни, как тебя? — попросил он. — Даня. — Хороший ты человек, Даня.       Парень улыбнулся. — А вы счастливый, Олег. — Очень счастливый, — подтвердил Терновой, чмокая Соню в лоб.

Слышишь, ветер уносит тучи с собой в закат золотой,

      

Брось ты ругаться на меня, я ещё молодой

— Нази, замолчи, — требует Серёжа. — Вы время видели? — недовольно интересуется девушка, но тут же от чего-то начинает хихикать. — Новый день — минус буква в моём имени для вас, — поясняет она.       Трущев смеётся тоже, прижимаясь к дверному косяку и рассматривая Джанибекову. — Что вы, — она подвисает слегка, вспоминая нужное слово, но Серёжа с удовольствием воспринимает неоконченный вопрос. — Что я? — повторяет мужчина. — А я и сам не знаю, что я. Может, ничто? — Что вы хотели? — улыбается девушка. — Инна Олеговна уже спит. — Просто хотел поболтать с тобой или просто посмотреть на тебя. Я сегодня на свадьбе вспомнил, что сказал тебе вчера. Женятся на таких как ты. И я подумал, что, наверное… Я бы и сам на тебе женился. Сначала я подумал, что ты гастарбайтер, Айгуль-шмайгуль такая стереотипная, а ты добрая, такая… Назима. И я подумал, что хочу с тобой общаться не как с домработницей, а как с человеком-женщиной… Вот хорошо, что я тараторю так, что ты ничего понять не успела, — усмехается Серёжа. — Доброй ночи, Нази. — Спокойной ночи, — отвечает девушка, действительно разбирая из всего потока слов только последнюю фразу.       Она начинает закрывать дверь, но Серёжа неожиданно вытягивает руку вперёд, сжимая в ней аккуратненький букетик с белыми розочками. — Это тебе. Я на свадьбе поймал, — улыбается мужчина. — Значит, вы скоро… замуж уйдете? — шутит девушка, принимая презент.       Серёжа медленно расплывается в улыбке, а после начинает смеяться.

Я хочу жить так, как хочу, а я хочу с тобой

      

Песни ржавых петель,

— Она такая милая, когда спит, — улыбается Тим, аккуратно щипая дочку за щёку. — И ты такая милая, когда везёшь меня пьяного домой. — А как же: «А, баба за рулём! Мы разобьёмся! Есус, я же такой красивый!»? — усмехается Женя. — Нет, — решительно заявляет Гринберг. — Сегодня без этого. Я просто буду к тебе приставать, пока ты ведёшь машину.       Рука, подкрепляя слово делом, ползёт по коленке Жени вверх. — Тогда я вытолкну тебя на полном ходу, и домой ты пойдёшь пешком, — беззаботно заявляет женщина. — Если выживешь, конечно, — сладко добавляет она. — Я тебя обожаю, — усмехается Тимофей, потягиваясь и укладывая руки под голову.

О том, что снова зима

      

В ночь опять полетел

— Ну что, зажжём? — интересуется Лёша, оглядывая вверенных ему женщин. — Всё пристегнулись? — Да гони уже, Шумахер! — требует одна из пассажирок.       Банкес даёт по газам, пока леди в возрасте, сидящая рядом с ним впереди, прибавляет звук на магнитолле. И почти одновременно они затягивают с Иришкой Аллегровой: — Гуляй шальная императрица!

Уголёк из костра…