Во имя отца

      Вечер опускался медленно, воздух был прозрачным, и всё просматривалось далеко и четко. Тишина, лишенная ветра и насекомых, наполнялась треском костра, изредка тревожилась вдалеке выстрелами. Пахнет мокрой травой и дымом. Я успокоился. Мне было удивительно хорошо, даже легко. Ни о чем не думалось. Издалека я увидел, как по дороге идет какой-то одинокий сталкер, судя по движениям, бросая перед собой болты. Кто-то из совсем зеленых новичков. Внезапно где-то довольно близко залаяли псы, я обернулся, поискал их взглядом, но они были около насыпи, вполне безопасное расстояние, просто звуки в тишине разлетаются слишком резко. Наблюдая за беготней слепых собак, я краем глаза заметил, что кто-то приближается ко мне. Взял его на прицел. И обмер. Это… Омон?       Сталкер застыл и медленно поднял руки перед собой. Лицо… Господи, как мне показалось, он так похож на Омона. Но если присмотреться… Нет, слишком молод, совсем пацан. На нем была обычная военная форма, будто он только что из части вышел. Рюкзак, автомат на ремне, пистолет в кобуре на поясе и ничего больше. Вроде не сталкер, но и не солдат. Солдаты здесь в неплохой экипировке ходят. Значит новичок. Я опустил оружие, и он подошел, спокойно глядя на меня. Вот чем он действительно напоминал Омона — спокойные голубые глаза. Новички обычно так себя не ведут, тем более, когда на них направляют оружие. А этот не вздрогнул. Нет, всё-таки не похож. У Омона лицо прямо светилось, особенно глаза, он был как ангел, не смотря на грязноватый служебный загар, шрамы и переломанный нос. А этот пацан какой-то мрачный, бледный, в глаза не смотрит.       — Здравствуйте, — сказал он, усаживаясь по другую сторону костра.       — Привет, — вздохнул я. — Куда идешь?       — Сюда.       — Ко мне?       — А кто вы?       — Я?.. Сталкер. Пустырник.       — Давно?       — Что давно? Сталкер? Давно. Тебе помощь нужна?       — Учитель.       — А, вот что… И чему же ты хочешь научиться? Что ты умеешь?       — Умею только стрелять. Зоны не знаю. Но мне надо.       — Тоже к Исполнителю?       — Нет.       — А зачем?       — Потом когда-нибудь расскажу.       — Ладно.       Он посмотрел на меня. Я задумался. Мне нужно было что-то делать, кому-то помогать. Это лучшее, что можно придумать. И он хотя бы не хочет к Исполнителю, но это не имеет значения. Мне даже пришло в голову, что Зона специально подкинула мне такой подарок. Но потом я, конечно, вспомнил, что Зона ничего не может делать. Просто территория. Не может же, к примеру, армейский полигон заставить солдат начать воевать друг с другом. Всё делают люди. Подумаешь, мало ли новичков, и всем наставников подавай. Вот и моя очередь настала.       — Ты давно пришел в Зону? — спрашиваю.       — Вчера.       — Так, ясно… С аномалиями уже познакомился?       — Лично нет. Болты сталкеры посоветовали.       — Как ты дошел до них сам?       — Пешком, — угрюмо отозвался он.       Мне эта его колкость сразу не понравилась. Но дело такое, не хочет, пусть не говорит. Может, там действительно что-то неприятное произошло. Подозреваю, с вояками связано.       — Так вы возьмете меня?       — Возьму, — усмехнулся я.       Тут же пресек завязавшиеся пошлые мысли, нельзя выпускать себя прошлого, потом этот пиздец не остановишь. Скатиться всегда проще, чем встать на путь истинный. Даже если не очень истинный, но хотя бы просто стараться быть лучше. Это нелегко. Я посмотрел на лицо парня, озаренное светом костра, дрожащий воздух над огнем размывал его черты. Я собрал рюкзак, поднялся, он тоже. Теперь четко вижу его. Похож-непохож… Какая разница. Я должен забыть. Всё будет в порядке. Малый меня отвлечет.       — Пойдем, — говорю. — Я устал сегодня.       Он молча последовал за мной. Наверно, для него выглядело странно, когда я ни с того ни с сего сворачивал и обходил что-то неразличимое в темноте, но он не задавал вопросов, а у меня не было сил объяснять. Завтра днем поведу его на экскурсию. Позади вдруг громко хрустнула ветка. Я мгновенно развернулся, схватил пацана за руку и отбросил себе за спину, второй рукой уже уперев автомат в плечо. Дерево в каком-то метре от нас. Ветка толщиной в худую руку, свежая, с листьями, висит сломанная ближе к основанию, слегка покачиваясь. И никого и ничего.       — Медленно. Идем дальше. Смотри вперед. Не отрывайся от моей спины.       — Болты? — шепнул он.       — Не нужно, здесь аномалий нет, только прямо к дороге иди.       И мы осторожно не спеша пошли, я подталкивал его спиной, вернее рюкзаком, озираясь по сторонам. Сумерки сгустились, и видно было плохо. Но вроде бы всё спокойно. Вожу автоматом синхронно со взглядом. Если что-то увижу — целиться времени может не быть. Отошли от дерева метров на двадцать, пацан остановился.       — Дорога, — тихо сказал он.       — Там всё чисто? Осмотрись.       — Вижу какое-то движение в воздухе в десятке метров от нас. Еще дальше большие животные бродят. Спокойные. Слева огни зажглись, где блокпост военных. Людей не вижу.       — Хорошо…       У меня тоже всё было спокойно, даже собаки у насыпи вдалеке перестали носиться и лаять, а медленно бродили, их стало меньше, наверное, залегли спать. Дерево со сломанной веткой не подавало больше никаких аномальных признаков. Тогда я велел парню поглядывать назад и в случае чего стрелять, но самое главное — не отставать от меня и не отходить дальше, чем на метр. До лагеря было всего ничего пройти. И я пошел максимально быстро. Крутой спуск земляной дороги был размыт дождем, пришлось притормозить, но здесь уже можно не спешить, сталкеры, если что, сразу прикроют огнем. Парень понял, что опасаться больше нечего, и возник рядом со мной. Поскользнулся, я схватил его за руку, удержал. Он мимолетно бросил взгляд и стал внимательнее смотреть под ноги и следить за движениями.       Мы дошли до моей комнаты в разваливающемся доме. Пока я разжигал керосинку, разбирал вещи, малой рассматривал всё вокруг и, видимо, пытался свыкнуться с обстановкой. Я украдкой поглядывал на него. Тоже пытался свыкнуться. С новым товарищем. Он снял рюкзак, потянулся, зевнул, заметил, что я на него смотрю, и смущенно опустил голову.       — Простите.       Какие мы вежливые — подумал я и усмехнулся.       — Обращайся на «ты». Кстати, как тебя зовут?       — Даниил.       — Рад знакомству.       Протягиваю ему руку, он сжимает её ледяными пальцами, смотрит мне в глаза. В его светлых глазах отражается огонек лампы. В комнате уютно, хоть и довольно прохладно, а на полу разлиты лужи от дождя, залетавшего сквозь пробитую крышу. Но рыжий свет и товарищ рядом делают её приятнее. Наше рукопожатие несколько затянулось, я не спешил отпускать его замерзшую руку, а он не решался забрать.       — Замерз? Давай, вторую согрею.       — Ничего, — он мотнул головой и всё-таки отнял руку. — Нормально.       — Голодный?       — Нет, спасибо.       — У тебя есть спальник?       — Да. Но разве не рано? Сейчас, наверно, около восьми…       — Встаём с рассветом. В лагерь нужно возвращаться до вечера. Никогда не ходи по Зоне в темноте.       — Понял.       — Курить будешь?       — Спасибо, не курю.       — Ну и правильно.       А я курю. Только не в Зоне. В лагере, на базе, в любом доме или там, где вокруг много людей и надежный забор. В Зоне не могу, даже если у костра. Сигареты мне бдительность притупляют. Слишком задумываюсь, когда курю, это еще из-за Периметра пошло. Выходил на перекур, отвлекался от работы и нырял в свои мысли. А от Зоны отвлекаться никак нельзя. Зато сейчас, наконец, можно. Сигарета, шершавый щелчок и шипение спички, затяжка. Ветра почти нет, сигаретный дым всё норовит залететь в окно, стараюсь отводить сигарету и выдыхать в сторону. Даниил подошел, встал рядом, задумчиво глядя вдаль. Ко мне прилетел его запах, легкий, чужой, какой-то цветочный, похожий на розы.       — Люблю запах новичков, — поделился я. — Очень вы хорошие, домашние. Ты цветами пахнешь.       — Мама форму стирала… — пробормотал он, не сводя взгляда с Зоны. — Мы здесь жить будем?       — Первое время здесь. Когда научишься, можешь пойти к сталкерам, их база немного дальше.       — А ты почему не на базе?       — У них там что-то вроде группировки, хоть и «Одиночки». А я так, сам по себе.       — Я тоже лучше сам. Когда научусь.       — Дело твоё.       — Спасибо за помощь.       — Да пока не за что. Совет на первое время — бойся Зоны. Опасность везде.       — Понял.       Мне совсем не нравится его холодный колючий тон. Какая-то замкнутость, отмороженность. Не то что бы это было плохо. Даже хорошо, если он умеет держать себя в руках и хладнокровно действовать в любой ситуации. Но выглядит странно. На вид он совсем пацан, хоть и высокий, но такой тоненький, глаза чистые, плечи острые, дети такие лет в четырнадцать бывают. Но он точно старше, это чувствуется. Во всяком случае, не больше двадцати. А что я, собственно, страдаю. Языка, что ли, нет? Последняя затяжка, окурок в окно. Я отвернулся от Зоны, облокотился на подоконник и задумчиво смотрю на Даниила. Спросить или не стоит? Интересно.       — Сколько тебе?       Он скосил на меня светлые глаза. Мне вдруг стало тяжело и неприятно. Внезапное ощущение. И знакомое до боли. Омон… Совсем не то лицо, не тот взгляд, просто я сейчас везде вижу его, во всём и во всех нахожу его черты, будто его тень преследует меня и ложится на каждого встречного. От собственных мыслей мне сделалось еще более не по себе. Не люблю вечера и ночи. Вечно мысли лезут. Они лезут и днем, но днем не так страшно.       — Мне… достаточно. — Тихо ответил он.       — Ну, сколько?       Он отвернулся и шагнул в комнату, сцепив руки за спиной, остановился перед лужей, глядя в неё. Я ждал. Он не ответил. Это мне не понравилось. Разозлило. Конечно, мне было всё равно, сколько ему лет, и злился я больше на себя за то, что никак не мог отделаться от прошлого и продолжал искать его буквально во всём. Но всё это не важно. Я просто разозлился.       — Я задал вопрос, — рыкнул я и схватил его за руку. Ударило током. Мы оба вздрогнули.       — Мне есть восемнадцать. — Спокойно ответил он. — Могу показать военный билет.       — Да мне неважно, есть или нет. Просто интересно.       — Тогда зачем злишься?       — Устал. Вырвалось. Пора спать, доставай спальник.       — А тебе сколько лет?       — Есть восемнадцать, — передразнил я его.       Он обернулся и подарил мне еще один острый недовольный взгляд. Вот же повезло подобрать самого вредного новичка. И это только начало, что дальше-то будет? Когда он привыкнет и оборзеет. Хотя он и сейчас не особо стесняется. Но если он меня достанет, терпеть не стану, не такой добряк. Как бы там ни хотелось сделать доброе дело, откровенное хамство игнорировать будет глупо. Всегда удивлялся, как люди получаются такие вежливые и хорошо воспитанные, но при этом крайне неприятные. Что я придираюсь-то сразу… Омон ко мне не придирался. Хотя мог бы, я таким паршивым был, такой мразью, а он мне еще улыбался глазами. Помню его лицо в свете костра, сломанный и черт знает как сросшийся нос, большие светлые глаза, прищуренные, взгляд то на меня, то в огонь. Огненный свет всегда странно освещает лица, проступают все шрамы. Наверное, даже душевные.       Долго я маялся в спальнике. Уже и керосинка потухла. И в окне показалась маленькая тусклая звезда, мерцающая и гаснущая. Сквозняк приносил ко мне запах чайных роз от Даниила. Кажется, он уже спит. Во всяком случае, лежит тихо. Пытаюсь вспомнить, не было ли у меня знакомых с таким именем. Нет, кажется, не было. Был одноклассник Данила, но я его не помню, мы не общались. Интересно, это одно и то же имя, или в паспортах пишут по-разному? Нужно будет ему кличку дать. Какой-то он колючий. Но с цветами. Ну не розой же называть. Пусть будет Шиповником. А может быть, потом само что-нибудь придумается, по каким-нибудь заслугам. А пока пусть будет Даниил. Библейским от него веет из-за этого «иил».       Почти уснул, и даже что-то приснилось, а может, вспомнилось. Омон, склоненный над тлеющими углями костра, водит по ним куском арматуры. Потом улыбается так радостно, будто вспомнил что-то очень хорошее. Качает головой, берет уголек пальцами, не боясь сильного жара. И говорит мне, протягивая этот уголек:       — Мене, мене, текел, упарсин…       Я смеюсь, но он уже серьезен.       — Ты вычислен, подсчитан, взвешен и получишь по заслугам своим, — тихо говорит он.       — Все получат, — отвечаю. — Что я, один такой особенный?       — Особенный. Вспомнишь мои слова. И слова пророка Даниила. Как горели они на стене огнем. И не мог ты понять, к чему всё это. А когда поймешь, всё уже свершится.       После этого всё провалилось в сумбурную тьму, из которой иногда возникали какие-то образы, обрывки картин и звуков, слова. Проснулся я на удивление рано, еще до рассвета. Засыпать снова не стал, тогда точно до полудня проваляюсь, а мне теперь нужно нормальный пример подавать. Мелкий скрутился в спальнике как гусеница, только нос торчит. В комнате еще темно. Время есть. Я вышел проветриться и выкурить пару сигарет. Сегодня какая-то потерянность. В лагере уже ползала над костром пара сонных новичков, дрожа от холода и пытаясь разбудить в нем огонь. Пришлось помочь, пока не задубли насмерть. А вот сигарет я им не дал, как ни просили. Здоровее будут. Жадный я сегодня, гуляйте.       Холодина стоит неприятнейшая. Градуса два, не больше, а то и ноль. Даже дышать холодно, а от дыхания — густой белый пар. Даниил точно замерзнет в своей легкой форме. Пожалуй, не буду его будить в самый рассвет. Пусть хотя бы немного согреется воздух. Правда, небо так затянуто тучами, что непонятно толком, где солнце встанет. Да, будет очень холодно. Посмотрим, как он выйдет из положения. Я ему, конечно, помогу и расскажу, но делать за него ничего не стану, это уже не учеба будет.       Пока буду ждать, посижу у костра. У меня хорошая тёплая куртка, вроде ватника, но неподвижно сидеть всё равно холодно. Новички мучаются с консервами, изгаляются над жестянками в попытках вскрыть ножом. Наблюдаю за ними, курю, курю, совсем не вдыхая воздуха, курю до головокружения и тошноты, режет глаза, сводит легкие. Когда становится совсем светло, у меня уже только одно желание — упасть и больше не вставать. Новички всё-таки справились с консервами, поели и куда-то смылись. Вместо них пришли другие. Скоро буду будить своего, где-то через полчаса. Может, всё же станет теплее.       Но он проснулся сам и показался на крыльце дома. Я уставился на него и растерянно застыл. Даниил вышел в одних брюках да сапогах, потянулся, тоненький, как колосок. И ну делать зарядку. Я словил себя на том, что с раскрытым ртом наблюдаю за его легкими движениями. Он отжался пару десятков раз, подтянулся на дверном косяке, глубоко вдохнул, гимнастически прогнулся назад, выпрямился и осмотрелся. Заметил меня, я тут же подобрал отвисшую челюсть, а он стащил с перил свое полотенце и направился куда-то за дом. А, точно, там же колодец. Я встал и поспешил за ним. Он будто знал, что я пойду. Стоял, глядя в глубокий люк, и сказал, не обернувшись:       — Доброе утро. Можно дозиметр? — его голос эхом откликнулся из глубин колодца.       — Доброе. — Ответил я. — Тебе не холодно?       — Пока нет.       — Вода, наверное, ледяная.       — Еще минута, и я точно замерзну. Есть дозиметр?       — Держи.       — Спасибо.       Он посмотрел на него, сунул в карман, взялся за ведро на цепи и стал опускать внутрь. Оно гулко грохотало, звеня цепью, плюхнулось в воду. Я оперся спиной о колодец, глядя на движения парня. Красиво. Молодой. И уже такой вредный. Даниил без особого труда вытащил ведро, поводил над ним дозиметром и вернул его мне.       — Сольешь? На спину.       — Что? Ты что, совсем? Я думал, ты умыться хочешь.       — Умыться, — невозмутимо ответил он. — На спину лей, на лопатки.       И низко наклонился. Я офигел. Мне даже смотреть было холодно на это металлическое ведро. Попробовал рукой воду — аж кости сводит. Ну да ладно, он, вроде бы, знает, что делает. И тут я вспомнил, какое вчера придумал ему прозвище. Ну, сейчас получишь у меня крещение.       — Шиповник! — рявкнул я и опрокинул на него ведро.       Он передернул своими острыми плечами, смахнул воду с ежика волос, схватил полотенце и выпрямился, быстро обтираясь.       — Что шиповник?       — А это крещение твоё. Теперь тебя так зовут.       — Почему так?       — Потому что ты колючий, как цветочный куст. Сло́ва тебе не скажи.       — Ну не говори.       — Вот, опять.       — Когда выходим?       — Оденься, поешь, и пойдем.       Он кивнул и направился к дому. Я за ним. Мне тоже нужно есть, в конце-то концов, в последнее время я об этом часто забываю. А еще я давненько не тренировался. Больше недели, с тех пор как ушел из «Наёмников». У нас около базы была неплохая площадка, турники, всякие тренажеры, сваренные кое-как, но заниматься можно. Правда, там иногда аномалии возникали после выбросов. Но с ними даже веселее было. Любил я свою базу и своё дело… Пока всё не перевернулось, и не пришлось полюбить другое, потому что полюбил другого. Тихо. Не об этом. Не думать. Сейчас надо поесть и придумать, куда тащить новичка. А еще я, кажется, зря переживал за его одежду. С такой закалкой ему впору зимой на снегу спать.       Завтракать мы сели у костра, и были там, конечно, не одни. Шиповник с интересом слушал рассказы других, периодически поглядывая на меня, мол, правда это или нет? Я кивал, пожимал плечами или качал головой. А потом мы собрались и вышли в ходку. Ходили долго, ничего примечательного за весь день лично для меня не было. А для мелкого информации вдоволь. Заодно я убедился, что стрелять он действительно умеет вполне прилично. Не очень уверенно, тормозит в перезарядке, но это приходит с опытом. Занятная встреча произошла по пути обратно в лагерь, уже под вечер.       Шиповник тренировался замечать аномалии, и шли мы как раз тем путем, что и вчера. И время было примерно то же, может, немного раньше, легкие сумерки. Я шел сразу позади него, чтобы в случае чего успеть остановить. По пути было то самое дерево, которое вчера так странно обломило за нами ветку. Я хотел предупредить пацана, но ждал, может быть, он сам догадается. Ветка покачивалась на ветру. Шиповник косился на нее, но с пути не сворачивал. Наоборот. Он взял и подошел к ней. Я уже держал наготове оружие. Мало ли, что.       — Интересно, как это она сама по себе сломалась вчера… — пробормотал он.       И вдруг сверху шумно охнули листья, что-то стремительно полетело на Шиповника, сперва показалось, что ветка. Я открыл огонь туда, откуда оно тянулось, но парню всё-таки досталось, он шарахнулся в сторону, схватившись за лицо. Тварь вверху застонала, подвывая, и медленно втянула назад длинную уродливую конечность, твердую и зазубренную, похожую на лапу насекомого. Я схватил новичка за воротник и оттащил подальше оттуда. Остановились на дороге. По левой стороне лица, начинаясь с подбородка, заканчиваясь выше виска, тянулся кровоточащий порез. Неглубокий, но неприятный. Шиповник смотрел на меня ошалевшими глазами и косился на дерево, оставшееся за моей спиной.       — Зачем ты к нему полез? — строго спросил я.       — А почему ты меня не остановил?       — Я должен был тебя остановить? Мы, кажется, договорились, что ты идешь сам, а я приглядываю за тобой. Я тебя много раз предупреждал, что в Зоне опасно везде, покусать может даже трава. Что сделал ты? Полез к дереву, на котором самопроизвольно сломалась ветка! Очень умно!       — Не кричи на меня, — спокойно сказал он. — Мне и так больно.       Кажется, здесь я должен был извиниться, судя по его взгляду, но я промолчал.       — Ветка сломалась вчера, целые сутки назад. Откуда я мог знать, что это опасно?       — Я же тебе тысячу раз!.. — снова взбесился я.       — Не ори. — Перебил Шиповник. — Теперь я точно запомнил. Помоги с этим.       Он указал на рану.       — Ладно, — бросил я и схватил его за руку. — Идем. Да не вырывайся, еще прямо перед лагерем гробанешься, с тебя станется.       Быстро дотащив его до дома, я сбросил вещи, достал налобный фонарь, аптечку. Шиповник сел на узкий подоконник и молча ждал. Так, перекись, вата… Швы и бинты, думаю, не понадобятся, не настолько глубоко. А пластырем залепить не помешает. Вот только у меня его нет. Ну ничего, сгодится изолента. Я подошел к нему, он раздвинул колени, чтобы я мог встать максимально близко. Меня это просто убило, я даже смех не сдержал.       — Что? — угрюмо спросил Шиповник.       — Ничего, ничего.       Он смотрел на меня, в прозрачных бледно голубых глазах от яркого света сузились зрачки. Облив ватный комок перекисью, я осторожно стирал присыхающую кровь. Полил сам порез, он всё еще продолжал выпускать капельки крови в самых глубоких разрывах — на подбородке и скуле. К ним я приложил проспиртованные ватные комочки и приклеил изолентой, постаравшись стянуть кожу так, чтобы края порезов не расходились. Не удержавшись, провел рукой по его колену, погасил фонарь и отошел. Шиповник ощупал мою работу пальцами и сказал:       — Прикольно. Пластыря нет?       — Я, по-твоему, совсем дурак? Лепил бы изолентой, если бы был пластырь.       — Не знаю, — он пожал плечами и стал болтать ногами.       — Что значит — не знаю? — раздраженно обернулся я.       Ох и нагнуть бы сейчас паршивца. Так ведь не понимает, что творит. Разбудит во мне Цезаря, я его убью. Удивительное сочетание детства в теле, взрослой серьезности в уме и какого-то легкомысленного непроизвольного эгоизма. Такие выводы, конечно, делать пока рано, но то, что он так выводит меня, однозначно плохо.       — Спасибо за помощь, — вдруг сказал он, проигнорировав мой вопрос.       — На здоровье.       — А ты знаешь, что это было?       — Скорее всего, излом.       — А что это?       — Это мутант.       — А какой он?       — Ну… Изломанный. Они разные бывают. Есть много историй о том, как изломы прикидывались людьми, пряча мутации под одеждой. Чаще всего говорят, что у них рука мутировавшая.       — То есть это люди?       — Не совсем. Они мутировали под влиянием Зоны. А Зона влияет не только на тело, но и на разум. Они мутанты.       — А что им нужно?       — Не знаю. Можешь пойти, спросить у этого. Если это излом. Может, еще какая-то дрянь.       — А на что еще похоже?       — Ни на что. Я видел как-то раз излома, только мертвого, на человека он походил мало, у него обе руки были похожи на лапы насекомого. Еще какие-то наросты и отростки по телу.       — А лицо?       — Не видел. Видимо, в морду из дробовика зарядили, её в борщ разнесло.       — Понятно. А что ж ты этого не добил?       — Я что, долговец какой-нибудь? Моя цель — выжить, а не изничтожить Зону и все её порождения.       — Понятно.       Он вздохнул и прислонился к оконной раме.       — Тебе очень больно? — Спросил я.       — Нормально.       — Устал?       — Нормально.       У меня иссякли вопросы и желание с ним говорить. Я достал сигареты и подошел к окну, он подвинулся, но с подоконника не слез. Сумерки были унылые, серые, холодные. Послышались шаги. Из-за угла возник Алкаш, старый дед, который непонятно как до сих пор существует в Зоне. Тут трезвые мрут на каждом шагу, а он из запоя испокон веков не вылезает. Шиповник спустился и посмотрел на приближающегося старика. Алкаш остановился перед нашим окном, вылупился на малого, заржал. Из-за того же поворота выскочил новичок, кажется, по кличке Веник, и подбежал к Алкашу.       — Дед, а дед! Мы так не договаривались.       — Чё… — сипло взревел Алкаш.       — Ты мне что говорил про развал на западе?! А я туда, а там!..       Я выдохнул Венику в лицо облако дыма, он отмахнулся от него и наконец заметил нас. Вытянул шею, прищурился, рассматривая Шиповника, потом меня. Зрение у него, что ли, плохое? Веник был смешной, дерганый такой, беспокойный, русые патлы с рыжиной торчком, небритая щетина как колючки у кактуса, глаза то вылупит, то щурит, и тараторит быстро, иногда понять невозможно, что говорит. Емеля какой-то, внук Ивана Дурака.       — Че, святая синяя изолента лечит не только снарягу, но и человеков? — истерически рассмеялся Веник. — Ой, а где дед…       — Проваливай, — буркнул я.       Он почесал башку и помчался искать тихо свалившего Алкаша.       — Весело, — заключил Шиповник. — Но холодно. А печь можно растопить?       Я обернулся, осмотрел её. С одной стороны обвалился угол, но если следить, чтобы искры не падали на пол, и, учитывая, что дым спокойно выйдет сквозь дырку в потолке… Вполне можно попробовать. Шиповник поёжился и подышал на руки, приложил холодные пальцы к порезу. Хотел я его в воспитательных целях послать самому справляться, да пожалел. Может быть, зря. Почувствовал бы, как здесь тяжело и неприятно, и ушел бы домой, пока не поздно. Только что-то подсказывает, он не из таких.       — Согрей чаю пока, я дров поищу.       Он кивнул, мы вышли из дома, он — за водой, я — в дальнюю хату. Тут одни развалины, и стаскивают сюда всякий хлам, почти всё уже пережгли, но еще что-то можно отыскать. Идти в Зону под ночь и рубить что-то там не хочу, тем более рискуя нарваться на какого-нибудь излома-древолаза. У Сидоровича, вроде, можно раздобыть угля, но он за него все деньги сдерет, а у меня только на пайки, и то ненадолго. Хоть бы выброс, что ли, вдарил, а то все артефакты уже поразбирали, а надо еще Шиповника к ним приучить.       Притащил охапку досок, обломков всяких, ошметков, некоторые были сыроваты, потому что погода стояла такая, влажная. Но если полить керосином, должны разгореться. Шиповник сидел над примусом и смотрел на воду в котелке. Провозившись минут пятнадцать, я наконец добился от дров горения, выпил свой чай и пошел за следующей порцией дров. В окне нет стекла, в потолке дыра, тепло будет быстро уходить, придется хорошо топить. Надеюсь, потом потеплеет. Иначе придется тратиться еще и на уголь, дров не напасешься. А на уголь артефактов не соберешь, придется брать какие-то дурацкие задания, что-то куда-то нести или бегать узнавать, или вообще кого-то убивать. На последнее я точно не пойду, мне не настолько холодно.       Запасшись дровами на всю ночь, мы перекусили, я выкурил еще сигарету, планируя завтрашний день, а Шиповник спрятался в спальник и залег поближе к печке. Ну, вроде бы пока всё хорошо. Я достаточно отвлекаюсь, чтобы не сходить с ума от мыслей и чувств. Шиповник, конечно, вредный малый, но работать с ним можно. Что будет дальше, время покажет. Я тоже подтащил спальник к печи и лег. Всякие мысле-образы тут же вгрызлись в сознание как пираньи. Но мне очень не хотелось думать об Омоне, и я старался отвлечься на что угодно. Да хоть на печь. Конечно, никто не будет за ней следить. Разве что, если проснется кто-то из нас, подкинет дров. А если полетят искры… В общем-то тоже ничего. Загореться может только пол или спальники. На полу столько пыли, к тому же он сырой, это вряд ли опасно. А спальники спасает сквозняк, он сносит искры в другую сторону. Шиповник что-то завозился в своём мешке, вертелся, крутился, наверно, порез мешает, а потом пробормотал сонно:       — Пустырник…       — М-м?       — Доброй ночи.       — И тебе доброй.       — Спасибо.       Я даже улыбнулся. Сразу как-то легче и лучше стало. Вот может же когда хочет не быть отморозком. Пока я перебирал в памяти все наши немногочисленные диалоги и сегодняшнюю ходку, как-то незаметно уснул. Ночью, правда, просыпался от каких-то мутных снов, но тут же отвлекался на растопку печи, а потом опять засыпал. Утром никому не хотелось вставать и отходить от тёплой печки, да еще опять пустился мелкий дождь и прозрачной занавеской висел в углу комнаты под дырой в потолке, наливая на пол лужу. Но я скомандовал подъём, и Шиповник безоговорочно встал, и всё пошло как обычно — зарядка, обливания, завтрак, ходка.       И так всю неделю. Мы более-менее привыкли друг к другу, поладили, не смотря на колкость Шиповника, он умел быстро стать своим. Учился шустро, успел получить ПДА, выполнить пару заданий Сидоровича под моим надзором. Как-то раз даже пришлось поучаствовать в перестрелке с бандитами, мне было интересно посмотреть на реакцию человека, которому впервые приходится стрелять по другим людям. Никакой особенной реакции я от него не дождался, ему не было легко, но и не больно-то тяжело. Он нахмурился и четко выполнял все мои распоряжения. А после я не заметил за ним каких-то терзаний и укоров совести. Возможно, он просто привык держать всё в себе. Артефакты доставать учился долго и прилежно, осторожно, пока не вспомнит всё, что знает об аномалии, не обойдет кругом, не присмотрится — близко не полезет. У меня всё складывалось впечатление, что он бережет себя, и не от особой любви к жизни, а будто для какого-то дела. Во всяком случае после той истории с изломом он больше не рисковал. А когда я потащил его на Свалку за артефактами, он даже немного повозражал, просил оставить его на Кордоне, мол, дальше опасно. Обычно новички стремятся поскорее повидать глубины Зоны, а этот какой-то не такой. Но я его не оставил.       Мне с ним было намного легче, чем одному. Как-то раз он вышел из комнаты за водой и пропал на полчаса, я так извелся, что не выдержал и в ярости помчался за ним. Думал, прибью на месте. Он просто заболтался с приставучим Веником и другими новичками, а я налетел, наорал на всех подряд непонятно за что. Шиповник с тех пор стал ко мне задумчиво присматриваться. А в другой раз попросился на задание в одиночку. Всего-то надо было отнести контейнер от Сидоровича на базу сталкеров, но я уперся, и мы спорили до белого каления.       — Мал еще одному шляться, не дорос! — рявкнул я ему в лицо.       — Ну простите, до вас далеко! — повысил голос он.       — Собирайся, вместе пойдем.       — Нет.       — Даниил.       Он прожег меня взглядом. Отвернулся, сложил руки на подоконнике, положил на них голову. По небу быстро неслись рябые бело-серые тучи. Шумел ветер, подвывал в щелях и дымоходе.       — Я достаточно знаю и умею. — Сказал Шиповник. — Вы не имеете права меня держать.       — Почему это не имею? Я твой учитель.       — Это же не на всю жизнь.       — Не на всю. Но еще рано.       — Не рано. Отпустите. До базы сталкеров дойду. И сразу вернусь.       — Что ты так разговариваешь? Я же говорил, обращайся на «ты».       — Меня учили уважать стариков. — Невозмутимо ответил он.       Так, только не злиться. Только не врезать ему. Он ничего такого не сказал, просто вредный ребенок.       — Ах ты так, — усмехнулся я. — Значит, я старик? А ты знаешь, сколько мне лет? Я, верно, не многим старше твоего отца.       — Ты седой, — сказал Шиповник, обернулся и опустил с моей головы капюшон. — Отец был не седой.       — Я давно такой, очень давно.       — Сколько тебе лет?       Он смотрел мне в глаза, и я что-то такое почувствовал, что отвел взгляд и тяжело вздохнул.       — Почему тебе плохо? — снова спросил он.       — Мне не плохо.       — Ты грустный.       — Ты тоже не смеешься. И даже не улыбаешься.       — Я серьезный, мне здесь стремно. А ты грустный.       — Мне тоже стремно, — улыбнулся я. — Особенно когда ты один остаёшься.       — А может, когда один остаёшься ты?       Мне стало не по себе. Потому что он был прав, и смотрел так, будто видел меня насквозь. Вот точно как Омон. Боже, опять. Чувствую, начинается, сейчас опять упаду в воспоминания. Цепляюсь руками за карманы, где сигареты, где они… Спички есть… А, вот сигареты. У, черт, еще и последняя осталась. Шиповник понял, что ответа от меня не дождется, да и разговор исчерпан, отвернулся и снова улегся на подоконник. Я встал позади него, и смотрели мы в Зону, а Зона смотрела на нас из-под летящих облаков. У меня всё вертелось навязчивое желание подумать о том, что было бы, если бы вместо Шиповника со мной был Омон. Наверно, почти то же самое и было бы. Омон, конечно, добрее и ласковее, но есть у них общая черта — бить не в бровь, а в глаз. Как выскажет что-нибудь, и прямо в точку, как выстрел в лоб. Что один, что другой. Везёт мне на них. Смотрю на пацана. Он — куда-то далеко. Выглянувшее в разрыве туч солнце заискрилось на его волосах, вздрагивающих от ветра. Как так получилось? Я хотел заставить его уважать меня. В итоге он заставил меня уважать его.