Проклятие Лизы

***

По мере приближения к дому Данишевской Фандорин чувствовал, как воздух становится тяжелее. Словно невидимая пелена окутывала особняк, отделяя его от остального мира. Дорога, ведущая к парадному входу, заросла травой, но странным образом всё ещё оставалась различимой — будто кто-то регулярно проходил по ней, не давая природе полностью завладеть путём. Лошадь беспокойно фыркала и замедляла шаг с каждым приближающимся метром. Когда до ворот оставалось не более пятидесяти шагов, животное остановилось и категорически отказалось идти дальше, нервно перебирая копытами. — Что ж, понимаю тебя, — пробормотал Эраст, спешиваясь. — Подождёшь меня здесь. Он привязал лошадь к ближайшему дереву, оставив достаточно длинную привязь, чтобы животное могло щипать траву и добраться до маленького ручья, протекавшего неподалёку. Затем, проверив револьвер в кобуре и нащупав крестик на груди, решительно направился к воротам. Массивная кованая решётка была покрыта ржавчиной, но, к удивлению Фандорина, замок отсутствовал. Ворота легко поддались, словно ждали его прихода, открывшись с протяжным скрипом, эхом разнёсшимся по заброшенному саду. Парк, когда-то, очевидно, бывший гордостью усадьбы, представлял собой жуткое зрелище: деревья, искривлённые временем и какой-то неведомой силой, тянули ветви к небу, как руки утопающих; статуи, изображавшие античных богов, были покрыты мхом и выглядели так, словно находились в агонии; фонтан в центре парка давно пересох, а в его чаше виднелись странные тёмные пятна, подозрительно напоминающие засохшую кровь. Солнце стояло почти в зените, и Фандорин ускорил шаг, помня предупреждение Хомы о том, что полдень — самое безопасное время для посещения проклятого места. Вблизи дом выглядел ещё более внушительно: классическая архитектура с элементами барокко; мраморные колонны, поддерживающие балкон второго этажа; большие окна, многие из которых были разбиты или закрыты ставнями. На мгновение ему показалось, что в одном из окон второго этажа мелькнула тень, но когда он всмотрелся внимательнее, там ничего не было. Игра воображения или первое проявление силы этого места? Парадная дверь, массивная, из тёмного дуба с бронзовыми накладками, была приоткрыта. Эраст осторожно толкнул её, и она открылась с тем же скрипом, что и ворота, словно нарочно предупреждая обитателей дома о приходе гостя. Холл встретил его запахом пыли, плесени и… чего-то ещё, сладковатого и неприятного. Фандорин достал спички и зажёг принесённый с собой фонарь — несмотря на полдень, внутри дома царил полумрак из-за закрытых ставен и тяжёлых портьер на окнах. Свет фонаря выхватил из темноты широкую лестницу, ведущую на второй этаж, несколько дверей и множество портретов, висевших на стенах. Эраст подошёл ближе к одному из них. С полотна на него смотрела молодая женщина удивительной красоты: тонкие черты лица, большие зелёные глаза, светлые волосы, уложенные в сложную причёску. Но было что-то неправильное, тревожное в этом лице. Взгляд, возможно — он был слишком пронзительным, словно проникающим в душу смотрящего. Или улыбка — едва заметная, но полная тайного знания и превосходства. Фандорин внимательно осмотрел холл, решая, с чего начать поиски. Судя по рассказу Хомы, ритуальная комната должна находиться в подвале. Но прежде чем спускаться туда, стоило осмотреть кабинет или библиотеку — там могли храниться документы с упоминанием настоящего имени Данишевской. Он прошёл через первую дверь и оказался в просторной гостиной. Мебель была покрыта чехлами и толстым слоем пыли, но, как ни странно, нигде не было видно следов животных или насекомых, обычно населяющих заброшенные дома. Ни паутины, ни мышиного помёта, ни птичьих гнёзд. Словно сама природа избегала этого места. В дальней части гостиной находился камин с затейливой резьбой, изображавшей языки пламени и извивающиеся фигуры, в которых при внимательном рассмотрении можно было различить человеческие тела в танце… или в агонии. Фандорин двинулся дальше, проходя через анфиладу комнат: малую гостиную, столовую, зимний сад с давно погибшими растениями. Наконец, он оказался перед дверью, которая должна была вести в кабинет или библиотеку, судя по её более строгому оформлению. Дверь была заперта. Эраст осмотрел замочную скважину — обычный механический замок, который можно было открыть с помощью отмычки. Достав из внутреннего кармана набор инструментов, он принялся за работу. Через несколько минут раздался щелчок, и дверь открылась. Кабинет был относительно небольшим, но с высоким потолком. Вдоль стен стояли книжные шкафы, заполненные старинными фолиантами; массивный письменный стол занимал центральное место; в углу располагался глобус необычной конструкции — вместо традиционного изображения Земли на нём были нанесены странные символы и линии, напоминающие астрологические карты. Фандорин подошёл к столу и начал осматривать ящики. Большинство были пусты, но в одном обнаружились бумаги — письма, счета, какие-то записи на языке, которого Эраст не знал. И среди них — небольшая книга в бархатном переплёте тёмно-синего цвета. Он открыл её и с удивлением обнаружил, что это дневник, написанный на русском языке аккуратным женским почерком. Фандорин перелистал несколько страниц, пытаясь найти упоминание настоящего имени. «…кровь девушки оказалась сильнее, чем я ожидала. Брошь впитала её полностью, теперь камень светится даже в темноте…» Внезапно Фандорин наткнулся на запись, от которой его сердце забилось быстрее: «Я больше не та слабая девочка, которую отец называл вторым именем, Василиной. Как бы я хотела вернуться в детство, избежать бы этого проклятия со мной.» Василина! Вот оно, настоящее имя Данишевской. Эраст перечитал запись несколько раз, чтобы убедиться, что не ошибся. Затем аккуратно вырвал страницу и спрятал во внутренний карман. Даже если дневник исчезнет или с ним что-то случится, у него будет доказательство настоящего имени. Закрыв дневник, Фандорин огляделся. Он нашёл то, за чем пришёл — настоящее имя Данишевской. Выйдя из кабинета, он направился обратно к главной лестнице. Рядом с ней должна быть дверь, ведущая вниз, в подвал. И действительно, справа от лестницы обнаружилась неприметная дверь без каких-либо украшений. Открыв её, Эраст увидел узкую крутую лестницу, уходящую в темноту. Холодный воздух поднимался снизу, неся с собой запах сырости и тот же сладковатый аромат, который он почувствовал при входе в дом, только более сильный. Держа фонарь перед собой, Фандорин начал спускаться. Лестница оказалась длиннее, чем он ожидал — словно вела не просто в подвал, а гораздо глубже, в самые недра земли. Наконец, ступени закончились, и он оказался в длинном коридоре с несколькими дверями. Первая дверь вела в обычный винный погреб — пустые стеллажи говорили о том, что вино давно было выпито или вывезено. Вторая открывала путь в кладовую, где когда-то хранились продукты, а теперь остались лишь пустые бочки и ящики. Третья дверь отличалась от остальных — она была сделана из тёмного металла, без ручки или замочной скважины. На её поверхности были выгравированы те же странные символы, что Фандорин видел на глобусе в кабинете. В центре двери находилось углубление круглой формы, размером примерно с брошь. Эраст достал кожаный мешочек и осторожно извлёк из него красную брошь, стараясь не касаться камней голыми руками. Затем, используя носовой платок в качестве барьера, он приложил брошь к углублению в двери. Раздался тихий щелчок, и дверь медленно отворилась внутрь, открывая проход в ритуальную комнату. Фандорин поспешно вернул брошь в мешочек и шагнул вперёд, поднимая фонарь выше. Комната открылась перед Фандориным именно такой, какой являлась ему в тревожных снах: идеально круглая, с массивным каменным алтарём в центре и стенами, испещрёнными загадочными символами древних алфавитов. Свет фонаря, колеблющийся в затхлом воздухе подземелья, выхватывал из темноты детали, ускользавшие от сонного сознания — мозаичный пол с картой небесного свода, где созвездия выложены полудрагоценными камнями, сводчатый потолок с фресками столь жуткого содержания, что даже видавший виды сыщик предпочёл отвести взгляд. На алтаре покоилась деревянная шкатулка, инкрустированная перламутром, словно ожидавшая именно его прихода. — Наконец-то вы пришли, Эраст Петрович, — произнёс мелодичный женский голос за его спиной. Годы службы и инстинкт выживания сработали молниеносно — Фандорин развернулся одним движением, выхватывая револьвер из кобуры. В самом тёмном углу, где свет фонаря едва рассеивал мрак, стояла женская фигура. Она плавно шагнула вперёд, позволяя свету очертить своё лицо. Сомнений не оставалось — перед ним была Елизавета Данишевская, точь-в-точь как на портрете в родовом поместье. — Вы не напугаете меня, сударыня, — твёрдо произнёс Фандорин, не опуская оружия. — Я знаю ваше второе при крещении имя… Василина. Призрак вздрогнул, словно получив неожиданный удар, но затем губы его искривились в улыбке, а из горла вырвался мелодичный смех, звонкий и почти детский, странно контрастирующий с мрачной обстановкой. — Похвально, весьма похвально, — протянула она, постепенно прекращая смеяться. — Вы действительно нашли одно из моих имён. Но достаточно ли этого, как вы полагаете? — Разве нет? — Фандорин слегка опустил револьвер, понимая его бесполезность против призрака. Данишевская начала медленно двигаться вдоль стены, словно в странном ритуальном танце. Её полупрозрачная фигура оставляла за собой слабый светящийся след. — Николай Васильевич Гоголь… — произнесла она с неожиданной нежностью. — Он служил здесь, в Диканьке, скромным писарем при местном сыске. Мы встретились, когда он был юн, полон жизненных сил и творческого огня. — По лицу призрака пробежала тень улыбки, в его глазах мелькнуло что-то глубоко человеческое. — Я любила его так, как может любить только юная девушка — самозабвенно, без оглядки на последствия. И он отвечал мне взаимностью… до того дня, когда они раскрыли мой секрет. — О проклятии, всаднике и жертвах? — спросил Эраст, окончательно опуская оружие. — Моя сестра Мария… — призрак сделал паузу, и воздух в комнате словно стал холоднее. — Она нанесла удар, когда я меньше всего этого ожидала. Наша с Николаем любовь оборвалась, не успев расцвести полностью. Фандорин внимательно слушал, не перебивая. В обычной обстановке он счёл бы подобную историю плодом больного воображения, но здесь, в этом месте, пропитанном древней силой, в присутствии неопровержимого свидетельства потустороннего — самого призрака — он был готов принять даже самые невероятные вещи. — Значит, Гоголь был свидетелем произошедшего? — задал он следующий вопрос. — Да, — кивнул призрак. — Он видел моё мёртвое тело и мою сестру, завершающую ритуал жертвоприношения. Это потрясло его до глубины души и впоследствии нашло отражение в его творчестве. Данишевская замолчала, а затем продолжила более тихим, почти интимным голосом: — Николай забрал на память обо мне одну вещь — небольшое украшение из серебра с рубинами. В нём сохранилась частица моей любви, моей истинной сущности. — Брошь? — Фандорин мгновенно насторожился. — Именно, — призрак улыбнулся. — В ней заключены мои чувства и подлинные желания, не искажённые проклятием. — Если я поверю вашей истории, — медленно произнёс Фандорин после непродолжительного молчания, — то как можно уничтожить проклятие? Почему вы преследовали меня всё это время? Почему погибла моя Лиза? Глаза призрака наполнились неподдельной скорбью. — Потому что иначе вас невозможно было бы привлечь в Диканьку, Эраст Петрович, — Данишевская опустила взгляд. — Ваша жена разделила мою участь потому, что носила моё имя. Елизавета… Каждая женщина с этим именем, соприкоснувшаяся с брошью, становится частью проклятия. Цена обладания этой реликвией — вечное вдовство или одиночество. Вы стали вдовцом, как и многие до вас. Фандорин медленно обошёл комнату, внимательно изучая странные символы, высеченные в камне. Некоторые напоминали руны, другие походили на древневосточные письмена, третьи не принадлежали ни к одной известной ему системе. — Вы не договариваете, госпожа Данишевская, — наконец произнёс он, повернувшись к призраку. — В вашем рассказе слишком много пробелов. — Возможно, — призрак склонил голову, и тень печали проскользнула по его лицу. — Но не всё я вольна раскрыть сама. — Как разрушить проклятие? — настойчиво спросил Фандорин. — Найдите дневник Николая Васильевича. После моей гибели он записал всё, что узнал о ритуале, о моей сестре и обо мне. Я знаю, что он хранил эти записи вместе с брошью. В них содержится ключ к освобождению от проклятия. — Предположим, у меня есть и дневник, и брошь, — медленно произнёс Эраст. — Что тогда? — Вернитесь сюда в ночь Ивана Купалы, — голос призрака стал более напряжённым. — Положите брошь на алтарь, прочтите заклинание из дневника и трижды произнесите моё истинное имя. Только так можно прервать цепь смертей, и я наконец обрету покой. У вас осталось мало времени, Эраст Петрович. Ночь Ивана Купалы наступит через три дня. Найдите дневник, верните брошь. По мере того как она говорила, её фигура становилась всё менее отчётливой, словно таяла в воздухе. Последние слова прозвучали уже едва слышным шёпотом, и призрак полностью растворился в полумраке комнаты. Оставшись один, Фандорин вновь осмотрел таинственное помещение, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь. В углу, почти незаметная глазу, находилась небольшая ниша. Заглянув в неё, Эраст обнаружил истлевший от времени кусок пергамента с единственной фразой, начертанной выцветшими чернилами: «В имени смерти — ключ к спасению, в имени жизни — путь к забвению.» Фандорин бережно извлёк пергамент и спрятал его во внутренний карман сюртука. Затем подошёл к алтарю и осторожно поднял шкатулку. Она оказалась пустой, лишь на дне виднелся выцветший отпечаток броши — той самой, что была теперь его. Он медленно поднялся по винтовой лестнице, ведущей из подземелья. Когда он вышел на поверхность, солнце уже клонилось к закату, окрашивая вековые деревья Диканьки в огненно-золотые тона. Где-то в глубине рощи едва слышно прозвучал женский смех, удивительно похожий на смех Данишевской. Фандорин остановился, прислушиваясь, но звук больше не повторился. «Я найду способ освободить тебя, — мысленно обратился он к призраку. — И если это позволит воссоединиться моей Лизе со мной, пусть даже на другой стороне бытия, я сделаю это любой ценой.» Слова на пергаменте не давали покоя его мыслям. Он инстинктивно чувствовал, что в них зашифрован ключ... И кажется он понял кое-что. В прочитанном им дневнике Гоголя часто встречалось имя, обозначающее неминуемую смерть - Лорелея. Он решил что фраза на пергаменте и это слово связаны. Порывистый ветер пронёсся по верхушкам деревьев, и Фандорину показалось, что в их шелесте он различил слова: «До встречи в ночь Купалы, Эраст Петрович…»

***

В назначенное время он вернулся, положил брошь на алтарь, начертил круг и трижды произнес: — Лорелея, Лорелея, Лорелея! Комната наполнилась ярким светом, исходящим от броши. Рубины вспыхнули подобно каплям крови, а затем свет стал нестерпимым для глаз. Когда Фандорин снова смог видеть, Данишевская стояла перед ним, но выглядела иначе — её фигура более не была прозрачной, вокруг неё словно разливалось золотистое сияние. — Ты расшифровал моё истинное имя? И освободил меня, — произнесла она голосом, полным благодарности. — Проклятие разрушено. С этими словами она растворилась в воздухе. Фандорин остался один в подземелье. Брошь, лежавшая на алтаре, утратила свой мистический блеск, став просто красивым ювелирным изделием. Эраст внимательно осмотрел подземелье, но никаких признаков присутствия призрака не осталось. Он собрал свои вещи, включая дневник Гоголя, и направился к выходу. Поднявшись по винтовой лестнице, он обнаружил, что ночь уже закончилась, и первые лучи солнца озаряли Диканьку. Эраст вернулся в гостиницу, упаковал свои вещи и заказал лошадей, чтобы ехать в уездный город, откуда можно было отправиться в Петербург. Его миссия была выполнена, тайна разгадана, а призрак обрел покой. Перед отъездом он посетил её могилу, на покрытом мхом камне можно было различить имя: «Е. Данишевская» и даты жизни. Фандорин положил у основания камня букет полевых цветов и тихо произнес: — Покойся с миром. По дороге в Петербург Эраст составил подробный отчет для генерал-губернатора, описав все произошедшее, но опустив мистические детали, которые могли бы показаться невероятными. Брошь он отправил в столичный музей с анонимной запиской о ее исторической ценности как предмета, принадлежавшего семье, вдохновившей Гоголя на создание «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Дневник же Гоголя Фандорин решил сохранить. Некоторые тайны должны оставаться скрытыми от мира, и эта история о любви была одной из них. Много лет спустя, сидя в своем кабинете, Эраст Петрович иногда вспоминал эту историю. И каждый раз, когда он открывал томик Гоголя, ему казалось, что между строк он видит печальные глаза белокурой девушки. В Диканьке же говорят, что в канун Ивана Купалы в старой церкви можно услышать тихое пение, словно это радовалась чья-то душа, наконец-то обретшая мир и покой после долгих лет страданий.