храню в памяти

Гидеон раньше совсем не задумывался о том, что война — это не какое-нибудь там приключение, а нечто серьезное. В Хогвартсе все, как оказалось, было намного проще и стабильнее, а здесь, за стенами родного замка, открывалось выжженное поле чьих-то убитых мечтаний и отобранных жизней. Гидеон привык отшучиваться, хлопать брата по плечу, корчить рожи, но никак не убивать других. Даже тогда, когда чужая палочка направлена в сторону крепкого рыжеволосого парня, ему по-прежнему невыносимо от мыслей, что сейчас по его вине кто-то падет. И даже осознание того, что он избавил мир от какого-нибудь морального урода, не помогало. Гидеон чувствовал чужую кровь на своих руках и скользкий голос шептал в голове, эхом разнося, что он убийца. После рейдов Гестия, как правило, выслушивала весь его бред, наливала бокал огневиски и называла дураком. — У нас сейчас действует правило: либо ты, либо тебя, Гидди, — говорила она ему, крепко прижимая к своей груди. Гидеон слышал её бешено колотящееся сердце, понимая, что и эту хаффлпаффку мучила совесть за все то кровопролитие, творившиеся в мире. Гестия вообще всегда его понимала, и во время войны она стала тем самым человеком, которому можно душу излить. Она умела не только слушать, но и подбадривать. Что, собственно, неудивительно, ведь у них с Гидеоном особая, родственная история, которая расцвела под конец седьмого курса, когда несносный рыжеволосый мальчишка решил стремительно влететь и перевернуть вверх дном привычный уклад жизни. Всего одна отработка до начала каникул, подколки в адрес друг друга и бесконечный прилив позитива. Гестия сетовала ему на то, что её порядком достала вся предпраздничная суета, а Гидеон называл её слишком занудной, рушащей все стереотипы о милых хаффлпаффках, с замиранием сердца ожидающих приход Рождества. — Пруэтт, разве тебе не грустно от мысли, что ты больше никогда не вернешься в Хогвартс в качестве студента? — Гестия смотрела прямо на него, а Гидеон, захватив в плен прядь темных волос, стал дурачиться. — Смотри, Джонс, у меня усы! — орал он ей на ухо, игнорируя вопрос. Наверное, тогда-то девушка впервые смогла разглядеть тень сожаления и печали, так тщательно скрытую в карих глаз. — Скажи, что мне идет! — Какой же ты невыносимый дуралей! — Девушка рассмеялась и уткнулась носом в его плечо. Они сидели на полу в кабинете, который буквально полчаса назад тщательно убирали от эктоплазмы Пивза. Гидеон чувствовал еле уловимый запах её волос, что отдавали апельсинами, и не мог сдержать улыбки. Приглашение в Хогсмид само вылетело изо рта и, к его удивлению, девушка сразу же согласилась наведаться с ним в Сладкое Королевство после каникул. В тот морозный день они, наплевав на все предостережения, объелись мороженым, а потом, довольные и счастливые, полезли целоваться. Губы были холодные и отдавали бананово-клубничным вкусом. Они нелепо прижимались друг к другу, не переставая хихикать. Их стремительный роман напоминал поздно зародившуюся дружбу, несмотря на то, что они знали друг друга чуть ли не с детства. Но если раньше они всего лишь болтали о всякой ерунде, приветливо здоровались, пересекаясь в коридорах, то теперь все значительно изменилось, словно находясь наедине, они наконец-то смогли познать все тайны бытия. Гестия грозилась треснуть его рунным словарем всякий раз, когда он мешал ей делать домашнюю работу, а Гидеон все пытался внушить ей о том, что хаффлпаффки должны быть вежливее и утончение. — Гриффиндорцы, к сведению, тоже не должны быть тупыми, — бурчала Джонс, довольно улыбаясь, когда Гидеон весь краснел от возмущения. — Что ты сказала?! — чересчур серьёзно рявкнул Пруэтт, упираясь руками в столешницу и преграждая путь к бегству. — Намекаешь, что я идиот? — Мерлин! Ты невозможен! — устало вздыхая, девушка взмахнула палочкой и галстук парня, свободно трепавшийся на шее, вмиг завязался в элегантный узел. — Я это сказала, чтобы ты задумался о смысле дурацких стереотипов, Пруэтт! — и в этот миг он накрывал её губы своими, прекращая бессмысленную тираду слов. За какие-то незначительные месяцы они настолько привыкли друг к другу, что не раздумывая, съехались после выпускного в уютной квартире на окраине Лондона. Гидеон, конечно же, поступил в аврорат, а Гестия, решившая, что от неё больше пользы будет в Мунго, с головой ушла в целительство. Но это не мешало им видеться почти каждый день. Иногда Пруэтт нарочно приходил к ней на работу, усаживался неподалеку и наблюдал за тем, как хрупкая девушка перевязывала раненых или просто общалась с больными. Глядя на неё, он становился таким умиротворенным и внутри, словно заштопывались все раны, а шрамы исчезали. Всего на мгновение он чувствовал себя прежним. Гестия, безусловно, пыталась оставаться стойкой, но он не мог не заметить того отчаяния, блестящего в её глазах вместе с крупицами слез, что тонкой струйкой стекали по бледному лицу, в те моменты, когда помочь пострадавшему уже было поздно. Но времени для скорби у неё не было, нужно было брать себя в руки, отправляясь в другую палату, ибо эхо войны по-прежнему оставалось безжалостным и накрывало своим липким следом каждого, кто осмеливался бросить ему вызов. После окончания её смены они немного прогуливались по магловской части Лондона, забегая в излюбленное кафе, где заказывали венские вафли с двумя шариками мороженого. Они сидели вместе, сцепив руки, и наслаждались столь редкими минутами мира и уединения. А потом наступала глубокая ночь, порою Гидеон и Гестия возвращались в свою уютную квартирку, ставили пластинки и долго-долго слушали бойкий голос старины Фредди, разрывавший привычную тишину. А утром Гидеон, любивший готовить, колдовал возле плиты, преображая простую яичницу в произведение искусства. Он умудрялся выкладывать на блюде нос в виде дольки шоколада и улыбку в форме нарезанного бекона. Гестия, казалось бы, уже должна была привыкнуть к потоку его неиссякаемой фантазии, но все равно всякий раз удивлялась. Сидящий напротив неё Пруэтт, прятал свою ухмылку в рыжих усах, которые все-таки умудрился отрастить. А после утренней трапезы они крепко обнимались, подолгу стоя в прихожей, чтобы навсегда запомнить столь драгоценный момент счастья, и уходили каждый по своим делам, надеясь, что вновь увидятся вечером.