Во имя отца

      Отчего-то мне было до черта страшно. Сам не понял, когда проснулся, окончательно пришел в себя сидящим и вжимающимся в холодную шершавую стену. Огонь… Там был огонь. Здесь ничего, темно, холодно, всё синее от ночи, тихо. Только где-то псы воют по-волчьи. Мне что-то такое жутковатое снилось, точно не помню, но там как всегда был Омон, а потом упала на пол зажженная керосинка, и всё вспыхнуло, как будто не лампа упала, а коктейль Молотова. Черт знает сколько времени я так плохо сплю, недели две, а может три, а может быть, уже прошел месяц. Меня не спасает даже присутствие рядом Шиповника. Он уже ходит сам за артефактами, выполняет задания, даже на Свалке бывает. Я теряю счет времени, всё как в тумане, мало сна, мало сил, плохая погода. И мне так плохо, хоть помирай.       Шиповник пытается меня растормошить, но ему самому не особо здорово. Я много раз спрашивал, чего он хочет, к чему идёт. Он не говорил. Сказал однажды, что не бросит меня, если я этого сам не захочу. Это, конечно, просто слова, он только хотел утешить мою печаль по доброте своей. Да и он наверняка знает, что я не стану его привязывать, даже если захочу. Пока что я не хочу ничего. Апатия. Чем больше я пытаюсь отвязаться от прошлого, тем сильнее оно овладевает мной. Отвлекался на всё подряд, рубил на корню все мысли об Омоне, только-только привык не думать о нем каждую минуту, как он стал мне сниться. Каждую ночь. Я уже запутался, что действительно происходило в реальности, а что — просто сон. Не всегда это были кошмары, чаще что-нибудь приятное, но когда просыпался, было одинаково плохо. В конце концов, я перестал сопротивляться и впал в депрессию. Пришел к выводу, что единственный выход — умереть. Но решил не делать этого назло себе. То, что я сделал, слишком ужасно, и не должно так легко сойти мне с рук. Пусть буду жить, пусть мучиться до конца дней, это я заслужил. А смерти нет, смерть это покой.       И я жил. И Шиповник почти всегда был рядом. Мы совсем привыкли друг к другу, больше не ссорились. Но он остался таким же молчаливым и скрытным. Иногда с ним можно было интересно поговорить, начитанный малый, мнение своё имеет. Но всё-таки больше он любил слушать, и я, бывало, рассказывал ему всякие истории, веселые и не очень, страшные и глупые, справедливые и позорные. У него прямо загорались глаза, слушал, жадно внимая каждому слову. Конечно, ему интересно, фантазия-то у меня так себе, рассказываю только то, что лично со мной происходило. Потом как-то даже думал про Омона ему рассказать, но не решился, слишком личное, хотя к тому моменту он знал уже довольно много о моих похождениях. Только я так и не сказал, что был в «Наёмниках». Почему-то теперь стыдился этого. А ещё Шиповник любил внезапно задавать какие-нибудь странные вопросы. Вроде «Следит ли Бог за Зоной?» или «Меняет ли Зона людей из плохих в хороших?». В том, что меняет наоборот, он, видимо, не сомневался. Недавно спросил:       — А счастье есть?       — В Зоне? — уточнил я.       — Отец говорил, в Зоне счастливых нет.       — Он сталкер?       Шиповник кивнул и задумчиво провел пальцами по шраму на лице. И так мне захотелось тоже дотронуться до него, ощутить эту белую гладкую кожу, этот нежный розовый шрам. Пришлось отвернуться и не смотреть на него.       — Я не знаю. Смотря что для тебя счастье. — Ответил я. — Думаю, если определиться с этим, его везде можно будет найти.       — А для тебя это что?       Чуть было не выпалил, что для меня его не существует. Остановило меня только то, что заколебался между формулировками. «Для меня его не существует» или «Для меня оно уже мертво».       — Без понятия. — Процедил я сквозь зубы, он тут же уловил моё настроение и внимательно уставился мне в лицо.       — Ну скажи, мне просто интересно. А я тогда скажу, что для меня.       — Ну, допустим, счастье в любви.       — Я тоже так думаю, — обрадовался он и даже улыбнулся, облокачиваясь на подоконник рядом со мной. — А ты кого-нибудь любишь?       — Нет. А ты?       — Пока нет. Но я видел, как люди любят, и тоже хочу.       — А ты хочешь любить или чтобы любили тебя? — улыбнулся я, поглядывая на него.       — Когда любит один — назови это как хочешь: рабство, привязанность, уважение… Но это не любовь — любовь всегда взаимность! — С выражением отчеканил он заученную цитату. — Цезарь так сказал.       — Что? — растерялся я и выронил в окно сигарету.       Шиповник посмотрел на меня удивленно, потом подозрительно, потом его лицо стало грустным, и он отвел взгляд.       Так и живём. А с другими сталкерами Шиповник перессорился, когда они назвали его моей отмычкой. Глупо назвали. Он же и без меня в ходки шляется, это кто еще чья отмычка. Вместе мы ходим, если что-то опасное намечается, и то я только прикрываю, охраняю. Но доказывать парень ничего не стал. Он выслушал всё, что ему сказали, глядя на них так, что стёбщикам уже стало не смешно. А потом послал их коротко, но ёмко. Позднее они пытались извиниться, но он на них и не смотрел. Гордый, мне даже смешно было. Но дальше пришлось немного удивиться, я-то думал, он с концами на них обиделся и презирает. А когда один из шутников попал в передрягу недалеко от лагеря, и помочь ему было особенно некому, Шиповник без вопросов схватил оружие и помчался на выручку. Я, конечно, с ним. Он не звал, но и не остановил. Ему как будто было всё равно. Мы отбили пацана от кабанов, дотащили до лагеря, и Шиповник долго возился с его ранениями, выспрашивая у меня, что и как делать. Может быть, это не от особой доброты было, а ему просто нужно было научиться оказывать подобную помощь, дальше в Зоне придется как-то справляться с ранами, и со своими, и с чужими. Но на помощь-то он бросился сразу, без всяких расчетов. В общем, не знаю, что думать. Не могу определить, добрый он или нет, хороший или плохой. Наверно, обыкновенный, разный, как все. Разве только чуть более загадочный.       Очередной вечер после ходки. Мне снова ночевать одному, потому что Шиповник остаётся рядом с тем раненым новичком — его зовут Бантиком. Мне всё это не нравится, но кто меня спрашивает. Я считаю, что Бантик не жилец. У него третий день температура, а это верный признак заражения. Шиповник не хочет верить, убеждает меня и самого Бантика, что это простуда. Конечно, простуда. Горячка, сердце скачет, дышит как загнанный, есть не может, весь зеленый от тошноты. В Зоне заражение — приговор. Никто не станет тащить сюда дорогущие препараты и обеспечивать необходимые условия. Можно, конечно, сдать анализы, чтобы хотя бы узнать, что с тобой, но до ученых еще дойти надо. Янтарь мерзкое место, там и здоровому паршиво, а больной тем более до бункера не доберется.       Эх, Янтарь… Там я встретил Омона. Вообще не люблю ученых, они сотрудничают со всеми подряд, действуют только в своих интересах. И они, наверно, единственная точка соприкосновения «Наёмников» с военными. Если бы не ученые, мы бы не встретились. Омон притащил им какую-то важную документацию из лаборатории, а я должен был забрать один ценный заказ и доставить командиру. Уже предвкушал это побоище. О подобных заказах вечно каким-то образом прознают всякие отморозки, то сталкеры, которым больше всех надо, то бандиты, а то и какая-нибудь группировка. Ходи потом кроши их в салат, чтоб не зарились на чужое. И это был последний раз, когда я их крошил. И то уже без особого энтузиазма. Омон перевернул мой мир в первую же встречу.       С трудом выбравшись из нахлынувших воспоминаний, я прошелся туда-сюда по комнате, неуверенно поглядывая на спальник. Ложиться пора. Так опять сны замучают. Но это не повод не спать. Тем более устал после ходки. Рыжий огненный свет мне больше не нравится и совсем не кажется уютным. Огонь опасен. Даже в темноте спокойнее. Погасил лампу и лёг. Как в болото провалился. Заросшие примятым камышом берега озера Янтарь. Солнце пронизывает лучами мутную воду, на поверхности покачивается труп. Нужно идти к бункеру ученых. Не могу двинуться с места. Дальше колышется высокая трава, какая-то не зоновская, золотистая, прямая, будто причесанная. Похоже на пшеницу. Присматриваюсь, солнце опускается ниже к этой траве, слепит глаза. По пояс в ней стоит человек, гладит руками кончики травы. Потом, кажется, смотрит на меня, но я не вижу его лица из-за ослепительного солнца. Он отворачивается и бредет сквозь траву. По движениям или, может быть, по фигуре, или как-то подсознательно, я узнаю Омона. Хочу к нему, за ним, а с места двинуться не могу. Опускаю взгляд, чтобы понять, что меня держит. Ничего. Просто стою на земле, мокрой, серой, покрытой мятой полумертвой травой, рядом это озеро, камыш, труп, я в своей синей форме… И не могу ступить ни шагу. Смотрю на Омона. Он далеко. И золотое поле отдалилось, а солнце почти над самым горизонтом, янтарно-оранжевое, и блики разбрасывает горячие такие. Мне нужно за ним… Туда… Прочь из этой Зоны! А она не пускает…       Страшно мне не было, но отчего-то я проснулся и понял, что не усну больше. Огляделся и подскочил от неожиданности, схватив лежащий рядом пистолет. В дверях кто-то стоял. Сперва подумал, что еще сплю, и это Омон. Потом решил, что проснулся, а это призрак Омона явился по мою душу. Но призрак как-то слишком уж спокойно вздохнул.       — Это я, — сказал он голосом Шиповника. — Бантик умер.       — А-а… — растерянно выдал я и отложил пистолет, ледяной такой, вся рука от него замерзла.       Шиповник прошел в комнату и сел на пол, обхватив колени, прислонившись спиной к печи. Лунный свет из окна лег на его задумчивое лицо. Нужно, наверно, что-то сказать.       — Жаль его… Похороним.       — Смерть какая-то странная. — Пробормотал он.       — Почему странная? Заражение — обычное дело в военно-полевых условиях.       — Я не об этом.       — О чем же?       Он повел плечами, неотрывно глядя на луну. Долго молчал.       — Всё кажется, что смерть это что-то особенное. Из другого мира. Воля чья-то, что ли… По своей же воле человек не умирает… В большинстве случаев. — Тут он посмотрел на меня, и мне сделалось жутко. Как будто он чуял, что у меня мелькают мысли о смерти.       — Никто не знает, есть ли другой мир. Придумать можно что угодно.       — Я думал, что-то происходит во время смерти, какое-то таинство. А он долго мучился, ничего не понимал, не мог ничего сказать, потом просто забылся… Я думал, уснул. Но он так тихо лежал. Не дышал больше. И ничего.       — И ничего, — согласился я. — Ничего страшного. Может, кто-то и умирает как-нибудь по-особенному. Смысл от этого не меняется. Тело отказывает, и человек исчезает. Куда — никто не знает. Верь во что хочешь.       — Я верю, что встречусь с отцом.       — Значит, встретишься. Не зря же сказали — каждому воздастся по вере его.       — Так ведь сказали живые, — слабо улыбнулся он. — Откуда им знать?       Я пожал плечами. Мне вдруг пришло в голову, что в смерти всё же есть что-то загадочное и мистическое. Почему-то же я проснулся незадолго до того, как пришел Шиповник. Конечно, я часто просыпаюсь по ночам… Но обычно от ужаса. А тут просто так взял и проснулся. Не в тот ли момент, когда умер Бантик? Ну, вот и ужас подкрался. Не стоит думать о таком ночью. Я встал и побрел к выходу. Шиповник тут же подхватился за мной. Хотел оставить его, но потом подумал, что нет смысла щадить его сейчас. Дальше в Зону — ближе к небу. А он наверняка собирается дальше. Это далеко не самая худшая смерть, какую ему доведется видеть.       Провозились мы с покойником до самого полудня. Пока выкопали яму, пока сколотили крест. Сталкеры, кто в лагере был, помогли. Потом нас долго уламывали присоединиться к поминальной пьянке, и я, честно говоря, был бы не против напиться, но Шиповник решительно отказался и ушел в нашу комнату. А я за ним. Состояние было неприятное, бессильное. Мало спали, наработались, да и нехорошие события. Малой сидел мрачный, думал о чем-то, заполняя патронами магазины. Я впал в прострацию, наблюдая за движениями его пальцев, за поблескивающим в них желтоватым металлом. И вспомнил считалочку, которую мы сочинили когда-то на базе за этим занятием.       Пуля раз — мутанту в глаз.       Пуля два — прочь голова.       Пуля три — бандит, умри.       А четыре — выигрыш в тире.       Пуля пять — чтоб убивать.       Пуль шесть — пробьёт и жесть.       Пуля семь — пиздец им всем.       Пуля восемь — смерть приносим.       Дальше забыл, мы там что-то до тридцати сочиняли, для автоматных обойм. Весело у нас было, хорошо. Сидели в цеху всей толпой, курили, бухали понемногу, не вдрызг, а так, для поднятия настроения. Помню их улыбки, смех, темные жестокие глаза. Никто из нас не страдал совестью. Те, кто страдали — сразу уходили. Мы знали, что мы звери, твари, голодные продажные псы, выполняющие любую работу ради денег. И нас всё устраивало. Что же может быть не так, если нужны деньги, а убивать и пытать никто не запрещает? Даже поощряется. Как мы потеряли в себе людей…       Шиповник сложил всё в ящик, ровно расставив по местам, как было. Подвинул ящик к кровати, сел на него как на стул. Достал ПДА, облокотился на спинку кровати и уставился в экран. Я отошел к окну покурить. Надо бы, наверно, задуматься о более серьезной ходке. Пацан хорошо освоил окрестности. Пора ему глубокую Зону показать. Только бы броньку какую-нибудь раздобыть, тот же Агропром довольно паршивое место, да и Тёмная долина. До бара дойти вообще сложновато, хоть и не так уж далеко. Вечно там на пути какое-нибудь непреодолимое препятствие попадется, то поле аномалий, то мутанты, то какая-то группировка херней страдает, то выброс настигнет. В общем, нужна перестраховка.       — А «Наёмники» где? — внезапно спросил Шиповник.       — «Наёмники»? — насторожился я и подошел к нему. — Зачем тебе «Наёмники»?       — Просто. Смотрю, где кто.       Я склонился над его плечом, заглядывая в карту. Пока я мотал её туда-сюда, пытаясь настроить на нужную локацию, Шиповник, видимо, соскучился. Повернулся, его тихое дыхание забралось мне под воротник, потом ткнулся холодным носом в мою небритую щеку. Я сдержал порыв ответить на эти его телячьи нежности, потому что так всё и начинается. Вряд ли он, конечно, что-то такое имел в виду, просто ему тоскливо, холодно и скучно, но вот в такие скучные холодные моменты и начинают твориться глупости.       — Вот, здесь, смотри.       Он отвернулся от меня и уставился в ПДА.       — А еще здесь и… здесь. Но встретить их можно по всей Зоне, они на месте не сидят.       — Понятно. — Как обычно обрубил он.       Мне теперь стало дико интересно, что он от моей бывшей группировки хочет, но выпытывать бесполезно, хоть и злюсь, когда вокруг меня начинаются какие-то тайны. А он начинает хамить, если слишком сильно цепляюсь с допросами. Приём «не спрашивать, сам разболтает» на Шиповника не действует. И мне приходится мириться с его загадочностью. Вот сейчас он встал и стал собираться. Рассовал по карманам боеприпас, взял пистолет, автомат, натянул рюкзак. И ушел, не сказав ни слова. Ну-ну.       Собравшись и подождав для верности минут десять, я вышел, огляделся, взобрался на крышу повыше и обозрел окрестности. А, он еще здесь. Стоит у бункера Сидоровича, в ПДА смотрит. Подождем. Что же ты задумал, маленький партизан… Жаль, что я свой наладонник выбросил. Можно было бы следить за ним. А так придется старым добрым методом преследования. Надеюсь, он меня не спалит. Раньше я за ним не следил, но сейчас нутром чую — что-то здесь не так. Он спросил о «Наёмниках», а потом молча ушел. Вот он выходит на дорогу, в одной руке болт, другая на прикладе автомата. Хм, может всё-таки на базу «Одиночек» идет? Посмотрим.       Быстро спускаюсь с крыши и спешу за ним. Конечно, на дорогу я выходить не стал, он бы меня заметил. И здесь риск большой, Шиповник товарищ внимательный, поэтому я за него почти не боюсь. Но мне и не таких пасти приходилось. Крадусь за ним в двух десятках метров от дороги. Главное самому ни на что не нарваться. Так, он обходит аномалию по другому склону, теперь я его не вижу. Придется подождать. Если он всё-таки на базу, сразу вернусь, а то еще заметит да устроит мне разбор полетов.       Но базу сталкеров он промахнул. Переход на Свалку успешно прошел, повезло, что там бандитов не оказалось. Черт, надо было всё-таки раздобыть какой-нибудь ПДА. Тяжело держать дистанцию, не упускать из виду и не палиться. Вдруг его к «Наёмникам» понесло? Ближайшая база на Дикой территории. Он туда не дойдет без брони. Еще и не спавши всю ночь, я тут сам еле плетусь, глаза слипаются. Зачем его вообще в Зону сейчас понесло? На Свалке творился какой-то пиздец, сталкеры гоняли бандитов по всей территории, пули летали со всех сторон. А Шиповник возвращаться и не подумал. Свернул с дороги, натянул противогаз, побрел осторожно между аномалиями за гору хлама. Там затаились от разбушевавшихся людей несколько плотей. Шиповник короткой очередью вмазал им под копыта, и зашуганные твари с визгом разбежались. Он медленно пошел дальше, замирая, прислушиваясь.       Из-за чертовой бойни сталкеров с бандитами, мы ползли по Свалке до вечера, постоянно прячась от перекрестного огня и выжидая тишины. Я совсем извелся, силясь понять, что происходит, и чего Шиповнику нужно. Задание взял у Сидоровича? Логично, он у него был. Но почему ничего не сказал? Что-то связанное с «Наёмниками»? Скоро начнет темнеть, что он тогда станет делать? Надо пойти и остановить его, пока ничего не случилось. Его спасает осторожность. Но когда появится какая-то неизвестная опасность, он может не справиться. С внезапными непонятными аномалиями или мутантами не справляются даже опытные. Да что там опытные, у нас ветераны в экзоскелетах умудрялись дохнуть. А на Шиповнике даже бронежилета нет.       Ну вот, темнеет. Он стоит у выхода со Свалки. Дальше дорога к бару «100 рентген». Но идти до бара довольно далеко, местность опасная. Не прям чтобы пекло, но нечисть водится, и аномалии коварные. Господи, только б он образумился, и его не понесло туда. Мне уже кажется, что это какой-то дурной сон. Ну хорошо, бар так бар, и новички доходят. Но не ночью же! А он поболтал с охранниками блокпоста и пошел. Бестолочь. Я за ним. Пока дошел, пока договорился с болтливыми свободовцами, вылетаю за ворота. Дорога пуста. Сумерки сгустились, вокруг дороги полно деревьев, совсем темно. Где-то рядом ревут снорки. Я их не различаю, только вижу движение между деревьями, но по рыку ни с кем не спутаю. Черт, где пацан…       Выстрелы ярко вспыхнули в темноте, снорки заревели пуще прежнего, я бросился туда. Шиповник отступал из рощи на дорогу, на ходу отстреливаясь от мутантов. Один прыгнул на него, парень увернулся, вломил другому прикладом по голове так, что хрустнул череп, всадил в другого остаток патронов. Тут, видимо, магазин опустел, потому что он вскочил, увернулся от очередного прыжка и побежал прочь, перезаряжаясь на ходу. Ловкий, недаром своей гимнастикой занимается, я бы так не успел. Мышцы это, конечно, хорошо, только скорости не прибавляют. Перезарядив автомат, он развернулся и открыл огонь. Я времени даром не терял, аккуратно помог одиночными одновременно с его стрельбой, вроде бы он не заметил.       Но в целом он справился сам. Справился! Поразительно… Его даже ни разу не укусили. Хватило бы еще удачи дойти до бара. Или мозгов вернуться. Шиповник растерянно оглядывался, переводил дыхание, приходил в себя. Я стоял за деревом, наблюдая, и молился, чтобы он вернулся на Свалку. Хотя бы на Барахолке заночевал. Правда, туда еще дойти через все аномалии нужно… Думал он долго. Вокруг было тихо. Никаких таких ночных характерных звуков, только неприятная глухая тишина, напирающие со всех сторон черные деревья. Я уже почти решил взять и пойти к нему, схватить за руку и утащить обратно, высказав всё, что думаю, но… Шиповник решился и пошел вперед. Вперед, мать его. Откуда только силы берутся?       Теперь стемнело окончательно. Пацан даже противогаз снял, в нем ничего не видно, наверно. Идет меньше чем в десяти метрах от меня, и я с трудом вижу его, а он вряд ли заметит меня, даже без противогаза, даже если обернется, хотя я иду прямо по дороге. Из зарослей иногда долетают какие-то шорохи. Но всё равно стоит такая тишина, что каждый брошенный Шиповником болт звякает о дорогу гулко, как удар в гонг, и он на секунду замирает, прислушивается, и всё-таки идет вперед. Хоть бы Зона его пощадила… Я даже не знаю, чего он хочет, к чему идет. Шорохи за деревьями стали отчетливее, ближе, уже слышно как будто кто-то ходит. Чуть впереди, где-то слева, как раз напротив Шиповника. Он ускорился, изо всех сил стараясь ступать бесшумно.       — А-а-а… Сталкер… — раздался глухой голос из-за деревьев. — Помоги, брат… помоги…       Слова едва можно было разобрать, он еле ворочал языком, но на имитацию мутантов это не походило. Ну, еще лучше, значит зомби. Был бы действительно раненый, мутанты бы его уже сожрали. А Шиповник замер и уставился в заросли. Видимо, думал, помогать или нет. Я заспешил вперед. Пора наконец покончить с этим дурацким шпионажем и забрать его отсюда.       — Помоги… Брат… Они убьют…       Шиповник дернулся к обочине, хлестнули ветки кустов. Громко щелкнул затвор. Вот чертовы кадавры, один инстинкт в тупой башке остался — дергай и стреляй, перезаряжай и стреляй! Я бросился вперед бегом, но стрелять зомби начал раньше. Шиповник шарахнулся, заметил меня, не узнал, растерянно попятился, не зная, куда деваться, направил на меня автомат, но я-то в него не стрелял, стреляли с другой стороны, и он не знал, что ему делать.       — Я это, я! — крикнул я ему, опустив респиратор, чуть не ляпнув старую кличку вместо новой, надеюсь, он понял.       Зомби пустил косую очередь нам под ноги. Я повалил пацана на землю, закрывая собой, и вовремя, в бронежилет забились пули. Перекатившись с ним через дорогу, я замер, прижимая его к земле под кустами. Броник, кажется, не пробили. Но помяли однозначно, ребра сзади болят нещадно. Шиповник глядит на меня огромными глазами, испуганный, дышит часто, от его лица пахнет противогазной резиной. Вот не удивлюсь, если он мне потом и спасибо не скажет. Точнее, спасибо-то он скажет, воспитанный, только я потом еще и виноват в чем-то буду.       Зомби выстрелял еще два магазина куда-то поверх нас, потом, видимо, запасы кончились. Мы затаились, и он прошел мимо, что-то бормоча, скрылся в роще. Я попытался подняться, но по спине разлилась горячая боль. Шиповник понял всё по моему лицу, аккуратно обвил руками и уложил на бок.       — Ты зачем… — едва слышно пробормотал он. — Зачем…       — Я зачем? — недовольно отозвался я. — Чтоб ты не сдох здесь, бестолочь. А вот зачем ты…       — Прости…       Он обнял меня за шею и уткнулся в щеку.       — Потом поговорим. Помоги мне броню снять. В спину давит.       Шиповник быстро стащил с меня куртку. Расстегнул крепления и осторожно снял бронежилет, мерзко хрустнуло левое нижнее ребро, я сцепил зубы и впился пальцами в холодную сырую землю. Пацан судорожно вздохнул. Я медленно сел, так мы и зависли, глядя друг на друга. Сейчас он не такой отмороженный как раньше, в глазах страх и что-то еще. В темноте трудно определить. Он шмыгнул носом и опустил голову.       — Сломались?       — Может, просто трещина.       — По звуку не скажешь… Очень больно?       — Нет, — соврал я.       Он молчал, потом снова посмотрел на меня и с каким-то усилием, напряжением в голосе проговорил:       — Я… сначала испугался, что ты так… без брони…       — Очень ты мне нужен, без брони под пули бросаться.       Он нервно сдавленно засмеялся, но я заметил, что в глазах стоят слезы. Захотелось обнять его, успокоить. Но лучше этого не делать, и так мы друг к другу привязались, не смотря на все тёрки. К тому же двигаться больно, а еще до Барахолки тащиться. И усталость эта с недосыпу, хочется просто рухнуть на землю и отключиться от тяжелой реальности. Надо идти. Надеюсь, ребра переживут.       — Куртку. — Рыкнул я.       Малый схватил мою куртку и помог надеть.       — Бери вещи, пойдем.       — В бар?       — До бара мы не дойдем.       — Но…       — Молча, с-с… — со злости я чуть не ругнулся на него, но знаю, что делать этого не стоит.       — Что?       — Молчи. Здесь опасно. Иди за мной и держи под контролем обстановку. Я нормально стрелять не смогу.       — Понял.       Вокруг поднимался туман. Холод собачий. Я помнил, что на дороге аномалий нет, и шли мы довольно быстро. Раз только выскочил перед нами снорк, наверное, дезертир из тех, которых Шиповник по пути перебил. Но он не стал на нас бросаться, застыл на дороге, посмотрел, мотнул башкой в противогазе и умчался в заросли. Когда дошли до перехода, туман сгустился так, что не было видно дороги. Свалка тоже вся утопала в тумане, Барахолка совсем рядом с переходом, но и её не разглядеть, только рыжие огни костров странными пятнами висят в белом мареве. Остро пахнет металлом и мокрой травой, неприятно дышать, слишком мокро.       Свободовцы на переходе подсказали нам путь, где поменьше аномалий. Не знаю, как мы его нашли, но нашли. Пришлось, конечно, попетлять между всякими «каруселями» и «трамплинами», в тумане они были хорошо различимы, так как разгоняли его вокруг себя, и выглядели особенно призрачно и зловеще. На Барахолке горели костры, смеялись сталкеры. Мы забрались на второй этаж, первый весь был завален строительным хламом, большими обломками бетонных плит. Медика у них, к сожалению, не нашлось. Ну, будем надеяться, что ничего серьезного, раз дошел сюда, значит жить буду. Но боль просто адская, придется жрать таблетки, чтобы уснуть. Спальников у нас, конечно, с собой нет. У костра особо не поспишь, тут до утра вечно сидят болтают. Дальше от костра есть какие-то матрасы, но холодно. Придется спать в обнимку, а я если злюсь на человека, мне даже смотреть на него тошно, не то что обнимать. Шиповник еще и снова свой отмороженный взгляд включил. При толпе сталкеров свободно не поговоришь, а отойти здесь некуда, да и сил нет. Ладно, что выпендриваться, нужно спать. Утром вернемся на Кордон, я с ним разберусь. Правда, пока не знаю как.       Мы притащили себе один матрас из общей кучи, долго возились, пытаясь лечь поудобнее и потеплее, в конце концов я просто застегнул пацана в свою куртку, она достаточно широкая, потому что должна вмещать бронежилет, да и я как-то отощал в последнее время. Таблетки наконец подействовали, стало легче. Шиповник дышал мне в шею, по телу бегали мурашки, хотя я устал настолько, что не мог даже думать. И всё равно мне было тяжеловато спокойно лежать, так тесно прижимаясь к нему. Он тоже заснул далеко не сразу, всё вздыхал, тыкался в меня носом, как щенок. Меня это бесило. Во-первых, он не понимает, насколько мне тяжело не допускать всякие мысли, во-вторых, я перестаю на него злиться, а завтра еще воспитательные беседы проводить. Злюсь оттого, что перестаю злиться. Здорово. С ума уже схожу. А может быть, давно сошел.       Снились мне какие-то разговоры в темноте. Ничего не видел, только слышал, болтали с Омоном как обычно, он меня поучал. Вернее, не поучал, а объяснял, что такое хорошо, что такое плохо, обычно я с ним спорил, но во сне было что-то не так. Наверно, я некрепко спал, ничего не видел, не мог ответить, иногда всё ускользало и обрывалось, сменялось какими-то отзвуками чужих голосов, шагов, далеких выстрелов, треском костра. Я так устал, что не просыпался до самого утра. А под утро вокруг поднялась обычная суета, стали говорить в полный голос, свистеть, орать что-то кому-то на верхний этаж, спорить, ругаться, греметь металлом и так далее. Шиповник проснулся на минуту позже меня, отклеился от моей шеи, потерянно посмотрел на меня сонными глазами, повертел головой.       — Доброе утро…       — Я тебе покажу доброе утро. — Рыкнул я.       — Не злись.       — Не командуй.       — Я не командую, я прошу.       — Не проси.       — Никогда и ничего… В особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут.¹ — Говорил он, глядя мне в глаза.       Таким внушительным голосом говорил и так мрачно и беспощадно смотрел, что у меня мурашки по телу побежали. Вот же артист. Омон тоже такое любил проделывать, точно так же, это хороший прием, если хочешь, чтобы человек что-то запомнил. Скажи так, чтобы произвело впечатление. Что именно хотел донести Шиповник, я не понял, это скорее я хотел донести, а он так, вспомнил к слову. Но в итоге я завис и молча смотрел на него, забыв, что собирался ругаться. Он задумчиво провел взглядом по моему лицу, высвободил руку и хотел дотронуться до моей щеки, но я перехватил её и отстранил.       — Не трогай меня.       — Почему?       — Неприятно.       Он как-то странно хмыкнул и больше на меня не смотрел. Я расстегнул куртку, выпустил его, он тут же вскочил и отошел к костру. Вздорный ребенок. Не ведает, что творит. Тут я вспомнил, что он потерял отца, который был сталкером и наверняка дома почти не появлялся, если вообще возвращался. Видимо, он отца очень любил. И теперь пытается найти во мне ему замену, только как-то странно пытается, а может, это я чего-то не понимаю. Вообще не умею общаться с детьми и никогда не собирался становиться отцом. Благо Шиповник не такой уж ребенок, и я не обязан нянчиться с ним. Но за вчерашний финт он у меня всё-таки получит.       Когда встал, напомнили о себе побитые ребра. Но обезболка еще действует, обычно на утро после такого вообще встать невозможно, только выть и корчиться. А у меня пока нормально, жить можно. Главное дойти до Кордона, до медика. Боюсь только, что пока я буду валяться выздоравливать, Шиповник от меня сбежит. И ладно бы успешно, так ведь помрет. Жалко будет. Не хочу с ним расставаться, хорошо, когда рядом кто-то есть. Новичка найти, конечно, не проблема, но все остальные, кого я знаю, мне как-то не по душе. Шиповник достаточно умён, принципиален, плюс ко всему аккуратный и самостоятельный. Пока новички блох считают, потому что не додумываются или стесняются, Шиповник таскает ведра с водой, греет её на костре, ныкается где-нибудь в ванной комнате, там в некоторых домах остались целые, и отмывается после ходок и заданий. Причем я ему этого не говорил, он сам придумал, мне играться лень и стесняться нечего, я могу и возле колодца холодной водой помыться, хоть и терпеть не могу ледяную воду. А вот он обливается по утрам из колодца, а как мыться, так горячую подавай. Ну хоть не ноет, как другие, что условий нет, а сам себе эти условия создает.       Так, надо перестать думать, за что он мне нравится, и вспомнить, за что злюсь. Дотащился до костра. Нет, всё-таки очень болят ребра. Позавтракали наскоро, я закинулся еще одной обезболкой, только собрались идти, и тут у нас опять нашла коса на камень. Шиповник снова собрался идти к бару. Нет, ну прав был мужик — не учатся ничему некоторые и учиться не хотят. Долго и нудно мы с ним спорили и орали друг на друга, сталкеры даже притихли и периодически вставляли аргументы то в мою, то в его пользу. Я уже собирался, было, плюнуть и послать его делать что захочет, но положение спас наёмник, явившийся прямиком оттуда, из Дикой территории, которая совсем рядом с баром. Кажется, это новичок, потому что я его не помню. Надеюсь, он меня тоже не знает, но на всякий случай натягиваю на нос защитную маску.       — Пиздец, че творится… — выдохнул он, тяжело опустившись.       — А что, что? — загалдели сталкеры.       Наёмник покачал головой, разматывая окровавленные бинты, намотанные прямо поверх синего костюма. Как же давно я не видел родную синюю форму и нашивки… Сталкеры помогли ему обработать и перевязать раны, а он, тем временем, докладывал.       — Вышли, как только посветлело. Я и еще двое. Сразу какая-то поебень началась, фантомы эти чертовы полезли, призраки, мы отступили на блокпост, а долговцы отказались помочь найти тварь. Они, видите ли, при исполнении. Мы попытались в сторону взять, заблудились в аномалиях, тварь нас и там достала. Одного совсем повело, в «мясорубку» влетел. А мы смогли выбраться. Даже как-то оторвались. Думаю, это контролер был. Пси-собаки не такие борзые. Дальше зомби толпой шлялись вперемешку со снорками. Ебучие твари. А мы в облегченных комбезах. Побили пулями, напарнику брюхо продырявили. Еле смылись от них, а там опять аномальные дебри. Только вышли, нас стая псевдособак встретила. Пытались отбиться, там до Свалки меньше километра оставалось… Загрызли Драка. Я тоже получил, отступил, сидел в аномалиях и ждал, пока твари его сожрут и уйдут. Долго ждал. А они меня ждали. Но потом отвлеклись на что-то, я тогда быстро выскочил и бегом дорогой побежал, лучше сразу в аномалии, чем мутанты рвать будут. Они же не убивают, жрут и всё, а живой ты или мертвый — сученышам плевать. Там еще зомби были, но я просто мимо пробежал, а уже у самого выхода какой-то ебанутый снорк тяпнул. Я бегом, ничего уже, кроме ворот, не вижу. А он сзади. Чуть шею, сука, не сломал. Всё…       Шиповник стоял еще бледнее, чем обычно, слушал с приоткрытым ртом, отчаянно глядя на рассказчика. Кулаки сжаты. Убедился, что я был прав и не зря стращал его.       — Повезло тебе, наёмник. Чудом дошел. — Сказал какой-то сталкер.       — Так вы наёмник? — подскочил Шиповник.       — Ну, — мужик посмотрел на него.       — А… Вы…       — Что ты мне выкаешь, меня тут один. Хотя могло быть трое… — он устало провел рукой по лицу и уставился в огонь.       — Прости… — растерянно пробормотал новичок. — Когда ты будешь на базу возвращаться?       — Не знаю. Не скоро. А что?       — Мне надо найти одного человека.       — Я третий день в банде, никого не знаю.       — Как тебя зовут?       Наёмник снова уставился на Шиповника, внимательно так, даже с интересом. Не знаю почему, но меня это напрягло.       — Лазурит.       Шиповник кивнул, сосредоточенно размышляя. А я не выдержал и съязвил:       — Почему Лазурит? За глаза?       А глаза у него были карие. Наёмник перевел тяжелый взгляд на меня.       — Нахуй иди, сталкер, ага?       Я только хмыкнул. Знаю я, откуда берутся такие романтические голубые клички. Кто-то очень его любил, раз так обозвал, при иных обстоятельствах мог получить более прозаическое погоняло. А что я, собственно, глумиться вздумал? Сам же тут страдаю. Но я же не нарочно. Хотел бы я не любить Омона, всё бы за это отдал. Даже не знаю, как так получилось тогда. Как будто магия какая-то, как будто приворожил. Только он меня вообще не трогал и никаких особых знаков внимания не оказывал. А у меня почему-то крышу снесло. Понравился и всё тут, до невозможности понравился, в самую душу запал. Шиповник обернулся ко мне, дотронулся до моей руки, но я тут же её одернул.       — Ладно, — сказал он. — Возвращаемся на Кордон.       — Знаешь, что хуже всего? — начал я, когда мы отошли от Барахолки.       — Знаю, — отозвался Шиповник. — Я эгоист.       — В точку.       — Прости.       — Ты хоть понимаешь, что мы могли там умереть?       — Я не думал, что ты пойдешь за мной. Мне показалось, до бара совсем близко. Думал, дойду до вечера. Устал ждать. Хотел быстро всё сделать. Меня как будто что-то заставило. Я думал, что это может быть опасно, что не стоит… Но меня потянуло. Как-то так вышло. Не знаю. Мне очень совестно. А ты… ты меня спас… И это… Не знаю, я… Испугался, а потом ты…       Он остановился, глядя под ноги, и я впервые увидел на его щеках румянец.       — Ты же говорил, что не бросишь меня. — Сказал я, вздыхая.       — Да. Я бы только узнал и сразу вернулся.       — Что ты хочешь узнать?       — Я не хочу об этом говорить.       — Что значит, ты не хочешь? — рассердился я. — Ребра мне ломать это ничего, а объяснить, ради чего всё это, ни в какую.       — Прости.       — Единственное, чем ты можешь искупить свою вину — рассказ о твоих целях. Зачем ты пришел в Зону?       — Потом.       — Сейчас.       — Ну не могу я! — крикнул он, сверкая на меня голубыми глазами. — Не могу я просто так взять и сказать всё это! Я не могу! Мне больно думать об этом, страшно, я не хочу. Но я сделаю это, потому что должен, потому что решил. И забуду. А говорить об этом… Нет. Что ты мучаешь меня?! Тебе твой дурацкий интерес важнее, чем моя боль?       — Тебе же твоя цель важнее моей боли.       — Вот так ты, да? — сквозь зубы проговорил Шиповник, глядя исподлобья.       — Ладно, извини. Пойдем скорее.       — Ну нет, знаешь. Если я тебе мешаю, заставляю рисковать ребрами, можешь идти. Я сам. Как-нибудь справлюсь. Прости за всё. — Он окинул меня взглядом, развернулся и пошел.       — Стой.       Он не остановился.       — Стоять!       Ноль внимания.       — Стой, сука, я тебя убью! — рявкнул я в бешенстве, догнал его, схватил за руку и развернул к себе.       Он даже испугался, правда ненадолго. Пару секунд его прозрачные глаза испуганно смотрели в мои, потом он успокоился и просто ждал. Я пытался взять себя в руки, сжав челюсти, чтоб не выпустить из себя очередные мерзости. Вот так наболтаю сгоряча, а потом живи с этим. Шиповник свободной рукой провел по моей щеке и выдал свое очередное «прости». Лучше бы он этого не делал. Я почти погасил ярость, а теперь она будто вспыхнула. Я схватил и эту его руку, и заломил оба запястья так, что он зашипел от боли.       — Я. Просил. Не трогать. Меня.       — Да не буду больше, понял, отпусти.       Отпустил. Всё еще борясь с желанием вмазать ему так, чтоб не сразу встал и поплевался кровью. Будет знать, как выкобеливаться передо мной. Нет. Нельзя. Надо перестать об этом думать. Никакой жестокости. Не врубать отморозка. Я закрыл глаза и попытался перевести дух, но мне вдруг стало казаться, что ничего этого нет и не было, никаких Омонов и Шиповников, а я просто что-то себе придумал, а может быть, мне приснилось… И стою я сейчас, вышедший из пси-аномалии, в своём синем комбезе, в тяжелой защитной броне, с отличной американской винтовкой… Боже, пора прекратить бредить прошлым. Как от этого отделаться? Как убить в себе Цезаря? Если я не убью в себе прошлую личность, она убьет во мне остатки человеческого и пойдет убивать всех вокруг. Я уже дошел до того, что мне было похуй, кого и за что убивать, я получал задание и с радостью летел выполнять, я уничтожал всё и всех на своём пути, а когда находил цель, ничто не могло спасти её. Когда меня поставили во главе отряда, жизнь вообще превратилась в кровавую баню. Пришел, увидел, победил, и так раз за разом. Мне было в кайф строить стратегию и воплощать свои жестокие планы, это было интересно…       — Что с тобой? — спросил Шиповник.       Вот так же тогда спросил Омон. «Что с тобой? Ты совсем потерял в себе человека? Ты понимаешь, что делаешь? Оглянись». И я открыл глаза, оглянулся. Ничего, всё нормально. Я сделал, что мог. Оставил это. Всё равно, что было. Там я ничего не исправлю. Только то, что будет дальше. Мы продолжили путь. Шиповник держался от меня на расстоянии, еще и в аномалии заглядывать успевал на предмет артефактов. Я не ждал его, шел себе, не оборачиваясь. Дурацкое какое-то опустошенное состояние после этого всплеска эмоций. Зол на себя за такую несдержанность.       А переход на Кордон всё-таки заняли сталкеры, это хорошо. Плохо то, что среди них много раненых. Тяжело будет мужикам с мутантами. Если бы не ребра, остался бы помочь. И награду какую-нибудь Шиповнику на экипировку получили бы, и опыт. Но ребра напрягают сильно, хоть и не чувствую почти ничего под обезболивающим, а всё равно как-то тянет, сковывает движения. Дошли до базы «Одиночек» к полудню, я послал Шиповника дальше, в лагерь. Был уверен, что он охотно уйдет. Во-первых, свобода, самостоятельность, хоть сейчас в бар беги. Во-вторых, всё-таки я на него вызверился, вряд ли приятно находиться рядом. Но он был абсолютно спокоен, будто ничего не произошло, и твердо решил остаться со мной.       Медик долго щупал и тыкал мои ребра, и в конце концов решил, что смещения нет, просто треснули кости, значит операция не требуется. Туго перевязал бинтом, предложил полечить каким-то артефактом, но цену загнул непомерную. Зато Шиповник тут же вцепился в него, мол, что за артефакт. Это, понятно, был «Живокост». Я такой только раз видел, когда получил задание достать его. Пол-Зоны перерыл, нашел в Рыжем лесу. А Шиповник загорелся идеей его для меня раздобыть. Еще и медик подстрекнул, мол, принесешь такую штуку, всю оставшуюся жизнь будете лечиться бесплатно. Сказано это было так, будто он был уверен, что жизни нам осталось не много. Я предупредил малого, что нигде он эту волшебную гадость не найдет, а только зря потратит время, боеприпас и силы. Он меня выслушал, пожелал скорейшего выздоровления и умчался, пообещав не ходить дальше Свалки и вернуться до темноты. Даже не пообедал.       Потынялся я по базе сталкеров, отнес умельцу бронежилет на починку, посидел с мужиками у костра, даже раздобыл на халяву ПДА, у кого-то сохранился наладонник погибшего товарища, и был уже без надобности. Сталкер переписал себе нужную информацию и отформатировал память. Я поковырялся в нем, настраивая под себя, нашел Шиповника и отправил ему сообщение, что ухожу в лагерь. Жаль, не успел поставить ему в ПДА маячок, сейчас бы видел, где он находится. Ну, надеюсь, обещание он свое сдержит и вернется живым-здоровым. Пока я шел к лагерю, настроение как-то совсем испортилось. Еще погода такая была, неприятная, сильный ветер швыряет в лицо листья и пыль, тяжелые серые тучи несутся на восток, холодно, плохо видно, из-за пыльного ветра слезятся глаза, почти ничего не слышно. И где он на Свалке собрался «Живокост» искать? Да там «Душу» найти — уже чудо. А всякие редкие штуки никогда не попадались. Не факт вообще, что где-то еще есть «Живокост», к тому же выброса давно не было. Если где и родился — наверняка уже стащили.       Перед спуском в лагерь я остановился, обернулся, посмотрел на дорогу. Может, попросить его вернуться? Пока не поздно. Схватиться и побежать на помощь я уже вот так запросто не смогу, движения скованы, еще и корсет этот из бинтов, еле шевелюсь в нем. Но если нужно будет, конечно, пойду, главное, что боль блокируется. На дорогу выскочил чернобыльский кот. Откуда здесь? Дурной знак. Обычно не верю в такое, но это ненормально. А может быть, скоро выброс? Бывает, мутанты странно ведут себя перед выбросом. Кот глядел на меня, застыв посреди дороги метрах в пятидесяти. Тут пиликнул ПДА. На всякий случай я сошел с дороги и поспешил к лагерю. Не читать же сообщения посреди Зоны, кот, небось, только и ждал, чтоб я отвернулся.       Ну наконец-то родная холодная комната, большое окно, кудрявая кровать, под ней мой ящик, рядом спальники. Я сбросил оружие и рюкзак, сложил всё по местам, за это время ПДА пиликнул еще несколько раз. Да что ж такое, покоя нет, вот только включи эту хрень, так и начнут сразу все подряд дергать. Я вытащил спальник, постелил у стены, лег, как велел медик, — на живот, и только тогда достал наладонник. Ну, что пишут… Все сообщения от Шиповника.       Лежи, отдыхай. Я достану арт.       Не смей за мной ходить. Рисковать не буду.       Со мной всё хорошо, я на Свалке.       Жди.       Поправляйся.       Надо же, отчитывается. Тут мне сразу подумалось, что он врет, лишь бы я не волновался. Но проверить это нельзя, так что придется плюнуть и ждать.       Доброй Зоны — отправил я в ответ.       Спасибо — откликнулся он.       И всё, больше мы до вечера не говорили. Я лежал и курил, пока не кончились сигареты. Чувствовал себя не очень хорошо. Лазил в ПДА, наблюдая за общим сталкерским чатом, в котором как всегда творилось не пойми что. Листал, листал, долистал на пару часов назад и увидел знакомое погоняло. Лазурит спрашивал, не знает ли кто, где достать «Живокост». Один к одному я сложил мгновенно и тут же подхватился со спальника. Мышцы содрогнулись и попросили уложить их обратно. Но я уже слишком взбесился, чтобы думать о себе. Это же сразу очевидно было, зачем он на Свалку пошел, как я не додумался. Не стал бы он искать по всем аномалиям редкий артефакт, я же ясно сказал, что там не может такого быть. Зато есть редкий наёмник, паршивая тварь. И что они сейчас делают? Ищут волшебный артефакт? Лазурит, вроде бы, не в том состоянии был, чтобы по Зоне шляться, а Шиповник обещал со Свалки не уходить. Или с напарником не считается? И чем, интересно, он собирается платить за помощь? Наёмники ничего не делают просто так. Я это лучше других знаю.       А поделать ничего не могу. Злость меня коноёбила такая, что не мог больше лежать, шагал по комнате из стороны в сторону, потом уперся руками в подоконник и долго таращился в Зону, перебирая все возможные варианты развития событий. Несколько раз порывался что-то написать Шиповнику. Но не мог ничего придумать. Вечера я не дождался. Вышел к сталкерам, сидящим у костра, и напился по полной программе. Не то, чтобы я перестаю соображать пьяным, но контролировать себя почти не могу, потому что вообще не замечаю каких-то неправильностей, говорю и делаю, что думаю. Солнце село. Было еще относительно светло. Шиповника нет, только сообщение: «Скоро буду». Я подошел к забору, облокотился на деревянную калитку, закурил. К вечеру ветер затих, тучи поредели, растянулись длинными серо-розовыми полосами. Шиповник показался, когда закатное зарево совсем померкло, а я твердо решил его прибить и послать ко всем чертям, чтоб больше никогда мне не попадался.       — Ты что здесь стоишь? — нахмурился он, остановившись передо мной. — Тебе лежать надо!       — Где ты шлялся?       — Ты еще и пил. Круто.       — Где шлялся?       — «Живокост» тебе искал.       Он полез в рюкзак и достал контейнер, протянул мне. Я посмотрел на него, но кости меня сейчас интересовали в последнюю очередь, хоть и болели беспощадно.       — Где? — повторил я.       — На Свалке.       — Ты, блять, думаешь, я совсем тупой? — я схватил его за шиворот и дернул к себе.       — Пусти меня, я и так устал! — Шиповник уперся рукой в калитку, разделяющую нас.       — Где ты был?! — заорал я. — С кем?!       — Не ори! Пойдем отсюда. Я всё расскажу, только успокойся и ляг, наконец.       — Ты никуда не пойдешь, пока не скажешь мне, что ты сделал.       — Ты что, опять следил за мной?! — крикнул он, вырываясь из моей хватки.       — Да за тобой и следить не надо, сукин ты сын, и так всё ясно!       — Что тебе ясно?       — Лазурит… — прорычал я.       — Что Лазурит? — спокойно спросил Шиповник, глядя на меня с укором и жалостью.       — Это я у тебя спрашиваю, что Лазурит. Чем вы там занимались?       — Ты что, ебанулся? — сверкнул глазами пацан. — Отпусти меня. А то жалеть будешь. Еще сильнее, чем жалеешь о своем горе.       От неожиданности я его выпустил. Он что, знает? Вернее, что он знает? Да нет, это нереально…       — Что? Думаешь, я не вижу, как ты убиваешься? Не надо такие глаза делать. Ничего я не знаю, только вижу по тебе. И вообще я не хочу с тобой пьяным разговаривать. Зачем ты пил?       Он прошел мимо меня, схватил за руку и потащил в комнату. Продолжать сцену я не стал, заметил, что все и так уставились на нас. Этим только дай шоу посмотреть. Как я их всех ненавижу, быдло тупое. Мне надо вернуться к своим. Заодно найду и убью этого Голубого. Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне. А пока Шиповник новичок и ни черта не умеет — он мой.       — Ложись. — Приказал он, втащив меня в комнату.       — Говори. Говори, пока я тебя не прибил. Я могу.       — Я знаю.       Он тяжело вздохнул, снял рюкзак, опустил на него контейнер, рядом — оружие. Выпрямился и пристально посмотрел мне в глаза. Было полутемно, но его взгляд пронзал даже в темноте.       — Да, я нашел Лазурита и спросил, не знает ли он, где взять арт. Он узнал через знакомых сталкеров. И ученые одолжили экспериментальный образец. Как только тебе станет лучше, я его обратно отнесу.       — Ученые? Ученые, блять, на Янтаре! Что ты мне заливаешь!..       — Тихо! — крикнул он. — Никуда я со Свалки не уходил. Лазурит договорился о встрече на Агропроме, пошли мы вместе, но я ждал его у перехода. Я же тебе обещал. Он забрал артефакт и отдал мне. Всё.       — Всё? — я рассмеялся и взмахнул руками. — И ты ничего ему не заплатил? Хочешь сказать, сталкеры приволокли вам заказ через весь Янтарь бесплатно? Ученые ничего не потребовали взамен? Или всё это добрый дядя Лазурит оплатил за то, что ты…       Тут Шиповник молниеносно подался вперед и припечатал мне рот рукой.       — Не смей говорить мне это, ты понял? Я уйду. Ты совсем ничего не видишь за своей бедой. Тебе лишь бы страдать. А я так не хочу.       Он подождал, пока мой взгляд станет более адекватным и отнял руку.       — Я тебе никто, — говорю. — Какое тебе дело, что со мной? Ты ни черта обо мне не знаешь! Моя задача — сделать из тебя сталкера. Дальше ничего. Ты уйдешь в любом случае.       — Это мне решать. Но всё зависит от тебя.       — Не надо мне намекать, прямо говори, чего хочешь.       — Хочу, чтобы ты нормально жил.       — Я нормально живу.       — Тогда перестань на меня орать и ложись. До утра кости должны успеть срастись, и надо сразу нести артефакт назад, пока действительно не пришлось расплачиваться.       — Ты так и не сказал мне. Чем заплатил Лазуриту?       — Ничем. Он помог мне из доброты. Он меня понял.       Шиповник снова посмотрел мне в глаза, и невозможно было понять, врет он или нет. Мне оставалось только поверить. Он заставил меня лечь, рассказывал что-то о «Живокосте», что узнал от сталкеров, привязал его к моей спине и велел спать. Ничего особенного я не чувствовал, поэтому не сильно верилось, будто эта штука поможет. Шиповник развернул свой спальник рядом с моим, забрался в него и почти сразу уснул. Наверное, очень устал. Мне и самому из-за водки уже хотелось просто вырубиться и забыть о своем существовании, но лежать как-то неудобно, не люблю спать на животе. Как всегда долго маялся, пока смог заснуть.       Снова Янтарь. Слепящее солнце, но воздух всё равно холодный. Передо мной стоит Омон и весело улыбается. На нем бронированный военный костюм с какими-то нашивками, шевронами, с кучей креплений. Одной рукой он прижимает к себе шлем, в другой цветок. Живой, настоящий, белая лилия, почему-то в каких-то голубых пятнах. Я таскал ему сталкерские цветы, есть такой артефакт — «Каменный цветок». Но обычных цветов в Зоне не бывает. Где он его взял?       — Спасибо, — сказал Омон, провел лилией по лицу, такой счастливый…       Значит, это всё-таки я принес цветок?       — Когда ты уходишь? — спрашиваю его.       — Когда отпустишь.       — С чего вдруг так?       — Veni, vidi, vici, а, Цезарь? — теперь он провел цветком по моему лицу и перестал улыбаться.       — Это скорее можно сказать о тебе. Я пришел, увидел тебя, и… ты меня победил.       — Может быть… Но Цезарь всё же здесь ты. А я простой легионер.       — Не такой уж простой… Куда пойдем?       — Хочешь в Рим?       — Куда? — засмеялся я.       — Тебе там самое место.       Я шагнул к нему, но он отступил назад, приложив лилию к моим губам. Я больше любил целовать его, чем говорить. А он наоборот. И он заговорил… Шрам от завязок тяжелого шлема, Блики на шлемах, слепящие белым, Ветви оливы взлетают до неба, И крики с трибуны — зрелищ, и хлеба!..       У меня странно раздвоилось восприятие, я видел перед собой Омона, произносящего эти слова, глядящего на меня в упор светлыми глазами, в них искрилось солнце. Но в то же время видел всё то, о чем он говорил. И его там, где-то под другим, чужим, горячим солнцем, среди бликов и света, под движущимся кружевом теней взлетающих веток, и чувствовал ветер, и ветер приносил крики на незнакомом языке…       Я протянул руку, дотронулся до него, а вместо жесткой ткани военного костюма пальцы почувствовали теплый гладкий металл доспеха. Что происходит? Вместо цветка в его руке меч. Он кладет этот меч на мое плечо, звонко касается металл металла, и я понимаю, что на мне тоже доспех, а за спиной ощущаю тяжелый плащ, волнующийся в порывах теплого ветра. И вот холодное лезвие меча обжигает мою щеку. Омон не сводит с меня волчьих глаз, я тоже не могу смотреть никуда, кроме него. А он продолжает… …И Юлий до драки с Тиберием спорит, И амфоры бьются, сметённые боем, И в море вина льются реки из крови, А солнце восходит, а время уходит… ²       И всё вокруг окрашивается в красный, совсем не закатный, я слышу звон бьющейся керамической посуды о мраморный пол, мне больно. Я закрываю глаза и погружаюсь во тьму, склоняюсь и слышу, как стучат по полу капли моей крови. Ничего не вижу, зову Омона, пытаюсь найти его руками, он же только что был прямо передо мной. Его нет, пахнет вином и металлом, больно, жарко…       — Пустырник! Эй, эй! Ну, проснись, Пустырник…       Кого он зовет… Кто это… Я вынырнул из забытья и обнаружил, что Шиповник крепко сжимает меня в объятиях, придерживая руки.       — Всё, всё… — выдохнул я. — Нормально…       — Что тебя мучает?       — Много чего.       — Как тебе помочь?       Он отстранился и заглянул мне в глаза. Было еще темно, он, конечно, ничего не разглядел и снова обвил меня руками, осторожно, чтобы не потревожить ребра. Впрочем, они уже не болели и не тянули. Я перевел дух, автоматически обнял прижавшегося ко мне Шиповника. Вроде бы совсем невозможные сны, но впечатление такое, будто всё это только что действительно произошло. С трудом возвращаюсь в реальность.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Шиповник.       — Нормально. Не болит больше. Спасибо тебе. И прости.       — Ты тоже. Я так рад, что тебе лучше.       Он придвинулся ближе и провел руками по моей спине. Мне и без того было жарко, а теперь стало еще горячее, сердце заколотилось. Он еще и дрожит, замерз, бедный. Ладно, не буду отталкивать, так и быть. Надо попытаться не думать ни о чем таком и просто заснуть. Шиповник согрелся и отключился довольно быстро. Я еще некоторое время промаялся, но всё-таки уснул. Кажется, впервые за долгое время мне снилось что-то обычное, бытовое, какие-то разговоры у костра с обычными сталкерами, вроде о дождях и погоде за Периметром.       Утром действительно пошел дождь, совсем мелкий, реденький, капли тихонечко цокотали по полу, было холодно. Мы проснулись и долго не могли подняться, даже шевелиться не хотелось, пригрелись вдвоем. Благо я пришел в себя, был совершенно трезв и не собирался закатывать скандалы. Потом Шиповник вспомнил, что нужно нести обратно артефакт, пришлось вставать. Он помог мне размотать корсет из бинтов, мы долго тыкали мои ребра и убедились, что они действительно целы и абсолютно не болят. Пока Шиповник умчался на водные процедуры, я взял его ПДА, чтоб поставить маячки. Так мы точно не потеряемся и всегда будем видеть друг друга на карте.       Как это обычно бывает, когда берешь в руки комп близкого человека, обязательно тянет посмотреть, чего у него там интересного. И я, конечно, заглянул в чаты Шиповника. Первый же диалог — с наёмником. Причем последние сообщения только что. Когда успел? Пока полотенце из рюкзака доставал? Так, что тут у них… Нехорошо, конечно, так поступать, но мне надо знать, я потом спать не смогу. Что там сначала…       Шиповник       Где ты?       Всё нормально?       Слышу стрельбу       Лазурит       Не парься, это долгари снорков гоняют       Я подхожу к точке       Всё хорошо, взял, возвращаюсь       Шиповник       Ура!       Спасибо, жду тебя) Дальше уже сегодняшние сообщения.       Шиповник       Привет. Всё хорошо. Спасибо тебе огромное. Последняя просьба. Не ходи сегодня по Свалке. Мой сталкер тебя убьет.       Лазурит       Рад был тебе помочь, солнце. Обращайся :)       Меня, конечно, снова захватила злость из-за этого чёртового наёмника. Но было ещё кое-что, задевшее мне душу много сильнее. «Мой сталкер». Он назвал меня своим сталкером. Просто так, наверное, как подумал, так и сказал… Но мне кажется, за этим всё-таки что-то есть. И ничего в этом нет хорошего, что я тут улыбаюсь как идиот. Поставив маяки, я вернул ПДА в рюкзак Шиповника, сложил вещи, собрался к ходке. Надо будет еще зайти броник забрать, хорошо, что по пути. А пока пойду и себе вымоюсь, хотя очень не хочется раздеваться в такую холодищу, но кто его знает, насколько у нас эта ходка затянется, и куда нас вообще занесет. В Зоне всегда всё может пойти мимо плана.       Справился я, конечно, быстрее Шиповника, у меня-то вода прямо из колодца, да еще ледяная, а он пока нагрел, пока туда-сюда. Даже со сталкерами успел поссориться, они его допрашивали, что у нас вчера произошло. Ко мне тоже пару раз прицепились, но я рыкнул, и отстали. Сгонял к Сидоровичу за сигаретами, ко мне и этот пристал, чего мы с мелким чудим. Очень мне надо откровенничать с ним. Вернулся, закурил. Шиповника всё еще нет. Прибежал спустя десять минут весь трясущийся от холода. Ну еще бы, после теплой воды вокруг кажется еще холоднее. Он жалобно посмотрел на меня и протянул руки. Я вздохнул. Не отказывать же человеку, который спас тебя от недельных мучений. Я расстегнул куртку, он тут же прижался ко мне, обхватил руками, а я закутал его. И стояли мы молча минут десять, пока он не согрелся.       Ничего интересного в ходке на Агропром не было, я оставил Шиповника на базе сталкеров, игнорируя все его попытки уговорить меня и навязаться идти вместе. Хлестал ледяной ливень, Янтарь был весь скользкий и сизый, под ногами разъезжалась грязь. Меня колотило от холода и лезущих воспоминаний. Там мы встретились, тут проходили, туда свернули, а там сидели, когда солнце пригрело… В бункере столкнулся со своими, но был так замотан, что они меня не узнали, зато я их знал очень хорошо. Чуть не поздоровался по привычке. Двое из них были в моем отряде. Я вернул артефакт, поблагодарил ученых, ответил на все их вопросы и поспешил уйти. Что-то мне было как-то тревожно за оставшегося в одиночестве Шиповника. Мало ли, что еще выдумает. Куда там его еще потянет. Я не забыл, что он ищет кого-то из «Наёмников». Вот только кто это может быть? И что ему нужно?       Вернулся затемно, по пути пришлось постоянно ныкаться от разгулявшихся зомби. Ливень притих и моросил редким дождиком. Вопреки моим волнениям, пацан оставался на базе весь день. Когда я притащился, убитый и уставший, он вышел мне навстречу какой-то странный. В Зоне вообще вырабатывается обостренная наблюдательность. Следить приходится буквально за всем, придираться ко всему. Любое самое незначительное изменение внешности или поведения может означать либо начало какой-то аномальной заразы, либо сдвиг в голове, например предательство. Но это не тот случай. Шиповник просто вышел без экипировки, в одних только брюках, ботинках да светлой рубашке, застегнутой на одну пуговицу. Она была на него велика, полностью промокшая и перепачканная. А сам довольный, даже щеки красные.       — Ну и что это? — спрашиваю, закуривая.       — Дрова рубил, — радостно отвечает.       — Что, просто так?       — Нет, за картошку, — тихо засмеялся он.       Мне было как-то не весело, да и такие смены настроения вызывали подозрения. Хотя, конечно, такое бывает, когда наработаешься, потом чувствуешь усталость и понимаешь, что много сделал, и хорошо на душе. Да еще если вокруг хорошая компания подберется. Он понял, что радоваться за него я не стану, и перестал улыбаться, даже как-то виновато посмотрел.       — Я и на тебя взял, еще теплая должна быть, с мясом. Пойдем?       — Иди, замерзнешь. Я сейчас, докурю.       — Как дела? — спросил он, даже не думая идти.       — В порядке.       Он подошел ближе. Осторожно, наблюдая за моим лицом.       — Вернул артефакт?       — Да.       Еще шаг.       — Спрашивали?       — Спрашивали.       Еще ближе.       — Как там, на Янтаре?       — Так же, как здесь, — ответил я, отмахнулся от его рук, тянущихся ко мне, затянулся последний раз, бросил окурок и пошел к базе.       Он цокнул языком и не спеша побрел следом. Вообще, мне не хочется портить то доверие, которое в конце концов установилось между нами, хоть и весьма шаткое. У меня просто не было поводов думать, что он может предать меня, новичок — что он без меня может? Он мне всем обязан. А у него не было причин не верить мне, хоть у меня и слишком дурной характер, хоть и веду себя как идиот, но я его не бросал, я спас его. Мы могли бы уже стать близкими друзьями, и не скажу, что я бы этого не хотел. Но что-то мне мешает. Что-то против. Наверное, я просто боюсь, что это плохо закончится. А оно так и будет, наверняка. Здесь у меня выбор небольшой. Либо продолжать убиваться прошлым и отвергать спасение. Либо отпустить прошлое и принять новое, побыть счастливым какое-то короткое время, и снова убиваться. Только не факт, что в этот раз я смогу пережить подобную катастрофу. А ведь всё может обернуться и намного хуже.       Ну, такая уж катастрофа. Погиб один человек. Один из пары десятков, убитых мной. Как же я тогда вдруг понял, что такое смерть. Что такое — просто смерть одного человека. А раньше убивал, не задумываясь. Не думал, что кто-то где-то ждет и любит, кто-то видит совместное будущее, мечтает о встрече, увидеть любимые глаза, услышать голос, дотронуться, рассказать что-нибудь очень важное, что он обязательно должен узнать. А он мертв. Я его убил. И сколько таких катастроф я создал, подумать страшно…       Так, отставить. Сейчас не до этого, надо думать, как достать Шиповнику броню. И какую. Ну, это уж смотря для чего, а чего он хочет — так и не сказал. В здании было неуютно на первый взгляд и очень хорошо для бывалого сталкера. Чудное место Зона — даже несколько лет как обжитые помещения выглядят одинокими заброшками. Конечно, двадцать лет запустения не скроются парой-тройкой лет присутствия людей. Ремонта же здесь никто не проводил, просто пришли, кое-как устроились, потом ушли, пришли другие. Постоянных жильцов нет, дома всё равно бесхозные. Побитые стрельбой и взрывами, облезлые разбитые стены, окна без стекол, ободранные до голого бетона полы. Но теплее, чем снаружи, греют буржуйки и костры в бочках, на кирпичных кладках и на старых капотах, содранных с брошенных на Свалке машин. Пахнет дымом, куревом, дождевой сыростью, сегодня еще картошкой и шашлыком. Вокруг большой буржуйки сидят мужики, молодые, смеются. Помахали Шиповнику, он подошел к ним. Болтают, поглядывают на меня, присматриваются — знают или нет. Некоторые знают, кивают, и я их узнаю. Но настроение у меня до того паршивое, что я их всех поубивать хочу, а не сидеть рядом и слушать смех.       Иду на верхний этаж, тут оставил Шиповника с вещами, когда привел сюда. Сбрасываю свой рюкзак, мокрую одежду, переодеваюсь в запасное сухое. Здесь маленьких комнат нет, большие широкие залы, и окна большие, много света. Сейчас, правда, уже темно, подсвечиваю себе фонарем. Матрасы валяются прямо на полу, несколько коек вдоль стен. И никого, кроме дозорного в тяжелой экипировке, облокотившегося на оконную раму, тоскливо взирающего на вечернюю Зону. У меня возникло желание встать рядом, закурить, и вот так же глядеть в никуда, пока не выкурю из себя всю злость и раздражение. Но я не стал. Во-первых, осталось не так много сигарет, во-вторых, я весь день ничего не ел, завтра задания и дела, нужно набраться сил и отдохнуть. И в-третьих, там внизу на сквозняке Шиповник сидит в одной мокрой рубашке, потому что куртка его здесь висит, сохнет у буржуйки. Почти совсем сухая. Я прихватил её и пошел вниз, пятно света от фонаря бежало впереди меня по ступеням.       Голоса, музыка из радиоприемника, веселый человеческий шум, уютно. Я как-то быстро успокоился и чуть не надел куртку ему на плечи, вовремя вспомнил, что оно мне не надо. Просто так, в руки отдал, безэмоционально бросив: «Оденься». Он так же бесцветно ответил: «Спасибо», протянул мне миску с едой, и на этом всё. Больше мы друг с другом не обмолвились ни словом за этот вечер. Мне и со сталкерами не очень-то хотелось разговаривать, но они периодически задавали вопросы. В общем посидели хорошо, было тепло и уютно, мужики рассказывали всякие новости, истории. Даже как-то без выпивки обошлись.       Потом мы поднялись наверх, разобрались со спальными местами и устроились на ночь. Я еще порылся в ПДА, примечая разные предложения работы на завтра. Шиповник долго маялся, пытаясь заснуть в новой обстановке. Куча людей вокруг, шорохи, шум, приглушенные голоса, а кто-то уже храпит во всю. Спать в такой толпе трудно. Всю ночь от чего-то просыпаешься. То кто-то бессонный курит и чиркает спичкой, то кому-то встать и выйти приспичило, то койка громко скрипнет, то вскрики сквозь сон, то кто-то кого-то ищет зачем-то, то снаружи какие-то крики и стрельба. Я к такому привычный, у нас на базе примерно так же было, разве что все друг друга хорошо знали и как-то договаривались не шуметь, потому что утром можно было и по зубам получить. И всё равно полуночники полуночничали, кто-то ночью собирался на задание, кто-то только возвращался, кто-то раненый ныл, его успокаивали и ругали, жалели и материли. На войне как на войне.       Проснулся я вполне даже отдохнувшим и выспавшимся, не помня никаких снов, потому что сразу же включился в окружающую среду, где все просыпались, одевались, перевязывались, переговаривались и так далее. Мне просто некогда было вспоминать сны. И, как водится, когда у меня было очень неплохое настроение, Шиповник поднялся угрюмый, обыкновенно бледный и изнуренный. Ну, еще бы. Не выспался, голова трещит, мышцы после рубки дров болят, конечности в кучу не собираются. Хорошо хоть не пили, а то бы он, боюсь, не встал. Спустились к завтраку на нижний этаж. Сидит пасмурный, хмурый, скребет хлебом консервы, борясь с отвращением. После вкусного ужина обычный осточертевший завтрак как-то не ахти. Но на хорошие пайки тоже нужно заработать. Здесь можно такие достать, хоть и цены неоправданные. Зато с шоколадом, с кофе, с вяленым мясом, всякой консервацией, американские, немецкие, натовские. Нам в «Наёмниках» такие иногда в награду выдавали.       — Ты в «100 рентген» собираешься? — спрашиваю, когда он заканчивает есть.       Шиповник поднимает на меня глаза и внимательно смотрит.       — Экипировку будем доставать?       Он кивнул.       — Бери ПДА, ищи работу.       — Я сам пойду?       — Мечтай.       — Я не мечтаю. Просто спросил. Вряд ли я справлюсь здесь сам.       — Справедливо.       Он взял наладонник и уткнулся в экран, потирая пальцем висок.       — Столько заказов на людей… — пробормотал он спустя какое-то время. — Больше только на информацию.       — И что? Пойдем убивать людей?       Шиповник неопределенно уставился на меня. Сидим, ждем, я жду его мнение, он — мое. И у обоих пустота на лицах и только вопрос во взглядах. Как будто мы не знаем, можно ли убивать людей, и как к этому относиться. Как будто если я скажу, что это нормально, он согласится, или если он скажет — пойдем, я соглашусь с ним. Молчу до последнего, мне нужно то, что он думает. Это принципиально важно. Он опустил глаза в экран, полистал еще, будто сомневался. Потом убрал его в карман и встал.       — Знаешь, я пойду с торговцем поговорю. Это яснее. А тех всех людей я не знаю и не видел. Стремно.       — Неплохое решение. Доверять никому нельзя, тут ты прав.       Я не стал ходить с ним, пусть сам разбирается, в конце концов, для него же зарабатываем. Лишь бы не вздумал уйти без меня. Но далеко не уйдет. У него же маячок. Правда, ПДА можно отключить, но я надеюсь, он этого делать не станет. Понимает, что без меня не справится, сам признал. Через десять минут вернулся.       — И что?       — Охрана территории, оплата по сменам, за каждый бой отдельная выплата, обеспечение боеприпасом, провизией и медикаментами. Мы прикинули, за неделю работы без происшествий можно заработать на «Зарю».       — Какая «Заря», — возмутился я. — Ты в ней и до бара не дойдешь, а если и дойдешь, от нее ничего не останется. Минимум «Сева». А лучше «Булат».       — Ну, это недели две или три. — Шиповник вздохнул. — Хотя с боями быстрее выйдет.       — Ты согласился?       — Сказал, подумаю.       — И что думаешь?       Он снова вздохнул и сел рядом. Посмотрел в огонь костра, догорающего перед нами.       — Военная работа…       — Ты же служил в армии?       — Да какая у нас армия… Здесь всё по-другому.       — Боишься?       — Не знаю.       — Ну, думай. — Я похлопал его по плечу и, видя, что его мучают сомнения, добавил: — Но вариант действительно неплохой. Я бы взял.       — А ты со мной или по своим делам?       — С тобой.       Шиповник опустил голову на моё плечо и наблюдал угасание огня и переливающийся в углях жар. Посидели какое-то время, у меня было такое спокойное доброе настроение, что я едва сдержался, чтобы не обнять его и не погладить пушистые русые волосы. Как-то хотелось немного ласки, я бы сейчас и какого-нибудь чернобыльского пса погладил. Тут к нашему костру присоединился какой-то сталкер в потрепанной «Заре». Посмотрел я на него и подумал, что от этого комбеза толку действительно маловато. Его починять постоянно дороже выйдет, чем более прочный купить. Сталкер разложил свой завтрак, поглядел на нас и усмехнулся.       — Что горюем сидим?       — А у вас тут кошечки или собачки есть? — спросил я.       Он снова поднял голову, но теперь смотрел удивленно, вопросительно, мол, я не ослышался? Я улыбнулся, давая понять, что спрашиваю в шутку.       — Собачек полно. Не знаем, куда деваться уже. Кошечек пару раз видел, но не здесь, а где-то ближе к Янтарю. На что тебе?       — На шаурму, — мрачно пошутил Шиповник.       Мужик засмеялся и заявил, что ему теперь кусок в горло не полезет. Я спросил, где он такие консервы берет, а у него, между прочим, банка шпрот в масле была. Сказал, как премию выдали за своевременное обнаружение угрозы и поднятие боевой тревоги. Удалось бандитскую диверсию быстро отразить. Даже боя толком не было, бандиты поняли, что блицкриг исподтишка не удался и быстро ретировались. Тут Шиповник оживился и стал его расспрашивать, как работается в охранке, как часто бои, какая опасность, будущий коллега всё-таки. Когда они закончили и сталкер ушел на свою позицию, я напомнил парню, что нам еще нужно официально договориться с торговцем. Он блуждал где-то в своих раздумьях и только кивнул да поплелся вперед.       Корпуса зданий соединялись по вторым этажам коридорами-пролетами с лентами больших окон по всей длине коридора. В некоторых еще даже сохранились стекла. Снаружи было пасмурно, явно задождит снова. Пришли мы к торговцу. Я предполагал, что у него людей достаточно, и он вряд ли захочет брать нас обоих на полные ставки, тогда я бы просто помогал Шиповнику без претензий на отдельный оклад. Но он обрадовался, что у меня есть опыт. Хотя я ему ничего о себе не говорил. Видимо, на лбу написано, что давно в Зоне. Говорят, у бывалых сталкеров взгляд меняется, да и в общем повадка. У других видел, за собой ничего такого особенного не замечал и немного удивился. Я ведь даже не в комбезе. Только бронежилет под расстегнутой курткой. Да и тот я, скорее всего, Шиповнику на его дозор дам. Мне-то что, я в бою опытный, как-нибудь не убьюсь, тем более союзников хватает, из врагов одни бандиты да мутанты, долгих заморочливых боев не предвидится.       В общем, получили мы работу, поступили в распоряжение командира, он ввел нас в курс дела, рассказал обстановку, провел по территории, указал позиции и велел выучить всё вокруг, чтоб не теряться в бою. К вечеру мы всё облазили, прикинули вместе стратегию и тактику, хотя ничего особенного там не было, вокруг столько укрытий, и самому есть где спрятаться, и врага загнать элементарно. Поболтали с новыми товарищами, наслушались всяких историй, сначала смешных, потом трагических, ближе к ночи — страшных. Потом нас, конечно же, как почетных новичков, оставили на ночное дежурство. Шиповник посмотрел на меня напряженно, зрачки в светлых прозрачных глазах уменьшились от яркого света моего налобного фонаря. Я его приучил, что ночью в Зоне находиться опасно, да после его похождения к бару он и сам это хорошо усвоил. И теперь ему, конечно, не по себе от этой ночной смены, еще и после жутких историй. Я не стал его успокаивать тем, что мы на территории базы, хоть и на самом краю, и укрытий достаточно, и вокруг еще есть несколько человек. Он и без меня это знает, да и пусть привыкает. Да, в Зоне ночью опасно. Но иногда приходится идти на риск. Опасно и днем, просто легче ориентироваться.       Ничего страшного ночью не произошло, мы вообще в основном смотрели в небо и обсуждали погоду. Дождь продолжал идти, но тучи почти разошлись, и были видны звезды. Красиво и необычно, у Шиповника даже настроение поднялось. Хотя действительно очень неприятно находиться в темноте, постоянное напряжение, что-то кажется, мерещится. Он еще и не спал почти, едва на ногах держится, холодина до костей пробирает, и дождь ледяной, но парень не жалуется. Под утро нас уже обоих трясло от холода, аж зубы стучали, я сигарету едва мог удержать, весь фильтр искромсал. Шиповник никак не мог снять бронежилет, совсем без сил, еще и рук не чувствуя.       Отогревшись немного у почти остывшей буржуйки, мы перекусили и забрались в спальники. Шиповник уснул, днем здесь почти никого не было, пара человек, и те молча. На улице, конечно, перекрикивались, радио играло где-то внизу, стрелять начали с утра пораньше. Но он слишком вымотался и спал крепко. Я подремал полчаса, словил какой-то жуткий кошмар, и желание спать отшибло надолго. Нет, спать мне хотелось, я едва глаза продрал. Но именно засыпать и видеть продолжение этой херни — увольте. Заставил себя встать, прошелся по корпусам, поглядел на медиков, на склады, познакомился с механиком. А он белорус, смешной такой, веселый, деревенский парень, всё пытается казаться старше, чем есть, рассуждает неторопливо, басом. И руки, как водится, золотые. Я припомнил один свой тайник, в который заныкал пару дорогих пистолетов. Их бы подладить, и можно толкнуть по неплохой цене. Правда, тайник в Темной долине, около Кордона, а туда далековато идти, тем более нет времени. К обеду ливень зарядил стеной, еще и гром погавкивал. Я всё сидел около механика, Айдаром его зовут, так с ним хорошо было говорить, душевно, не спеша, не напрягаясь. Шиповник каким-то образом меня нашел, хотя это было непросто. А, у меня же ПДА при себе. Маячок.       — Здравствуйте, — сказал он механику и повернулся ко мне. — Холодно.       — Ну?       — Да может яму налиць? — спросил Айдар.       — Я не пью.       Смотрим мы друг на друга.       — Сядай, чаго стоишь, — механик указал на стул.       — Нет, спасибо. Мы пойдем.       — Мы? — поднял бровь я. — Ну, идите, ваше величество.       — Мы с тобой, — невозмутимо уточнил Шиповник. — Пойдем, поговорим.       — Ну, раз поговорим… — вздохнул я и поднялся со стула. — Бывай здоров, Айдар.       — И вам не хворать.       Прошли мы корпус, вышли в пролет, Шиповник остановился, уставился в окно.       — О чем говорить хотел?       — Да так, о чем-нибудь. Что ты меня оставил?       — А что, нужно было сторожить спящую красавицу?       — Разбудил бы.       — Я давно ушел. Тебе надо было отдохнуть.       — А дождь льет и льет. И холодно.       — Это нормально для Зоны.       — Скоро лето. Весна сейчас.       — Не знаю. Я за этим не слежу. На моей памяти здесь ни разу не было заметной смены времени года.       — М-м. А почему? — Он облокотился на оконную раму.       — В следующий раз пойдешь к ученым вместе со мной и спросишь у них.       — Ты знаешь, но не хочешь говорить.       — Откуда мне знать? Я же не ученый.       — Ну, кто-то тебе говорил. Я же не один об этом подумал.       — Одни говорят — выбросы так влияют, гасят растительность и сбивают погоду. Другие говорят — здесь просто одна такая аномалия. Второе более вероятно, ни разу не видел ярких зеленых листьев или даже почек, которые бы погасил выброс. Листья и трава сразу такие, чахлые и серые вырастают. Видимо, всё протравлено.       — И люди?       — Логично.       — И болеют?       — Ну, бывает, начинают болеть чем-то непонятным, умирают даже.       Он поежился.       — А ты болел здесь?       — Ну, пару раз простудой, — усмехнулся я.       — Давно ты в Зоне?       — Давно.       — Год?       — Да побольше. Не помню точно.       — А когда домой?       — Домой, — я рассмеялся и достал сигареты. — Какой домой, солнце? Я уже не помню, что там, за Периметром.       — Ты быстро вспомнишь. Солдаты же возвращаются с войны.       — И что, быстро вспоминают?       — Ладно, не очень быстро. Но всё-таки. Там жизнь.       — А здесь смерть. И меня это устраивает.       — А меня нет.       — Это твое дело.       — А ты?       — Что ты хочешь от меня? Ты, что ли, решил меня за Периметр вытащить?       Шиповник недовольно смотрел на меня. Видимо, я догадался, и моя реакция ему не понравилась. Смотрел, смотрел, а потом спрашивает:       — Ты мне друг?       — Я тебе учитель, — после паузы раздумий ответил я.       — Учитель не может быть другом?       — Не знаю. Не в этом случае.       — Да тебя самого еще учить и учить.       — Чему это, интересно?       — Жить. Быть счастливым. Любить.       — Кого? — засмеялся я. — Ты мне еще про любовь расскажи, детёныш.       Он хитро прищурился.       — И по ком ты так убиваешься?       — Я ни по ком не убиваюсь, у меня просто характер такой. Тебе показалось. Я здесь вполне счастлив. Иначе не остался бы.       — А что ты делал всё это время в Зоне?       — Я же тебе много раз рассказывал.       — Ну, задания, перестрелки, убийства, месть, охота, тебе настолько всё это нравится? По тебе не скажешь. Ты не похож на увлеченного приключениями. И ходишь с таким лицом, будто тебя заебало всё на свете.       — Это тебе кажется, — упрямо повторил я.       Он перекрестился.       — Нет, не кажется. А то бы перестало.       — Ну, — усмехаюсь, — и что сейчас у меня с лицом?       — Сейчас тебя заебал я.       — Перекрестись еще раз. Раз десять. — Посоветовал я и пошел дальше по коридору к нашему корпусу.       Он догнал меня, прижался плечом к плечу и не отставал, так мы и шли, как приклеенные.       — Я помню, когда я еще маленький был, у нас собака жила, служебный пёс. Его уволили со службы по ранению, он мины в Чечне искал, кинолога застрелили, пса ранили, но он вернулся, приполз к своим. Спасли, но сильно хромал. И отец, когда возвращался, взял его с собой. Его звали Май. Его все боялись сначала, ну, у него такие привычки были, военные. При нем нельзя было кричать, шуметь, делать резкие движения. Он мог… ну типа принять меры. Например, я раз натворил что-то, дед на меня замахнулся веником, просто пригрозить, бить не собирался, а Май как бросится на него, за ногу прихватил, веник отобрал и рычит. Деда чуть инфаркт не хватил. В общем, боялись Мая, намордник на него натягивали. А я его сразу, как увидел, полюбил, совсем не боялся. Я же понимал, что собака военная. Что тут непонятного? У меня отец военный. Он, конечно, не кусался, но разозлиться и зарычать мог. Правда, потом привык к гражданке, да и новая служба в опергруппе у него всё время занимала. Но долго он там не прослужил, позвали в какое-то спецподразделение, а там сплошные командировки. А я с Маем тогда вообще не расставался, он меня, бывало, в школу провожал. Гуляли вместе, он даже воспитывал меня, маме помогал. Она шутила, что Май мне второй отец.       Мы остановились в общей комнате. Шиповник смотрел невидящим взглядом куда-то в глубину своего прошлого. Я не знал, что ему ответить на эту внезапную речь, и только понимающе покивал головой, когда он посмотрел мне в глаза. Сели греться у печки. Он спросил, какие у меня были животные, я задумался и готов был уже сам рассказать ему пару историй, но вдруг понял, что ничего не могу вспомнить. Просто ни единой такой истории из прошлого. Точно что-то было, но что? Когда? С кем? Темно-вишневые узорчатые обои какой-то комнаты, холодный кожаный диван, не помню как выглядит, помню ощущение, кажется это была квартира бабушки. А родителей? Или мы с бабушкой жили? Вроде бы нет. А почему я не помню квартиру родителей? Или это я жил у бабушки? Вроде бы была кошка. Белая. Или рыжая. Или не было. Не помню. Зато очень хорошо помню, как здесь, в Зоне, с наемниками мы поймали чернобыльского кота и пытались его приручить. Он сожрал гору наших запасов, всех перекусал и подрал и, в конце концов, сбежал.       До конца дня мы сидели у печки, к ужину собрался народ, принесли выпивку, гитары, и пошла веселуха. Опять галдели до полуночи, потом дозорные, которым завтра на смену с рассветом, разогнали гуляк и попадали спать. Шиповник, видимо, выспался днем, и снова крутился в спальнике и не мог заснуть. Я уснул быстро, но снова всю ночь просыпался. Еще не успел обрадоваться и подумать, что Омон перестал приходить, как он вернулся в мои сны. Как-то так совпало, что я в очередной раз подхватился, Шиповник тоже не спал, заметил мои дерганья и приполз обнимать. Надо было его послать, но я не послал, потому что ночь вообще идиотское время, особенно когда-то ли спишь, то ли нет, странное состояние и мысли работают по-другому. Мне было плохо до отчаяния и хотелось умереть, а когда он обнимал, становилось легче. Но я не хотел к нему привязываться. Я не хотел ничего лишнего и ничего личного.       Но он стал чаще улыбаться мне, стал разговорчивее и приятнее. Хотя его обычная колючесть никуда не делась, и характер его успели повидать даже сталкеры. Но в отношении меня он свою вредность прикрутил, провокационными вопросами не доставал и почти всегда делал то, что я говорил. В общем, его урок я усвоил: хочешь, чтобы всё было хорошо, будь со мной добр и ласков. О котиках и собачках я больше не мечтал, хватало ночных объятий, да и днем можно было потрепать его по волосам, мелкий был просто счастлив, чуть хвостом не вилял. Нашу идиллию портила только погода. Холод стоял дикий. Дождь то усиливался, то слабел, но не прекращался ни на минуту уже несколько дней. Земля размокла в болото, и ходить по ней было крайне неприятно. Буквально от каждого шага кривились.       А тут еще зомби с Янтаря повадились шляться толпами. Совсем замучились с ними, ладно еще отстреливать, так потом же тащить эти туши подальше от базы по сплошному болоту. Шиповник уже не просто бледный ходил, а какой-то серый. Первые пару суток таких боев и уборок вообще не ел. Потом пообвыкся, так другое приключилось. Зло, как говорится, не дремлет. Бандиты как хотели у сталкеров отжать переход под насыпью и несколько вагонов на путях около базы, так и присматривали за ситуацией. Били мы полдня чертовых зомби — и откуда их столько взялось, да еще с оружием? А потом взялись таскать тела, чтоб мутанты их подальше от базы жрали, а не прямо на нашей территории. И пока мы носились, нас засекли снорки, потом еще слепые псы, и давай жрать всех без разбору, и мертвых, и живых. Пока мы воевали со всем этим мракобесием, орали друг другу в уши и в рации, перекрывая рев зверья и вопли раненых, бандиты налетели на переход и вагоны.       Командир сориентировался и послал половину отбивать диверсию. Мы с Шиповником попали в число этих стражей крепости и помчались с остальными назад к базе. Мокрые насквозь, все в грязи, ободранные и обкусанные, ливень хлещет, из-за него почти ни черта не видно и замечаешь всё слишком поздно. Бандиты уже заняли пару вагонов и открыли по нам огонь, но мы тоже засели в укрытиях. И пошла унылая перестрелка, никто не рисковал высовываться и стреляли разок в минуту на запуг. Потом поднадоело, и пошло живее. Шиповник сидит, глаза круглые, в автомат вцепился. Мне некогда было с ним возиться, я пока больше о выплате думал, а для этого надо хотя бы кого-то завалить. Выкатился из укрытия и тут же заскочил за другое, по пути кое-как успел выцепить обстановку и заметить откуда стреляют бандиты. Тут же выглянул с другой стороны и положил одного, не успевшего скрыться. Перебежал к вагону, прокрался за ним, настучал Шиповнику, чтоб быстро летел сюда и прикрыл меня. И остальных предупредил, что идем на штурм. Прилетел спустя полминуты.       — В голову стреляй. — Говорю ему. — Только в голову.       — Что… Но… — давясь дыханием, бормотал он.       — Чтоб не мучились. — Отрезал я и легонько хлестнул его по щеке. — К бою, сталкер, к бою! Вперед!       И рванул в сторону, швырнул гранату в переход и взлетел на насыпь, тут же упал и откатился от края. Шиповник за мной. А там за дерево, встать — и пути с вагонами как на ладони. Сталкеры лупят по бандитам, те высовываются и бьют в ответ, оглядываются, соображают, откуда граната прилетела. Я пнул Шиповника, чтоб стрелял. Издалека ему это было легче, но всё равно неприятно. С убийством тупых безнадежных зомби он еще как-то смирился, а живых людей ему убивать в таких количествах еще не приходилось. Хотя стычки с бандитами бывали и раньше, на Свалке, на Кордоне, но так, по мелочи, и обычно обходилось без убийств, или он был заранее готов к подобному, а тут из огня да в полымя. Сначала зомби, потом мутанты, теперь бандиты, полный комплект.       В конце концов, пришлось еще и мертвых бандитов таскать с территории базы. По лицу Шиповника я понял, что сегодня он уже точно не будет есть, а то и завтра. Изгвазданные в грязи и чужой крови, мы вернулись на базу, поменялись с другими сталкерами. Отнесли медику раненых и разбрелись приводить себя в порядок. Застирывать одежду, отмываться самим, тут было даже что-то вроде водопровода через скважины, но воды всё равно на всех не хватало. Пока справились, на трапезы сил не осталось даже у меня, хотя мне к такому не привыкать, но возились мы реально чуть ли не целый день. Когда я вернулся в комнату, пацан уже в обмороке валялся на спальнике, театрально прикрыв запястьем глаза. Над ним сидел наш знакомый сталкер по кличке Найс, у которого я спрашивал о кошечках и собачках, и во всю стебался.       — Ну, что ты расклеился? — спросил я.       Шиповник тут же убрал руку и посмотрел. Я сел рядом и заметил, что его трясет.       — Ты не заболел? — пробую его лоб. — Вроде бы нет температуры.       — Нет, всё в порядке, я просто замерз, — каким-то не своим голосом сказал он.       — Ну, вон печка стоит, иди, грейся.       — Сил нет.       — Помочь?       — Не надо. Найс…       — А? — отозвался сталкер.       — Иди, я тебя отпускаю.       — В смысле? — хохотнул он. — Я ж сам к тебе пришел.       — Ну вот теперь иди.       — Ну ладно. Не помирай тут.       Сталкер ушел, а Шиповник перевалился на бок и взял меня за руку.       — Руки теплые, — говорю. — Где ж замерз?       — Обними меня.       Я вздохнул. Не нужно этого делать, но обижать смертельно уставшего ребенка не хотелось.       — Ладно.       Бросил свой спальник рядом и лег, он тут же прижался ко мне всем своим дрожащим телом и уткнулся носом в шею.       — Как ты здесь живешь столько времени? — пробормотал он. — Когда каждый момент можно умереть просто так, непонятно за что, от пули какого-то идиота, или с костями сожрет какая-то шавка, никто и не узнает, куда ты делся.       — А ты что хочешь? Пасть героем на поле боя? Это, в общем-то, не самое важное. Ты мне лучше скажи, какого же черта ты сюда заявился? Чтобы повозмущаться?       — Так сложились обстоятельства.       — Какие обстоятельства? Ты что, от тюряги бегаешь?       — Нет, я человек честный.       — Даже так. Ну так, скажи мне честно, зачем ты здесь?       — Пустырник.       — Ну?       — Как тебя зовут?       — Не помню.       — Так не бывает.       — Данька, отстань. Ты мне отвечать не хочешь, так с чего я тебе должен что-то говорить?       — Ты мое имя знаешь.       — Ты обо мне тоже достаточно.       — Мне то, что в Зоне, не надо, в Зоне это не жизнь.       — Я не помню почти ничего.       — Почему?       — Слушай, ты меня пугаешь.       Его так трясло, что меня уже начало дергать. Я отодрал его от себя и узрел льющиеся из глаз слезы и прикушенную губу.       — Ну что с тобой, солнце? Тебе плохо? Так страшно было?       — Нет. Я просто… Всегда хотел быть как отец. Я представил, как отец вот так на своих миссиях в людей стрелял. Как он их убивал или ранил. Не знаю. Я не хочу так всю жизнь провести. Конечно, он это делал на благо Родины. Но… это жестоко. Я думал, герой это просто. Рискуешь, побеждаешь, и герой. Потом он умер, и у меня мир немного перевернулся. Я понял, что герои тоже умирают. А потом подумал, что те, кого эти герои вот так же убивают, они тоже умирают, и их дети вот точно так же сидят перед фотографией отца с черной полоской в углу и думают, что он больше не вернется домой…       Тут у него сбилось дыхание, он закрылся руками, я вернул его в объятия и прижал к себе. Знал бы он, как я его понимаю. Как сам думаю о том же. И как рад, что он понял всё это намного раньше, чем я. Ему повезло в каком-то смысле. Видимо, его отец был очень хорошим человеком, не смотря на свою работу, и многому его научил. Пацан ведь действительно умный, воспитание заметно даже через вредность. И даже своей смертью отец дал ему урок. Теперь он понимает, что такое убийство. И сколько людей можно этим покалечить. Одним только выстрелом. Страшно не само убийство — убитому уже всё равно. Страшно то, что это за собой влечет. Сколько боли и трагедий.       — Понимаешь… Я это тогда всё понял, — продолжил прерывающимся голосом Шиповник. — А теперь я это почувствовал. Теория и практика — разные вещи. И то, что я хотел… Не знаю, я не знаю, что теперь делать. Я так не хочу.       — Никто тебя не заставляет. Успокойся. Просто подумай, какая тебе нужна жизнь. Сделаешь ты, как хотел тогда, или не сделаешь, а придумаешь что-то новое, мир от этого не рухнет. Выбирай по своим понятиям. В жизни главное самого себя не предать и не стать сволочью. Исправляться потом очень трудно будет.       — Жизнь… Сделаю или не сделаю… Ладно. Спасибо.       — Да не за что. Не переживай так. Ничего страшного. Здесь каждый знает, на что идет.       Это я, конечно, соврал, потому что в условиях Зоны никто в принципе ничего никогда не может знать наверняка. Даже если ты думаешь, что знаешь, что готов ко всему. Зона тебя переубедит и переломает. Вот сейчас переломала Шиповника. И еще будет ломать. Пока в пыль не сотрет. Я не думал, что он так остро отреагирует на это. Происходило то, чего я опасался. Он слишком открылся мне, слишком доверился, и я теперь чувствую себя его верным другом и, конечно, не смогу предать доверия. Не знаю, понимает ли он, как нагло манипулирует людьми, или это неосознанно, или я такой впечатлительный… Придумал тут себе какие-то моральные принципы и ответственность непонятно зачем. А раньше как-то без обходился и делал, что мне нужно, а не кому-то там.       Первую неделю пережили с горем пополам. Но боевой дух, конечно, упал ниже плинтуса. Причем, что у парня, что у меня. Мне и до этого не особенно радостно было, но как-то пару дней вроде бы даже ничего. А теперь Шиповник мрачный ходит, я вечно недоволен и не знаю, что дальше делать. Он меня своими разговорами про Большой мир мучает. Я знаю, что об этом думать нельзя. Хотя это глупые приметы. Но вот нельзя. Не хочу. Поначалу я за него волновался, раз нервы сдали, могут и еще, но дело, видимо, было только в его собственных моральных принципах. Мы нашли друг друга — два моралиста. Придумали себе что-то и страдаем. И, честно сказать, ужасно устали оба.       На второй неделе мы даже практически не разговаривали. Во всяком случае словами. Только глазами. И я почему-то стал замечать, что его глаза действительно очень похожи на глаза Омона. Особенно когда щурится на солнце. Правда, солнце было всего один раз на несколько минут, и то сквозь дождь. Момент был красоты невообразимой, один из тех, за которые я обожал Омона, он всегда и везде умудрялся их находить и попадать в них. Такие ситуации, когда видишь человека и просто осознаешь, что ничего прекраснее в жизни не видел, и тогда сердце сжимается… А мозг начинает думать, что это любовь.       Шиповник ушел к Айдару чинить оружие. Я, конечно, прекрасно знаю, как болтать с этим белорусом, но спустя четыре часа уже начал психовать. Тем более что ПДА он оставил в спальнике, и я не могу увидеть, где он находится. Пришлось идти к Айдару проверять. Перешел корпус, выхожу в застекленный пролет, поднимаю глаза и замираю. Свет яркий, давно такого не видели, малиново-красный, закатный, сквозь стекла и обломки стекол. И Шиповник стоит посреди коридора, в окно смотрит. Весь залитый этим горячим закатным заревом. Солнце на самом краешке горизонта, в небольшой щели между темными тучами, из которых хлещет ливень, сверкающий и золотой в солнечных лучах. Шиповник поворачивается, смотрит на меня и задумчиво улыбается. Глаза прозрачные-прозрачные, как хрусталь, как лед. Сам худой, скулы торчат, кожа гладкая, нос прямой, эта легкая улыбка, которая сделала его идеальным, просто невозможно красивым. И лохматые волосы ежиком, а в них — солнце.       Вот так вот было, когда я едва не влюбился снова. Но солнце быстро угасло, всё померкло, и его улыбка, и мое озарение. И стало еще холоднее. Торчали мы на позициях и стучали зубами. Зато оставалось совсем немного. Пара дней — и будут костюмы. Можно будет идти к бару и, надеюсь, хоть что-нибудь прояснится с его загадочной целью. А пока что мы здесь и как обычно приходим в себя после ночной смены. В зале никого, все куда-то разбрелись. Я выкурил сигарету и глядел в окно на огромную стаю ворон, с воплями кружащую в небе. Холод из окна веял ужасный, пронзающий. Шиповник, который как и раньше давно молчал, перебирал рюкзак и рассовывал по карманам куртки боеприпасы. Потом он тихо подошел сзади и тронул меня за руку. В пальцы ударило током, передернуло.       — Что ты? — спросил я, не оборачиваясь.       — Ничего, — ответил он и положил голову на моё плечо.       Я поднял руку, погладил его по мягким волосам. Он прижался ко мне щекой и вздохнул.       — Устал?       — Нет. Но тяжело мне. Холодно. Болит.       — Что болит?       — Не знаю. Не тело.       — Иди сюда.       Он встал передо мной, близко, заглядывая в глаза. Я улыбнулся. Взял в руки его лицо. Холодные щеки, гладкая мягкая кожа, только тощий он стал, бледный, слишком бледный. Один кончик носа от холода красный. Я прижался губами к его замерзшему носу, он прикрыл глаза, и я почувствовал ладонями легкое движение мышц — он улыбнулся. Обнял его и прижал к себе, он вцепился в меня, сильно так вцепился, что дышать трудно.       — Ничего, скоро теплее станет. Дожди пройдут. — Сказал я.       Но они не проходили, и он всё чаще жался ко мне, я уже привык к объятиям и не придавал этому значения. Просто холодно. Он еще что-то рассказывал мне, какие-то истории из своей жизни, а я думал — можешь больше не стараться, я уже и так весь твой и достаточно привязался, чтобы не бросить ни за что на свете и идти до конца. Всё равно мне больше нечего делать. Вот только где конец? За Периметром? Я не могу себе этого представить. Моё место в Зоне. Моя жизнь принадлежит ей, как и жизнь Омона. Я должен здесь умереть. Давно это решил и смирился с этим. Я смирился, но не Шиповник. Хотя у него, как всегда, были свои причуды.       Он тянулся ко мне, так тянулся, я видел, ему уже не хватает объятий. Он жался ко мне изо всех сил, телом, лицом, губами. Ему не хватало любви. Давно не хватало. Мне тоже, но я почему-то сопротивлялся. Не мог позволить себе больше, чем обнимать его, гладить и целовать в лоб. Омон не хотел такого, он считал, что это плохо, но позволял мне, потому что… Может быть, хотел помочь, может быть, поощрить. Но я мысли не допускаю, что ему это могло нравиться. Я старался, чтобы ему тоже было приятно, и он даже делал вид, что это действительно так. Но в его глазах всегда была грусть, укор и жалость. Жалость ко мне. Вечно я чувствовал себя животным и мучился совестью. Но что я мог поделать, если он сводил меня с ума… Он был ангелом. А я впускал в себя всех бесов. Теперь не хочу такого. Теперь я понял. И пусть Шиповник хочет сам, когда-нибудь он поймет то же, что и я, и пожалеет.       Наконец у нас достаточно денег, мы раздобыли костюмы, запаслись оружием и медикаментами, и собрались с рассветом в поход. Посидели с мужиками, немного отметили, попрощались. Всё-таки две недели вместе работали, бились рядом. Потом легли спать, и в последнюю нашу ночь здесь мне приснился такой сон, что я просто возненавидел всё на свете и зарекся спать. Лучше нахрен от истощения умереть.       Я открыл глаза, была еще глубокая ночь. Шиповник почему-то не спал, а стоял у стола и разжигал керосинку. Стол? Откуда стол… И откуда мы на Кордоне в этой нашей комнате с проломанной крышей… Я приподнялся и хотел спросить, но керосинка разгорелась и вдруг выхватила из темноты окна человека. Омон стоял прямо перед окном по ту сторону. Он улыбнулся и рукой поманил Шиповника к себе. Я замер и не знал, что делать, не мог пошевелиться, только наблюдал эту картину и сжимался от страха. Шиповник шагнул к нему, поднял лампу, освещая лицо Омона, и что-то сказал, но я не разобрал ни слова. Омон ответил, взял лампу из его руки, поставил на подоконник. Они о чем-то тихо говорили, но я ничего не мог понять, со звуками происходило что-то странное, они как сквозь воду. А потом Омон расстегнул его куртку, неожиданно очень четко прожужжала молния, и куртка слетела на пол. Теплый свет лампы разлился по спине парня, заложил тени за выпирающими лопатками, мышцами и костями. Омон сбросил свою куртку и обвил Шиповника руками, и целовал так, как никогда не целовал меня. Он меня вообще никогда не целовал сам. Я абсолютно не понимал, что происходит, но мне сделалось так больно и обидно. А Омон гладил его своими руками, которые я любил, Шиповник гибко и плавно двигался в его руках, выдыхая тихие стоны между поцелуями.       — Ты со мной… — прошелестел голос Омона.       Тогда мальчишка ловко перемахнул через подоконник и оказался там, за домом, и мне сделалось еще страшнее. Я здесь один. Омон его забрал.       — Ты не один, — ответил на мои мысли Омон, прижимая к себе Шиповника и глядя на меня.       Он протянул руку и толкнул керосинку. Она упала с подоконника, и всё вмиг загорелось, огонь разлетелся по всей комнате, а я проснулся от вспышки ужаса и жара за час до рассвета. Больше, конечно, не ложился спать. Смотрел в окно и курил. Светало чертовски медленно и мучительно. Одно хорошо — второй день нет дождя и небо чистое. Авось повезет, и спокойно дойдем до бара по относительно сухой дороге. Она еще не успела совсем высохнуть после такого сезона дождей. Представляю, что там на Болотах делается. Вообще, если бы погода не прояснилась, я бы, может, и вовсе передумал идти. Дикое ощущение оставил у меня этот сон и жуткое дурное предчувствие. Но, как говорится, погода шепчет, и пока сухо и не заливает окуляры защитных масок, нужно идти.       Как только стало достаточно светло, я разбудил пацана, оделись мы и пошли. Тяжело с непривычки таскать на себе такую тяжесть, комбез больше десяти кило весит, а еще оружие и рюкзак. Хоть бы Шиповник дополз. Ну да ничего, жить захочет — доползет. Правда уже на Свалке у нас упал темп, а его тяжелое дыхание, рвущееся из репродуктора шлема, я слышал даже через свой шлем, хотя звуки он, зараза, глушил. Знал бы заранее, поговорил бы с Айдаром, он бы что-то придумал, но я именно эту модель никогда не носил. Ну да ладно, до бара дойдем, там свои умельцы водятся, правда расценки уже немного другие.       На дороге к бару мы догнали нескольких сталкеров и присоединились к ним. И вовремя, потому что на нас вышла стая псевдопсов с вожаком-псиоником. Весело было, сбились в кучу, стреляем во все стороны, потому что стая окружает, кружимся, как карусель, а пси-тварь на нас какие-то глюки насылает. Мне лично всё время казалось, что у меня трескаются окуляры, и я из-за этого практически ни черта не видел. Но на всех силушки собачьей не хватило, нас периодически попускало и мы прицельно выносили стаю и наконец кто-то положил вожака. Дальше бродили зомби, но уже безоружные, и мы не стали их трогать, поспешили пройти мимо. Конечно, они за нами увязались, но быстро отстали. Пригревало солнце, даже запарились в комбезах, зато не унывали, и настроение поднялось. Дальше были слепые псы. Сначала напали, но после дружного залпа разбежались по зарослям, видимо шуганые уже. Долговцы не обратили на нас внимания, а вот Шиповник их долго разглядывал. Ну да, вид у них внушительный, черная форма, красные нашивки, прямо рейх какой-то.       Пока шли к бару, меня снова захватило бывшее дурное предчувствие. Слишком легко добрались. Как будто Зона хотела нас сюда привести. И поди пойми — помогла под хорошее безоблачное настроение или наоборот ведет своими темными коварными путями. Не верю в это, как уже много раз говорил, но всё-таки в голову приходит, и предчувствия тревожные. Но когда мы пришли в бар, стало уже не до того. Во-первых, здесь часто ошиваются мои знакомые из «Наёмников». Во-вторых, нужно было сторговаться с Барменом по поводу жилья и прикинуть работу. Пока я с ним толковал, заметил, что Шиповник уставился на наемников и глаз с них не сводит. Как же меня это напрягло, я даже забыл, о чем говорил с Барменом. В общем, с комнатой решили, правда мы там будем не одни, но как раз этому я был вполне рад. Оставаться с Шиповником наедине себе дороже, он ко мне и так в последнее время чрезвычайно неравнодушен, судя по взглядам и прикосновениям.       Пришли в комнату, такую крошечную, что там были только две двухэтажные койки, и между ними приходилось протискиваться боком. Сосед на месте был только один, лежал наверху и читал газету, поглядел на нас сверху, невнятно поздоровался, и снова закрылся газетой. Мы сбросили рюкзаки, вылезли из комбезов, переоделись в обычную одежду и пошли обедать да осматриваться. Вернее, осмотреться хотел Шиповник, мне-то здесь каждый закоулок знаком. Обед был весьма напряженный, хотя наемники не обращали на нас внимания и сидели в другом конце зала, Шиповник постоянно глядел на них, а я сидел спиной к ним, натянув капюшон на самый нос, и с тревогой узнавал знакомые голоса. Хорошо, они так и не заметили.       Мы вышли и побрели между постройками. Гулял холодный ветер, а Шиповник в одной футболке, хотя по сравнению с прошлой неделей было очень тепло, но всё-таки не настолько, и я раз пять просил его пойти одеться, но он отмахивался, мол, жарко после комбеза и горячего чая. Я тыкал во все стороны и объяснял, где что, приговаривая — запоминай. Хотя отлично знаю, что с первого раза всё это запомнить просто нереально, и всё равно он сам здесь еще не раз заблудится. Гуляли, плутали, Шиповник увидел на стене пожарную лестницу и быстро взобрался по ней на крышу. Хорошо быть таким тощим, силёнок мало, зато скорость.       — Иди сюда, — позвал он, скрывшись из виду. — Здесь прикольно.       Пришлось лезть следом. На крыше было просторно, ветрено. Шиповник стоял, вытянувшись как струна, и смотрел в лицо ветру.       — Холодно, — сказал он.       — Я говорил тебе — оденься.       Он мимолетно улыбнулся и прошелся по крыше дальше. Ветер приносил издалека сотни звуков. Голоса, выстрелы, грохот металла, хлопки брезента, крики ворон, шум деревьев, и ещё, и ещё. Самый близкий звук был самым интересным и приятным: какой-то долговец внизу играл на флейте. Шиповник приблизился к краю и раскинул руки в стороны, я дернулся к нему, не успев толком испугаться, но он, кажется, вовсе не собирался делать глупостей. От такой высоты не умирают. Да и с чего бы ему? Это мне всё неймется, неможется… Так мы простояли несколько минут, слушая звонкие музыкальные переливы флейты, я смотрел на малого, он — вдаль. Он любит просторы, всегда на них засматривается.       — Я… так устал от лат… что давят мне на плечи³… — тихо напел Шиповник и содрогнулся от холода, ссутулился.       Он отошел от края ко мне, я только хотел сказать, что лучше спуститься и вернуться за теплой одеждой, но он уже шустро расстегнул мою куртку и приник к теплу. Я только вздохнул и обнял его. Он потерся щекой о колючий воротник моего свитера, уткнулся холодным носом под челюсть. Вот же… Чувствую, как ускоряется сердцебиение. Знал бы он, как издевается надо мной… может быть, всё равно продолжал бы. Подозреваю, что понимает он больше, чем показывает. Поэтому целенаправленно доводит меня. Вот только зачем? Ну вот, начинается. Его ледяные руки уже под моей одеждой, медленно и осторожно поднимаются вверх по спине. Я непроизвольно напрягаюсь всем телом, чтобы не допустить лишних чувств.       — Извини, — сказал он и быстро прижался губами к моим губам, будто боялся, что я успею его остановить. Господи, да зачем ему это надо…       И я его не остановил. Я его целовал, бесповоротно срываясь со своих шатких недавних принципов. А он ловил каждый мой поцелуй, и ему это нравилось. Ощущения… будто под кожей разливается игристое шампанское, обжигает, кружит голову. Его тонкое тело в моих руках, я так люблю на него смотреть, но держать — в тысячу раз прекраснее. Чувствовать каждое движение, напряжение мышц, каждый изгиб… Сорвать бы с него одежду, и… Он вдруг ловко выскользнул из моих рук и отступил, медленно утирая пальцами губы и глядя на меня странным взглядом, каким-то лукавым, впервые у него вижу такой. Да я и сам, наверное, смотрю на него по-другому. Чувствую эту тёмную тяжесть, сладкую, горячую, как крепкое вино, заполняющую меня как раньше — мне всё можно, я тебя возьму. Шиповник сверкнул на меня улыбкой, отрицательно качнул головой, скользнул на лестницу и скрылся. Я стоял, сжав кулаки, и глубоко дышал. Нужно вынырнуть из этой тьмы, из этого густого вина. Пока оно не превратилось в очередную вину. Иначе я сейчас не сдержусь, найду его и уничтожу всё.       Долговец где-то внизу продолжал играть, так просто и тоскливо, так понятно. И я ухватился за эту мелодию, подошел к краю, поискал его взглядом среди творящегося внизу хаоса. Блеснула металлическая флейта, он играл с закрытыми глазами, чуть покачиваясь под взлеты музыки. Я опустился на край крыши, посмотрел на свои руки. Всё еще чувствую прикосновения. Вечереет. Я почти спокоен и думаю только, когда же долговец устанет играть, но у него, видимо, хорошая подготовка, он играл не меньше часа. И, кажется, заметил меня, потому что как-то неопределенно махнул рукой. Я не понял, мне или не мне, и не стал отвечать. Интересно, что там творит Шиповник. Распущенный мальчишка. Почему как только пытаешься поступать правильно, всё и все пытаются тебя обратно испортить?       Когда совсем стемнело, у меня кончились сигареты, я весь продрог на ветру, и пришлось спускаться, хотя это место действовало на меня успокаивающе, и уходить не хотелось. Тем более, сейчас снова пересекусь с Шиповником, и неизвестно, что он вытворит на этот раз. Но вместо Шиповника я встретил у входа в бар долговца с флейтой. И только теперь, вблизи, узнал его. Помню его еще «Одиночкой», тогда он был с бородой и, кажется, без флейты.       — Не знал, что ты музыкант, — не сдержался я, остановившись перед ним.       Он присмотрелся ко мне и прищурился. Наверное, не узнал. Но вопреки моему предположению он растерянно пробормотал:       — Цезарь?       — Нет. Больше не Цезарь.       — А, я слышал, что ты ушел.       — А я не знал, что ты подался в «Долг».       Он усмехнулся и пожал плечами.       — Здорово играешь. Красиво.       — Спасибо.       Он отвернулся от меня, я тоже не особенно был настроен на болтовню, и пошел дальше.