храню в памяти

Уже прошел ровно год, как не стало Марлин МакКиннон. Целых триста шестьдесят пять дней, отпечатавших в календаре осознание страшной истины, гласящей о том, что она никогда больше не засмеется, не придет домой, не заплетет свои волнистые светлые локоны в две пушистые косы и не стащит с плеч его кожаную куртку. Целых триста шестьдесят пять дней, которые так и не смогли стереть с его футболок её духи, а с кожи — следы поцелуев, сладких и манящих, заставлявших сердце сжиматься и парить, совершая смертельную петлю и воскресать. Жить, а не существовать. Сириусу этот год дался особенно тяжело. Количество смертей росло в геометрической прогрессии, а он все больше чувствовал себя разбитым. Азарт, риск и волна новых ощущений, порождающих всплеск адреналина, который он получал во время рейдов, куда-то улетучились, словно внутри него прожгли гигантскую дыру и забыли заштопать. Он периодически впадал в глубокую депрессию в компании бокалов огневиски, бурбона, скуривал целые пачки сигарет и играл мотивы любимых песен, бубня тексты себе под нос. Мир летел к чертям, и один только Мерлин ведал, когда бессмысленная война закончится, и все, словно воспрянув от долгого сна, почувствуют себя по-настоящему молодыми перспективными волшебниками, а не теми стариками, которые при любом шорохе настойчиво сжимают палочки, готовясь, отразить вражеские чары и плачут, уткнувшись друг другу в плечо на похоронах. Сириус стал замкнутым, многие и вовсе считали, что он озлобился и упрекали его циничные фразочки, брошенные в адрес бездействующего Министерства. Впрочем, его мало волновало чье-то мнение. Он общался только с Мародерами и Лили, а остальное рабочее время делил между делами Ордена Феникса. В первые месяцы на могилу Марлин он ходил ежедневно. В нем проснулась дикая собачья преданность к той, с которой он не должен был расставаться. Сириус винил себя в том, что оставил её одну, не защитил, можно сказать, взял и бросил. И теперь вместо некогда задорной ухмылки и синих глаз на него смотрела холодная могильная плита. Это было чертовски несправедливо. Марлин не должна была умирать, не должна была прерывать приключение, которое они только-только начали делить пополам. И один только Мерлин знал, как тяжело ему давался каждый шаг, когда он оказывался на кладбище. Но не навещать МакКиннон он не мог, потому что это было сродни предательству, а он и без того уже сполна погряз в прошлых ошибках. Даже если погода оставляла желать лучшего, Блэк накидывал свое черное пальто, иногда покупал бутылочку бренди и шел прямой наводкой в место, ставшее последним пристанищем той, кого он любил. Почему-то он любил «навещать» Марлин один. В первые месяцы, когда Сириусу было очень плохо, с ним ходил Джеймс и другие ребята, переживающие за душевное состояние Бродяги. Потом он четко объяснил им, что нянчится с ним, как с маленьким ребенком, не нужно. Да и какой идиот будет накладывать на себя руки, когда кругом полным-полно желающих, скрывавших свои безумные лица за масками, сделать это за него? Сириус криво усмехался. Ходил он не только к Марлин, попутно он навещал и могилу дяди Альфарда, по которому скучал ничуть не меньше, чем по своей девушке. Сириус приходил, иногда просто стоял и смотрел, разговаривал с ними, чуть выпивал и старался думать о том, что ему нужно поскорее взять себя в руки. Ни дядя, ни Марлин не одобрили бы его поведение. Когда Сириус приходил к Марлин, он все время приносил на могилу большой венок или же букет из подсолнухов. Марлин приходила в неописуемый восторг, когда видела эти желтые миниатюрные солнышки. Наверное, чувствовала свое родство с ними. Ведь она была точно такой же яркой, словно источавшей тепло. Она умела приковывать к себе взгляд, даже когда забавно корчила рожицы или гневно кричала какое-то ругательство ему вслед. У неё была естественная красота девушки, которая не стремилась кичиться своими достоинствами и не призывала восхвалять её. Марлин всего лишь светилась для всех, кто находился рядом. И кто бы мог подумать, что ему, Сириусу Блэку, достанется единственное место в первом ряду. Вот и сейчас, в погожий ноябрьский вечер, Сириус пришел проведать МакКиннон. Легкий ветерок трепал ветки деревьев, готовящихся к налету снежинок. Сириус остановился у надгробия, положил руку на холодную мраморную поверхность, стараясь не завыть от боли, что снова подступила к его сердцу. Он думал, что время способно наклеить пластырь на рану, но она разрослась ещё больше. Там, где сейчас находилась Марлин, наверное, чертовски холодно. Прошел уже год, а он так и не смог смириться с тем, что её нет. Да, как вообще можно было осознать то, что Марлин больше нет? Что она перестала существовать? Его куртка по-прежнему пахла ею. На надгробье по-прежнему красовалась надпись:

«Марлин Фелиция МакКиннон». И дата: «24.09.1960 - 25.12.1980».

Марлин кружилась, пританцовывала и, задрав голову вверх, выкрикивала кому-то послания. Должно быть, звездам. Сириус курил, преобразовывая сигаретный дым в незамысловатые фигурки и впервые подумывал о том, как хорошо, когда общаешься с такими девчонками, как МакКиннон. Она веселая и дурачиться с ней можно сколько душе угодно. Марлин счастливо смотрела на него, с разбегу кидаясь к нему в объятья. Сириус кружил её до тех пор, пока они не повалились в зеленую траву. Но она и не думала униматься, сорвала самую длинную травинку и стала щекотать его, а когда его руки полезли к ней под футболку, она шутливо пнула его, но быстро затихла, когда их губы встретились. — Я люблю тебя, Сириус Блэк, — Марлин, вся взъерошенная, но не менее прекрасная, уткнулась в его грудь, её руки предательски подрагивали. Сириус тогда впервые осознал, какая она хрупкая и маленькая, прижал ещё крепче к себе. — Не смей больше рисковать... Не лезь туда один, только со мной, слышишь? — Ее голубые глаза становились темнее, и вместо безмятежного неба он видел глубокий загадочный океан. — Хватит лыбиться, слышишь, дурак? Иначе Пожиратели покажутся тебе сказкой по сравнению со мной! — Напугала. Иначе не скажешь. Фея, возомнившая себя безбашенной воительницей. Сириус ухмыльнулся перед тем, как поцеловать ее взасос. Сириус закрыл глаза, резко зажмурился, потом протер их ладонью в надежде, что перестанет прокручивать в голове все моменты, связанные с ней. Светловолосая макушка, которую он так любил гладить, пряди, которые ему нравилось наматывать на пальцы, перебирать. Все спутавшиеся, потухшие, утратившие былой золотистый отблеск. Бледное лицо, с застывшим немым криком и кровь. Липкая, с металлическим привкусом. Она облепило обездвиженное тело, закрывавшие собой чье-то маленькое тельце. Это была не она... Это не могла быть Марлин. Стеклянный, треснутый взгляд лазурных глаз. У неё не такой взгляд, он полон дыханием жизни и весны, нет, это сон… Он тряс её. — Проснись, ну же! Вернись! Нет, нет, нет, — его руки... они все в крови... — Бродяга, она умерла! Бродяга, прекрати! — донеслось откуда-то со спины, но Сириус ничего не слышал. Он мучительно медленно сходил с ума. Неужели от Марлин осталось только это? Сырая холодная земля, которую украшала глыба бесчувственного камня. Куда делись длинные, янтарного цвета, волосы, от которых душисто пахло, лазурные лучики-глазки, озорной смех и... и.... Неужели ничего этого больше нет? Ни её теплых рук... Ни веснушек на плечах, ни... ни... алых губ, что он так любил целовать, прикусывать... Нет, Марлин не могла исчезнуть бесследно, она осталась жить. Жить в сердцах тех, кто проучился с ней долгие семь лет, тех, кто делил поражения и победы, грусть и веселье. Она осталась с ним, с тем, кого она любила. — Люмос, — из палочки возник поток яркого света. Сириус улыбнулся, ещё один взмах и мраморное надгробье украсили подсолнухи. Желтые, такие же сверкающие, как и наколдованный свет. Да, он всегда сможет отыскать Марлин в своем сердце. Неважно, что воспоминания о ней принесут сильную боль, порвут все в который раз в клочьях. Ведь Сириус всегда предпочитал помнить, а не забывать. И от осознания этого внутри стало чуточку теплее.