храню в памяти

Амелия привыкла, что окружающие предпочитали представлять ее хорошей, добропорядочной девушкой, которая подавала большие надежды ещё во время учебы в Хогвартсе. Безупречная репутация и образ чересчур строгой, не по годам взрослой, этакой классной дамой, как порою называли её однокурсники, когда она проходила мимо, сверкая значком старосты, не вызывал ни малейшего повода усомниться в её верности. Пустая, выжженная, как тлеющие угли в камине и растрепавшиеся переплеты старых книг, которыми были заставлены полки в её комнате. Такой она выглядела в глазах большинства молодых людей. Умная серая мышка, предпочитавшая вместо того, чтобы распивать алкоголь на какой-нибудь вечеринке, уткнуться носом в тетрадку с рунами. Разве могла такая всезнайка, которая из кожи вон лезла ради высоких баллов и метила в Министерство, оступиться и все бросить ради одного человека? Разве могла связаться с тем, от кого стоило держаться подальше во время войны, что, подобно опасной болезни, повисла над магической Британией, образовав чернеющий купол холодных туч? Она бы ни за что на свете добровольно не пустилась в пляс с утопающим, тем, кто потащит её на самое дно. Даже её брат, тот, кто должен был знать её лучше всех на свете, свято верил в то, что его скучная сестренка, которая вместо того, чтобы податься в авроры, засела в отделе магического правопорядка, никогда бы никого не подставила под удар. Амелия Боунс слишком честная. Амелия Боунс слишком правильная. Амелия Боунс слишком принципиальная. Она готова бороться за справедливость! Столько раз Амелия слышала такие слова и каждый раз ей хотелось смеяться. Не потому что в этих словах совсем не было правды, а потому что, глядя ей вслед, все продолжали упорно видеть идеального человека. Такого, на которого привыкли ровняться и ставить в пример, обращаться за помощью в трудные минуты, забывая о существовании в часы веселья. Амелию сковал столь ненавистный образ, за который многие так держались, невзирая на упреки, критику за спиной и множество сплетней. Они все забывали о том, что она живой человек, который тоже ошибается. И ещё — наверное, один только Мерлин знал — она сильно устала. Устала быть сильной, находиться в постоянной гонке сначала за оценками, затем за повышение на рабочем месте. Надоело быть строгой и через силу сдержано улыбаться, подкрашивая губы еле заметной помадой. Приходя из Министерства домой, скидывая с плеч клетчатый пиджак, она разглядывала свое отражение в кружке с крепким кофе и думала, разве она мечтала о такой жизни, будучи совсем ещё малышкой? И никто не замечал, с каким трудом ей приходилось сдерживать себя и отчаянно твердить, что она не должна жалеть себя, лишь двигаться вперёд, вычеркнув все неприятные моменты из своей памяти. Хотя из всей толпы знакомых ей незнакомцев нашелся бы один, кто по достоинству оценил тот груз, что она взвалила на свои хрупкие плечи. Почему оценил? Да потому что он сам с распростертыми объятьями отдал ей это невыносимое бремя. Эван Розье ничего ей не обещал, впрочем, как и она ему. Сам тот факт, что такие, казалось бы, совершенно разные люди, полные противоположности, взяли и притянулись друг к другу, шокировал по меньшей мере почти всех старшекурсников. Отношения, которые начались с взаимного недовольства друг другом и потери душевного равновесия. На за их развитием наблюдали, вздыхая и разнося вагон сплетен. Подумать только, Эван Розье — местный аристократ, потомок древнейшего рода — посмел обратить свой драгоценный взор на старосту с рэйвенкло, хмурящую брови, совершенно не умевшую развлекаться и так и не удосужившуюся сменить дурацкую прическу. И только они двое знали, что у них намного больше общего, чем они ранее думали. Эван видел ее настоящую, а она — его. Не те шаблонные маски, которые надевали на них. Маски были сброшены раз и навсегда и сгорели в пламени жаркого поцелуя, когда Амелия, наконец, пошла с ним в Хогсмид. Довольный плутовской взгляд Розье, сверливший в ее груди огромную дыру, которая, казалось, вмиг заполнялась чем-то неизведанным. Властные прикосновения губ, но в то же время дарующие спокойствие. — Целуюсь я лучше Поттера, да? — игривость Эвана с вечно застывшей усмешкой на губах не могла не возмутить. Даже сейчас он умудрился испортить романтический момент! — Чего застыла, Боунс? Ну, скажи, что хоть какой-то от меня толк? — и он рассмеялся, закинув голову к небу так, что белоснежные кудрявые локоны заколыхались. От него пахло ванилью и сам Эван походил на скульптурное изваяние. Чистое и почему-то, глядя на него, Амелия думала, что недолговечное. — Твой словарный запас иссяк и ты решил приплести сюда Джеймса, Розье? — сдвинув брови, прошептала она, а руки тут же взметнулись вверх, к его галстуку, который расслабленно болтался на шее. — Ты собралась меня придушить? — не унимался он, притягивая ее ближе к себе за талию. Амелия вновь строго взглянула на него. Их первое свидание, а он уже позволил себе столько вольностей. Но, стоило признать, поведение Эвана нравилось ей. Пусть она и не подавала виду. Его однокурсницы, утонченные слизеринские принцессы, невзначай бросившие взгляд в уголок магазина, возле которого они с Эваном продолжали зажиматься, тут же начали перешептываться. — Почему чужая жизнь всегда интереснее своей? — недовольно пробурчала Амелия, когда Гринграсс и ее свита удосужились уйти. — Лия, ты же умная девушка, — протянул Эван, щелкая зажигалкой и медленно затягиваясь. Амелия поморщила нос и отмахнулась от клубов дыма. — Когда переключаешь внимание на другого человека, обсуждаешь его промахи, додумываешь, чем обернется сделанный им выбор, забываешь о себе. Создаёшь призрачную иллюзию того, что все, кроме тебя, призрачные букашки, чьи действия легко предугадать. — Это мерзко, — Амелия отстранилась от Эвана. — И неправильно. — Возможно, — философски отметил Эван, — Но будь все такими сердобольными, жилось бы намного скучнее в этом мире. Эван всегда был таким. Даже когда они говорили о чем-то серьезном, он умудрялся паясничать и издеваться, делая недвусмысленные намеки. Он был умен, хитёр, как и все слизеринцы, и, к огромному удивлению, никогда никого не осуждал и не обсуждал. Для него не существовало других людей, когда они находились вдвоем. — Я отнюдь не святой и уж тем более не хороший человек, Лия, — говорил ей Эван, когда их отношения постепенно перешли на другой уровень и влечение друг к другу стало не только неотъемлемой часть их самих, но и укрепило тягу к долгим разговорам. — Я привык получать то, что хочу, невзирая на способы достижения цели. Амелия слушала его и понимала, что в какой-то степени была такой же. Она готова была изматывать себя на занятиях, ходить, как выжатый лимон, бегать с поручениями старосты до позднего вечера по замку, лишь бы обеспечить себе достойное будущее, посадить в душе ростки, крепкие корни которых помогут ей в дальнейшем на работе. — Ты меня любишь? — спрашивала Амелия, когда он учил ее играть одну из сонат Бетховена, ловко указывая на очередность клавиш. Его холодные руки дотрагивались до ее теплой кожи. — А ты меня любишь, Лия? — его голубые, кристально чистые, глаза засверкали. — Готова терпеть меня до старости и жить вместе долго и счастливо? По пустому классу разносились звуки музыки, соединившиеся с отголосками их смеха. Так и не произнесенные вслух признания, повисли в воздухе. Но и им они были не нужны. — Какой же ты придурок! — Амелия выскользнула из его объятий, уронив на пол книгу. — Почему ты всегда ведёшь себя так? — Как «так»? — Эван обаятельно улыбнулся, ловко поднимая «Портрет Дориана Грея», — Я же не упрекаю тебе в том, что ты постоянно грубишь мне, ma chérie, mystère. Не успела Амелия и слова вставить, как он, вновь ухватил ее за руку, и потянув на себя, усадил на колени. Качели мгновенно подались вперёд. Амелия сдула прядь волос с носа. Качели максимально наклонились вперёд, и она уж было подумала, что они упадут на землю, но Эван прижав ее ближе, шепнул что-то на французском и вместо того, чтобы оказаться на мягкой зелёной траве, они продолжили медленно качаться. — Лия, ты же знаешь, что я не привык разбрасываться словами о вечной любви, дружбе, — произнес он, протягивая ей крохотный цветок жасмина, сделанный из хрусталя. — Особенно, когда мы расходимся во мнениях. Я же не виноват, что ты вспылила? Мне философия Дориана и лорда Генри очень близка. Можешь, спорить со мной, если хочешь. — Пожалуй, ты прав, извини, что была так резка, — Амелия вглядывалась в сверкающие лепестки. — Эван, очень красивая и утонченная работа. Эван лишь довольно улыбнулся в ответ, любезно проводя ее в другую часть сада поместья Розье. Пустяковая ссора вмиг позабылась. То лето перед первым рабочим годом в Министерстве было, словно глоток свежего воздуха. Но их отношения, хрупкая связь, которую надо было из последних сил поддерживать, постепенно разрывалась на части. Они оказались по разные стороны баррикад. Амелия была готова к такому повороту событий ещё до того, как в её душе появились сомнения и зловещий голос шептал о том, что Эван состоял в рядах Пожирателей Смерти. Но часть её, та в которой скрывалось глупое сердце, все-таки умеющее чувствовать, отказывалась поддаться на уговоры суровой правды. Приторная ложь была намного слаще, Амелия никогда не любила сладких конфет, но эфемерные речи Розье кружили голову. Во рту все предательски пересыхало, хотелось пить и жажду утоляли прикосновения его губ. Рядом с ним ей всегда было по-особенному уютно. Он срывал с неё привычную маску, которую на нее вновь надевало общество, а она в свою очередь унимала его боль от потери матери. Тоска по мадам Розье резало гигантскую рану, до краев наполненную тоской и тьмой, и находила отражение в нотах музыки, что сочились с помощью старенького пианино. Рядом с Эваном Амелия испытывала столь несвойственные ей чувства: беззаботность и легкость. Но ей пришлось его отпустить. Нет, не так. Ей пришлось потерять его, навсегда запечатлев в памяти их последнюю встречу, утонувшую в ворохе снежных хлопьев. Министерский новогодний корпоратив гремел вспышками частого смеха, запах ели кружил, проникая повсюду, как и звук шипящего, разливавшегося по бокалам шампанского. Эван выглядел бледнее обычного и вместо того, чтобы притронуться к закускам и завести светскую беседу, то и дело покидал зал и курил. Даже находится на приличном расстоянии от него, Амелии казалось, будто она чувствовала запах ванили. Ноги непривычно тяжёлые, словно обутые не в лёгкие туфли-лодочки, а тяжёлые оковы через силу заскользили по полу. Она должна поговорить с ним прежде, чем до него дойдут слухи о ее недавней беседе с Эдгаром. Она должна выяснить, но не для авроров, а для себя. — Ты пришла, Лия, — он стоял в одном пиджаке возле фонарного столба и курил, вдыхая дым. — Я чувствовал, что ты придешь. — Я не буду ходить вокруг да около, — Амелия сжала кулаки. Она не хотела услышать и одновременно желала, чтобы он сказал ей обо всем. А ещё она так скучала по нему все это время. — Эван, расскажи мне правду. Почему за последний месяц ты ни разу не зашёл ко мне? Розье развернулся к ней и по привычке, ухватившись за руку, трансгрессировал. Они оказались в том саду, где когда-то давно, казалось, в другой жизни беззаботно раскачивались на качелях. И лишь сейчас Амелия заметила, каким мертвецки бледным в свете яркой луны казалось его лицо. — Любовь подобна пустому эху разбитых надежд, — вглядываясь в сторону величественной лестницы, ведущей в поместье, произнес он. — Те, к кому мы привязаны причиняют нам боль, уходят и не оставляют ничего взамен. — Зачем ты говоришь мне это? — Амелия протянула руки к его лицу, но он остановил ее, ухватившись за тонкие запястья. — Эван, ты... Что с тобой? Тебе плохо? — Лия, даже если у тебя никого не останется, — лихорадочно шептал Розье, — Помни, что себя — настоящую себя — ты никогда не потеряешь. — Эван... — он приложил ладонь к ее губам. Она была холоднее, чем обычно. — Давай, помолчим и постоим в тишине, Лия, — все, что сказал Эван, и Амелия впервые за все время не захотела с ним спорить и препираться. Стояла, прижавшись к черному пиджаку и слушая размеренное дыхание. Она не помнила, как оказалась в своей квартире в Лондоне. Лишь забытая пачка сигарет и непонятно откуда взявшаяся ветка жасмина, лежащие на столе, пролили свет на события вчерашнего вечера. Амелия была обеспокоена состоянием Розье. Неужели он всё-таки... «Болен», — ядовито шепнул разум, унеся в далёкие дни школы, где она невзначай услышала фразу, брошенную Гринграсс. — Наш бедный Эван, вот у него все вроде бы есть, — накручивая светлую прядь волос на палец пропела она, — он хочет казаться сильным, но ведь весь их род проклят. И все его слова — лишь бегство от неизбежной точки невозврата. Тогда она не придала значения словам Патриции. Все знали, что она не могла простить того, как Розье обошёлся с ней на пятом курсе. Да и по части сплетен ей не было равных. Но кто знал, быть может, она не просто так трепала языком в тот вечер в библиотеке? Амелия должна была его найти. Но Эван, словно провалился сквозь землю. Шли месяцы, Амелия чувствовала, что медленно сходит с ума. Но в один из мартовских дней ее мукам настал конец, придя в Министерство, она узнала о тяжёлом состоянии Грюма, которого отправили в Мунго. И о том, что он убил одного из Пожирателей, которым оказался никто иной, как Эван Розье. Амелия чувствовала, что падает. Ноги подкашивались, но она упрямо вцепилась в поручень лестницы, а потом, скрывшись ото всех, быстро юркнула в дверь. «Мертв, он мертв», — она никак не могла принять правду, а по огромному кабинету, словно разлетелось эхо. Эхо безмолвного крика разбитых надвое надежд, который можно было прочитать лишь в глазах Амелии Боунс, из которых медленно стекали потоки слез.