Во имя отца

      — Что собираешься делать? — спросил я.       Было раннее утро, мы сидели за столиком в баре и пили кофе. Причем Шиповник — без сахара. Не то чтобы это было ненормально, но для меня непонятно. Он же горький. Мне лично хватает горечи в жизни, поэтому я хотя бы кофе делаю сладким. Шиповник сомкнул замерзшие пальцы вокруг горячей чашки и задумчиво смотрел в нее. Сейчас он казался старше, чем есть, совсем взрослым, серьезным, внушительным в этом тяжелом бронекостюме. Он молчал, и я понял — снова думает о своей цели, в которую не хочет меня посвящать.       — Ладно, спрошу по-другому. Займешься своими делами?       — Н-нет, — неуверенно ответил он и нахмурился, не отрывая застывших глаз от чашки. — Пока не готов.       — И что же?       — Что? — наконец ожил парень и посмотрел на меня.       — Делать, говорю, что? Что с тобой такое?       — Не выспался.       — Это бывает.       Честно сказать, я и сам паршиво спал, и даже не из-за кошмаров. Мучили меня всякие дурацкие фантазии, с которыми я изо всех сил боролся, но никак не мог победить. Совсем возненавидел ночи, почему-то в это время просто невозможно контролировать мысли, и делается с ними черт знает что. Подозреваю, с Шиповником происходило то же самое. Он долго крутился на верхнем ярусе, потом тихо спустился вниз и выскользнул из комнаты. Я лежал и проклинал его и себя и всё на свете. В комнате было темно, только из-под двери полоска света, в коридорах не гасят лампы. Шиповник вернулся минут через пятнадцать, плюс-минус, хотя мне показалось — прошла целая вечность, но я умею более-менее адекватно определять время. Он тихо вошел, стараясь не издавать звуков, от него пахло мылом и почему-то сигаретами.       — Здесь горячая вода есть, это здорово, — шепотом сказал он, приблизившись к кровати.       Видимо, разглядел мой взгляд. Странно, что смог после светлого коридора, я даже привыкши к темноте комнаты плохо его вижу. Он взобрался наверх, а я лежал и думал о том, что мне тоже позарез охота под эту горячую воду. Но зачем-то ждал, пока он уснет. Это было трудно определить, что спит, что не спит — дышит очень тихо. Дождавшись до полного «не могу», я встал и вышел. А когда вернулся, он спал, на спине, на самом краю, так что свисала вниз рука. Я осторожно взял его за руку, она была холодная, в комнате действительно неприятно, зябко и сыровато. Вроде бы он не проснулся или не подал виду. Я немного подержал его руку, согревая, всматриваясь в еле различимый в темноте профиль. Потом уложил руку на кровать, отодвинул его от края, поправил одеяло и забрался под свое. Сам замерз, пока возился с ним. Но что было в тысячу раз хуже — я его полюбил. Не знаю, как, как ученика, как друга ли, или как человека… Всё это было равно больно и страшно. Но почему-то я чувствовал облегчение…       — Давай возьмем работу? — предложил он, допил кофе и оглянулся на Бармена. — Деньги всегда нужны.       — Это да.       Бармен долго клацал что-то в ноутбуке, предложил нам несколько заданий, я махнул рукой, мол, доверяю выбор Шиповнику. Всякие зачистки от мутантов и битвы с бандитами ему не очень понравились, тогда Бармен принялся перечислять места схронов, которые нужно было проверить и отчитаться. Только за это маловато платили, а риск может быть какой угодно — как повезет. В Зоне каждую секунду меняется обстановка. Шиповник всё крутил носом на эти задания, Бармен уже начал раздражаться, видимо, от того, что не смог слить самые горящие дела. Я разглядывал бар — деревянный пол, деревянные столы, стулья, угрюмые сонные сталкеры, замшелые кирпичные стены, ржавые железные опоры и крепления. Такое, казалось бы, неприятное запущенное место… Хотя надо отдать Бармену должное — вполне чистое. Но всё равно старое и невзрачное. А для всех сталкеров, кто бы каких понятий ни был, лучшее место в Зоне. Можно даже сказать — в мире. Потому что спустя какое-то время здесь весь мир сужается до размеров Зоны, и всё, что за — начинает казаться нереальным, каким-то другим, недосягаемым и не очень-то нужным. Всё равно как попадаешь в другой мир, где подстраиваешься под новые законы жизни, привыкаешь, обрастаешь делами и планами, и всё это держит и не даёт вернуться в старый, да и что там делать? И он забывается…       — Ладно, слушай, — говорит Бармен Шиповнику. — Последнее предложение. Есть у меня один сталкер, пошел он на задание, взял заказ, а когда обратно возвращался — в передрягу попал. Ранили его, дойти не может, а сроки горят, заказ отдавать надо. Иначе ни денег сталкер не получит, ни компенсации за ущерб. А она ему нужна сейчас, раны серьезные.       — Где? — сразу спрашивает Шиповник.       — В Рыжем лесу, его Лесник приютил. Но тут оплату надо со сталкером уточнять. Его же часть задания горит. Если устраивает, можем связаться, выяснить.       — Устраивает, связывайтесь.       Смотрю, Шиповник уже готовности весь набрался, решимости преисполнился, никак загорелся помочь несчастному израненному. Я не сдержал улыбки, он покосился на меня.       — Что ты радуешься? — спрашивает.       Я повел бровями вместо ответа и перевел взгляд на приоткрытую дверь подсобки Бармена, там светился маленький экранчик телевизора, правда, показывал одни помехи. Интересно, здесь ловит что-нибудь, или у него кассетник?       — Слушаю, — раздался из ПДА Бармена сквозь скрипы связи усталый голос.       — Здравия желаю, Капитан. Нашел тебе спасителей. Согласны смотаться забрать заказ, осталось уточнить оплату.       — Их сколько? — захлебнулось в помехах. — Приём! Сколько их?       — Двое. Слышишь меня? Двое.       — Понял. Я, скажи, больше полштуки дать не могу, мне эта ходка и так полной задницей повернулась. Разве что ты еще накинешь от себя за срочную доставку. Или жди, неделя-две, и я смогу выйти в Зону и доползти до тебя. Если, конечно, не поймаю сепсиса. У меня одна инъекция антибиотика осталась.       — Тысяча, — сказал Бармен и посмотрел на Шиповника, потом на меня.       — Сойдет, — тут же ответил парень.       — Ну, хорошо. Сейчас я свяжу вас напрямую.       Бармен отключил голосовую связь, подслеповато прищурился, отодвигая экран подальше от глаз. У Шиповника пиликнуло уведомление. Он кивнул Бармену, тот выдал специальную аптечку, пожелал доброй Зоны, распрощались и отправились в комнату за вещами.       — Николай Капитан, «Одиночка», ветеран. — Зачитал Шиповник. — Рыжий лес, дом Лесника. Спрашивает, когда будем. Знаешь, где это?       — Приблизительно, — отозвался я, перекладывая коробку патронов поверх всех вещей в рюкзаке.       — Туда сколько идти?       — Как повезет. От четырех часов до суток. Но в первом случае обстановка должна быть как за Периметром. Скорее всего, если сейчас выйдем, и всё будет более-менее, к вечеру доберемся. Успеть бы до темноты.       — Ладно, напишу, что сейчас выходим.       — Ну, пиши.       Мы вышли и побрели лабиринтами мимо Ростка к выходу в нужную сторону. Надеюсь, долговцы нас не завернут, как-то не хочется обходить всё это десятой дорогой. Шиповник по привычке полетел вперед, но за первым же поворотом притормозил и понял, что сам дорогу не найдет. А я уже так привык спокойно ходить за ним. Не как за отмычкой, но как за проводником. Хотя это на Кордоне или Свалке уместно, здесь надо быть настороже. Он еще не все аномалии знает, да и чуйки может не хватить. Даже я раз едва не влетел в какую-то гадость. Шли мы между цехами по узкой дорожке, солнце только-только показалось над краем низкой крыши между тучами, и от стены к стене прямо у меня перед носом по воздуху прокатились блики, как будто была натянута проволока, слабовато, чуть обвисая. Так, без света, совершенно ничего не видно, никаких таких нитей, никакой проволоки. Свет медленно скользил по нитям, я оглянулся, позади, вроде бы, чисто, Шиповник напряженно посмотрел на меня через окуляры шлема.       — Отходим, пойдем другим путем.       — Что это за люрекс? — спросил он, отступая назад.       — Что? Какой люрекс?       — Ну, блестящие нитки так называются.       — А, это… — я осмотрелся, прикидывая, как же нам идти. — Не знаю, не видел раньше.       — Может, карту открыть?       — Запутаешься. Там не везде видно, где есть проход, где нет. Я помню, часто здесь ходил. Пойдем.       Мы шли по моим ориентирам, я знаю здесь каждый угол, каждое дерево и пристройку. Они, конечно, все похожи, и можно запутаться, но пока что идем правильно. Народу здесь всегда хватает, долговцев вообще целая орда, есть у кого спросить в случае чего. Раз всё-таки свернули не туда, но я узнал место, и мы наконец вышли из этого лабиринта на дорогу к лесу. Встретил нас огромный чернобыльский пес размером с кабана. Он неторопливо вышел на дорогу из-за кустов и уставился на нас, весь такой преисполненный силы и собственного достоинства. Мы замерли, наблюдая за ним. Псы по одиночке нападают редко, тем более на превосходящего количеством противника. Но у этого на морде написано — одиночка, причем мощная тварь, и силу свою понимает. Но нас двое в броне и с оружием. Ну, в любом случае тварь надо убрать, не оставлять же такие тылы, неизвестно, что впереди, может отступать придется, тут он нас и сожрет.       — Огонь, — скомандовал я Шиповнику.       Мы быстро вскинули оружие, но пес тут же сорвался с места и, взрыкнув под выстрелами, скрылся в кустах.       — Ранили только. — Сказал Шиповник. — Добивать будем?       — Не надо, он больше не выскочит.       Неуютно, конечно, так оставлять, но я уверен, что раненый он точно один в бой не полезет. А лазить в кустах и считать аномалии сейчас нет времени. И без того уже два часа гуляем, а самая опасная часть пути еще впереди. Чем ближе к лесу, тем больше аномалий и напряженнее трещит дозиметр. В воздухе вьется какая-то светлая крупная пыль, то ли семена, то ли еще что. Скоро придется менять фильтры шлемов, надеюсь найдем место почище и не успеем ничего словить, тут одной пылинки для заражения может быть достаточно. К середине дня по бокам над дорогой нависли темным коридором густые заросли. Не везде дорога была чистой от аномалий, приходилось продираться через кусты, в которых развелась уйма живности. На нас даже кровосос собирался напасть, но я каким-то чудом успел положить его раньше. Только заметил движение веток при отсутствии в том месте видимых тварей, зарядил короткую очередь наугад и попал ему точно в башку. Он проявился и рухнул в кусты. Потом дорогой плелось целое стадо зомби, и мы пережидали их крестный ход на деревьях достаточно долго, чтобы начать психовать о времени и приближении темноты.       Когда зомби отошли порядочно далеко, мы спустились с деревьев, уже уставшие и голодные. Но развозиться с едой здесь слишком опасно. Ко всему еще пришло сообщение о выбросе то ли ночью, то ли утром. Пока всё вокруг было тихо и спокойно, я задал хороший темп, на всякий случай сняв перчатку и выставив руку, чтобы страховаться от аномалий. Сквозь окуляры обзор не идеальный. Шиповник уже заметно устал и скоро начал отставать. Я попросил его собраться, но всё-таки остановился и дал передышку в несколько минут. Впереди уже была знакомая мне дорога к Лиманскому мосту. Там что-то такое сыпалось наискось, будто сухие листья опадали, но было далековато, чтобы рассмотреть. Насколько я помню, лес хвойный. Хотя там росли и всякие лиственные вперемешку, да еще кусты, но выглядит это как-то неправильно. Чуйка предупреждает. И тут Шиповник взял меня за руку. От неожиданности я резко развернулся к нему, схватившись за оружие.       — Ты что? — говорю. — Что случилось?       — Ничего, — ответил он. — Я просто взял тебя за руку. Нельзя?       — Дурак, — бросил я, глядя на его руку, с которой он специально снял перчатку, и его ладонь, как в песне, превратилась в кулак. Ну всё, опять сейчас обиды и злобы начнутся.       — Я не знаю, что со мной происходит, — тихо сказал он.       — А что с тобой? — спросил я растерянно.       — О тебе думаю.       — И что думаешь? Пойдем, некогда стоять.       Шиповник кивнул, и мы пошли дальше. Он шел рядом, глядя под ноги. Напомнить бы ему, что надо следить за обстановкой, но он явно собирается с мыслями, а я хочу услышать ответ, так что могу последить и сам. Отчего-то у меня сердце заколотилось. Так неприятно и тоскливо, что даже больно стало в глубине души. Ну не виноват же я в этот раз. Я этого не хотел. Я вообще его не трогал, какой бес его укусил?       — Я хочу быть с тобой, — явно с трудом сказал Шиповник.       — Ты и так со мной.       — Не в этом смысле. Ну, ты же понимаешь меня. Я знаю, ты понимаешь.       Что-то этот разговор мне нравится всё меньше и меньше.       — Откуда ты знаешь?       — Чувствую. Вижу. Когда ты на меня смотришь… Меня бросает в жар.       — Ну меня-то никуда не бросает.       — Бросает. Я тебя целовал, я знаю, куда тебя бросает.       — Что с тобой не так?! — отчаянно вопросил я, швырнув в сердцах болт о разбитый асфальт.       — Не знаю. Всё так было. Я вообще не за этим сюда шел, но увидел тебя, и…       — Зачем ты сюда шел?       — Да что ты, блять, за сволочь такая, Пустырник! — крикнул он.       Я остановился и посмотрел на него. Бедный, задыхается в душном шлеме от своих эмоций.       — Это я-то сволочь? Я таскаюсь с тобой, даже не зная, ради чего. Если бы ты сразу сказал, может, уже бы всё сделали, и ты спокойно вернулся домой.       — Ты так хочешь от меня избавиться?       — Нет. Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Ты здорово постарался, правда, сукин ты сын, меня действительно бросает в жар от тебя!       Он шагнул назад, ссутулился и закрыл ладонями окуляры.       — Извини. — Сказал он. — Я этого не хотел. То есть, я хотел, но… Нет. В смысле, когда я говорил, что хочу почувствовать любовь, что это счастье, мне тогда и в голову ничего такого прийти не могло.       — А потом пришло, да?       — Ну да…       — И как, очень счастлив?       — Пока что больно.       Я усмехнулся.       — Всё так и есть. Идем. У нас задание, если помнишь.       — Но ты же тоже говорил, что счастье в любви.       — Говорил.       — И тебя бросает в жар…       — Послушай, Даниил, заткнись, пока я еще в себе.       — Ну так люби меня!       В который уже раз я замер. Да он совсем разошелся.       — Еще немного твоей наглой откровенности, и я подумаю, что ты сошел с ума, и пристрелю тебя.       — Да ладно, чем плоха откровенность? Не надо включать свои стариковские принципы, я знаю, что ты не такой.       Чёрт знает, каким чудом я сдержался и не ударил его, рука уже дернулась. Наверно, вовремя понял, что бить по шлему глупо, мне будет больнее, чем ему. Тем более драться здесь вообще идиотизм. Мы, в конце концов, должны добраться до чертового леса и сделать свою работу.       — Что ж ты бегаешь за стариком? Любить больше некого? Ну извини, Зона не детский сад. Выживает сильнейший, а сентиментальные малолетки здесь долго не живут. И знаешь почему? Потому что только сентиментальной малолетке может прийти в башку закатывать скандалы на задании в глубине, мать её, Зоны!       Какие-то несколько длительных секунд мы смотрели друг на друга, но это было бессмысленно, глаз не разглядеть, окуляры шлемов отражали смеркающееся небо и черные ветки. Шиповник перевел дыхание и пошел. Как после этого всего было трудно сосредоточиться и следить за Зоной. И вроде бы я просто был на взводе и злился, и ни о чем конкретном не думал, но и отвлечься не мог. В голове всё вспыхивали его слова, его голос, искаженный репродукторами. Глупый мальчишка! Любовь ему подавай. На что ему нужна такая любовь? Почему я не могу выбросить из головы чужие принципы и просто взять его, он же сам этого хочет! И я хочу. Я не такой, не Омон, никогда не стану святым. Но не могу. Нельзя. Я же решил быть нормальным, поступать правильно. Откуда он такой взялся на мою голову? Сам мается и меня мучает. Оставить бы его, пусть как-нибудь в одиночку, я с ним достаточно натягался, но… И этого не могу.       Совсем не обязательно идти к Монолиту, чтобы Зона исполнила твое желание. Вот только ничем хорошим такие сбывшиеся мечты не заканчивались. Я много случаев знаю. Теперь одним больше. Пришел в Зону, пожелал любви, расхлебывай теперь. По мне с тихим шелестом скользнул сухой лист, и тут дошло, что мы идем под этим странным листопадом. А я совсем забыл о нем, черт, хотел же обойти. Но это, вроде, обычные листья. Только тоску какую-то сильную нагоняют, и без того вокруг мрачно, серо, темнеет, еще и тишина такая тоскливая, только ветер тихо шумит в лесу и листья вот эти шелестят. Спокойно и грустно, так грустно, что всё бы бросил сейчас, сел посреди дороги и… ну, не заплакал бы конечно, но завалился бы мордой в асфальт и дождался своей смерти.       Дошло до меня, что мы действительно остановились и застряли в какой-то прострации, только когда рядом раздался громкий рык, и Шиповника сшиб с ног не пойми откуда взявшийся снорк. Я отмер и бросился к нему, отодрал паршивую тварь и швырнул в сторону, Шиповник среагировал быстро, тут же открыл огонь, но снорк ждать не стал и помчался вокруг, пока мы пытались уложить его, я заметил, что с забора прыгают еще такие же. Голова тяжелая, и стрелять совершенно не хочется, хочется просто сдаться, только теперь я понимаю, что это внешнее влияние, и стараюсь не размышлять особенно, а довериться инстинктам и поскорее отбиться. Снорки поганые мутанты, быстрые и сильные. Мы мотались там, играя в салки, минут пятнадцать, пока всех уложили. Сил не осталось, все взмокли, еще и дышать в шлемах было просто невозможно. Поспешили скорее пройти чертову унылую аномалию, остановились у входа в лес. Там горел костер, около него несколько долговцев и одиночек, но и те уже собираются и расходятся. Скоро выброс. Дозиметр вроде не шкалил, хотя потрескивал понемногу, но не было никаких сил, и мы сняли шлемы, хотя бы отдышаться и сменить фильтры. У Шиповника дрожали руки, да и весь он дрожал, даже зубы стучали.       — Что, страшно? — усмехнулся я, наблюдая за ним.       — Да нет. Просто жить хочется. — Ответил он не своим голосом, всё еще пытаясь отдышаться. — Когда ты со мной, всё хорошо.       — У нас времени нет. Выброс на носу, да и почти совсем темно. — Говорил я, приближаясь к огню. — Две минуты. И те рисковые.       — Может, пойдем, если слишком опасно?       — Надо перевести дух. Если на нас там кто-то еще нападет, задыхаясь и шатаясь не отобьемся.       — Тоже верно… — выдохнул он и бессильно упал на ящики, откинувшись на баррикаду из бревен позади них.       У меня в голове опять закрутились мысли о нашем разговоре, и хотя я уже чувствовал, что готов на всё, особенно когда он вот так расслабленно валяется передо мной, запрокинув голову и тяжело дышит ртом, и отсветы костра искрятся на его разгоряченной влажной коже… Но, черт возьми, я всё еще не понимаю, как так вышло, мне с самого начала показалось, что он совершенно нормальный пацан, и подобные отношения против его принципов и представлений о нормальности. Может быть, конечно, на него так влияет обстановка Зоны, она давит, от нее хочется сбежать хотя бы в чьи-то объятия, тем более он почти ребенок… Я не психиатр, чтобы искать ему оправдания. За мной только выбор — принять или оттолкнуть. И я уже понимаю, что просто не смогу. Не смогу уйти от него. Не знаю, что должно случиться, чтобы я его бросил. А если мы будем вместе, ни он не прекратит, ни я не выдержу. Ладно, потом об этом буду думать, на задании не до идиотских разборок, они нам едва жизни не стоили. Хорошо, от снорков комбезы как-то спасли, да и то теперь все драные. А в лесу такая гадость водится, там ни на секунду нельзя бдительность терять.       Снова душные шлемы и проклятый лес впереди. Покосившиеся ржавые ворота Лиманского заповедника. Как же я его не люблю, даже можно сказать — боюсь. Рев какой-то слышится оттуда, стрельба, как обычно. Ну, я знаю одну тропу и укрытие по пути. Если не успеем к Леснику, ничего, от выброса укроемся. Главное отбиться от всего или суметь обойти. Здесь уже аномалии похуже, даже болты не всегда спасут, надо внимательно следить за приметами. Но, черт подери, уже плохо видно, мы слишком долго ждали, пока пройдут зомби, полдня просидели там. А фонарь включать дело гиблое. Ну ничего, еще немного времени есть, постараемся, доберемся за час.       — Открой мне карту, — сказал я Шиповнику.       — Ничего, что ПДА включать посреди Зоны?       — Скоро выброс, врагам сейчас не до нас.       — О, Капитан уже спрашивает, где мы.       — Некогда отвечать. Мы должны добраться за час.       Карта прогрузилась, я просмотрел лес и красную точку задания.       — Выглядит далеко, — сказал Шиповник.       — Вот так пойдем, — я провел пальцем маршрут.       — Ого, такой крюк? Тут и напрямик-то…       — Я тебе сколько раз говорил, что в Зоне прямой путь — не самый короткий? Выключи свою логику и включи сталкера. Времени на базар нет. Я слежу за дорогой и веду нас, ты контролируешь обстановку, что заметишь или услышишь — сразу говори или стреляй, по ситуации. Но лучше, конечно, заметить издалека и обойти.       — Понял.       Бросая болты и внимательно всматриваясь в землю и кусты, я пошел вперед. Какое-то время мы шли в хорошем темпе и вполне беспрепятственно, хотя лес вокруг был живой и беспокойный. Потом немного заблудились в аномалиях, у меня в голове всё напряженнее тикали часы. Хоть бы удалось нормально добраться. Когда проходили около укрытия, я задумался, не остаться ли всё-таки здесь, но там и без нас уже хватало народу, а время еще было. Решился идти. Впереди еще полчаса пути, но самые опасные и неприятные — густые заросли. В них уже совсем темно. Мы всё-таки включили фонари, всё равно здесь мутанты слышат, как мы ломимся сквозь ветки, так хоть аномалий избежим. Если повезет. А мутанты были рядом и не зевали. Перед глазами всё зашаталось, рык и рев перемешались в голове в жуткую какофонию, будто вокруг нас было целое полчище псов. Поганые пси-собаки. Сейчас воевать с ними некогда, попробуем оторваться. Я ускорился, Шиповник за мной, но спустя несколько секунд он начал стрелять. На меня тоже кидались клоны, но я отмахивался от них ножом и отбивался ногами, раз, правда, лупанул явно по чему-то настоящему. Псина взвизгнула, скрылась в зарослях, я крикнул Шиповнику, чтоб не тратил патроны на клонов, он ответил что-то о собаке, а потом выругался и зарядил очередями. Я оглянулся и увидел выскакивающих из кустов тут и там слепых псов и псевдособак. Вот это стая…       Стоять на месте было никак нельзя, я всё еще пытался уследить за аномалиями, но мне искусали уже все ноги, порвали комбез. Я схватился за автомат, отстрелял преграждающих путь, дернул Шиповника за собой и поспешил вперед, швыряя болты, и всё-таки влетел в какую-то мерзость. Сначала мне показалось, что это снова гипноз пси-собаки, хотя мы, вроде бы, уложили их две или даже три. Но потом понял, что это какая-то аномальная гадость. Она налипла на шлем как паутина, перекрыв окуляры, я попытался быстро её снять, но она ни в какую не снималась и не стиралась. Выбора не было. Пришлось снять шлем. Судя по тому, что Шиповник тоже не стрелял, этой мерзости досталось и ему. Я быстро обернулся, собаки бросались на него, а он отчаянно размахивал шлемом, отбиваясь. Какая-то белесая полупрозрачная паутина оборванными тряпками висела там, где мы только что прошли. Ну всё, достали меня эти шавки. Я схватил пистолет и нож и бросился на них, выжимая из себя максимум скорости и внимания. Пока еще не чувствую боли от укусов, но покусали порядочно, хоть бы ничего серьезного. Не знаю, каким образом, но мы отбились. Хорошо, что у меня всегда много запасных магазинов для пистолета. В таких боях они просто незаменимы, когда стрельбы много, она быстрая и вплотную.       — Валим отсюда, пока другие на нас не налетели, — прохрипел я и поспешил вперед.       Аномалии сверкали всеми цветами радуги тут и там, ослепляя нас в сгустившихся сумерках. У меня горело всё тело, ткань комбеза местами липла от крови. Среди аномалий шныряли мутанты, шарахаясь от них и друга от друга, как и мы с Шиповником. Отстрелявшись еще от двух кровососов и одного снорка, мы выбрались из кучи аномалий и наконец увидели нашу цель. Вернее, я её увидел, а Шиповник изумленно таращился то на карту, то вперед, спеша за мной, летящим почти бегом, потому что некоторые мутанты тоже выбрались из аномалий и сейчас нас догонят.       — Не понимаю… — задыхаясь, выдохнул он. — Где же дом… Лесник же в доме… Или этот танк и есть дом?       — Быстрее! — прорычал я, вскарабкался на броневой корпус, втащил за собой Шиповника и рванулся вперед.       Вспышка, сначала белая, потом абсолютная темнота и сильный толчок. Я быстро продрал глаза, хотя в них еще расплывались темные пятна, и огляделся. Но вокруг было спокойно и тихо. Шиповник лежал рядом. Кажется, без сознания. Я толкнул его, но он не очнулся. Черт, только бы не загнулся, может его сильно ранили… Но тогда бы он за мной не поспел. Скорее всего это от телепорта. У меня самого никаких сил, паршиво как при смерти. Но нам надо идти, небо уже в зареве, до выброса всего ничего. Собрав последние силы, я навис над ним и похлопал рукой по щекам. Только меня самого буквально вырубало, еще этот гул от выброса, пока далеко, но мозги уже плавятся. Кажется, я тоже вырубился на пару секунд. Шиповник очухался и дернулся подо мной. У него еще нашлись силы поднять руки и обнять. Он весь дрожал. Я чувствую щекой его щеку, чувствую, как он сжимает челюсти, но они всё равно дрожат и стучат зубами. Отлипаю от него, это больно, мы успели склеиться кровью царапин.       — Ты как? — с трудом спрашиваю, из горла лезет какое-то песочное шипение. — Сильно… ранен?       — Не знаю… — Он смотрит мне в глаза и судорожно вздыхает. — А ты?       — Жить буду.       — Что случилось? Где мы?       — Телепорт. Надо идти. Выброс сейчас будет.       Он что-то простонал, отпустил меня. Я заставил себя встать, едва не потеряв сознание снова, помог подняться Шиповнику, мы подобрали наши слетевшие налобные фонари, рюкзаки, оружие, и, поддерживая друг друга, побрели к дому Лесника. Внизу тут стоит генератор, а комната старика на втором этаже. По лестнице мы буквально ползли. Лесник, конечно, услышал, открыл дверь, вышел с ружьем. Увидел нас, убедился, что свои, и подал руку падающему Шиповнику. Оказавшись в комнате, мы сразу же рухнули на пол под стенкой, и как же это было здорово. Просто сидеть, не ломая волю в преодолении усталости, а позволяя ей растекаться по телу. Зная, что больше не опасно, что ничто не убьет в следующую секунду, и больше никуда не надо спешить. По крайней мере в ближайшие несколько часов.       Но расслабился я, понятно, ненадолго. Конечно, куда там, это же Зона, расслабишься здесь, черта с два. Всё тело горит, надо срочно избавляться от комбезов и обрабатывать раны. И где взять на это силы? Антибиотик я вколол сразу же и себе, и Шиповнику. Это первоочередное и самое главное. Дальше уже с помощью Лесника вылезли из брони и взялись за раны, попутно рассказывая нашему непосредственному заказчику о ходке. Николай лежал на кровати, бледный, тощий и небритый, несколько смущенный тем, что мы спешили к нему и так рисковали. Пусть это и было частично ради выгоды, риск выходил не совсем оправданный, и Шиповник сам заявил, что главное тут — человеку помочь, а остальное ерунда. Хороша ерунда, посмотрел бы я на него, если бы сильно покалечили. И так едва кровь остановили в некоторых укусах, обсыпались с ног до головы кровеостанавливающим и антисептиком. Пока справились, Шиповник уже засыпал, я покормил его буквально насильно и тогда уж разрешил уснуть, он отключился еще сидя рядом со мной. Места в комнате было не очень много, мы сидели на матрасе под стенкой, Лесник пил чай за столом, кровать была одна, на ней лежал Николай. Я подумал о том, что из вежливости стоило бы освободить матрас, старику и без того хлопот хватает, сначала этот раненый сталкер, теперь еще и мы, но не успел ничего сказать — заснул.       Проснулся я от оглушительного грохота, Шиповник тоже проснулся в этот момент, судя по его испуганным глазам с уменьшающимися зрачками. И он тоже быстро смекнул, что это выброс, успокоился и расслабился. Улыбнулся мне, он был весь в белой пыли антисептика, как и я, это выглядело забавно. Шиповник улыбнулся еще шире, озаряя меня своей белозубой улыбкой, потянулся и подвинулся ближе. Он был такой милый и красивый, что у меня возникли какие-то сильные чувства, которые я не хотел называть любовью, но других слов подобрать не мог. Я погладил его, стараясь не задеть царапины. Скоро он снова уснул. А у меня трещала башка, еще этот выброс продолжал низко гудеть снаружи и тонко свистеть в мозгу, больше не засну. Сел и осмотрелся. Лесник всё так же за столом, латает наши комбезы. Николая мне из-за стола не видно, но вижу белый отсвет экрана его ПДА. Выброс жахнул новым раскатом, Шиповник подскочил, шарахнулся к стене и перепуганно огляделся.       — Кошмары? — спросил я.       — Ага…       — Да, под такой армагеддон не поспишь спокойно, — отозвался Николай.       — Точно, — говорю. — Башка трещит.       — А у меня раны ноют. Будто вскрываются. Даже старые шрамы. — Тихо пробормотал сталкер.       Шиповник пристально смотрел на меня, явно пребывая где-то глубоко в своих мыслях. Я потянулся к рюкзаку за бутылкой с водой, напился и протянул ему. Он взял её, не выходя из прострации и продолжая сверлить меня таким взглядом, что стало не по себе. Провел языком по горлышку бутылки, прикусил его и застыл. Бывают такие состояния, когда просто непроизвольно из реальности выпадаешь, во время выброса тем более, но от его пронзительного взгляда уже стремно. Я щелкнул перед ним пальцами, он вздрогнул и отмер наконец, отлепился от бутылки, посмотрел на нее, выпил воды, вернул. Снова оперся о стену и медленно тяжко вздохнул.       — Что так вздыхаешь? — спросил его Николай.       — Тяжело… — тихо отвечает Шиповник.       — Ясно тяжело. В Зоне всем тяжело. Опасно.       — Зона это еще ладно… — он кладет голову на колено и грустно смотрит на меня.       — Зона — ладно? — усмехается Капитан и тихо покашливает. — А что тогда неладно?       — Да так…       — Ты нормально себя чувствуешь? — спрашиваю.       Он только улыбается и прикрывает глаза. Чертов выброс, будто Зона пронзает насквозь, даже дышать тяжело. Мне начинает казаться, что я чувствую других, чужую боль в придачу к своей, чужую тоску и даже любовь. Да, черт возьми, я её чувствую, и он это знает, раз закрыл глаза и перестал меня гипнотизировать. Так, надо прекратить сходить с ума. Это только выброс, скорее всего просто мои собственные чувства обострились, мозгу больно, вот он и выдумывает тут околесицу. Чтобы отвлечься, снова заговорили с Николаем, я перебрался к Леснику и тоже взялся за комбезы. Шиповник попытался присоединиться, но явно был не в себе и даже встать нормально не мог, я велел ему лечь и пытаться спать.       Тяжелый был выброс, да еще такой долгий, но кое-как мы скоротали время разговорами. Было в этом что-то особенно уютное, семейное. Может быть, я так же сидел когда-то с кем-то и пережидал ночную грозу. А может быть и нет. Я плохо помню жизнь до Зоны, и это настолько удручает, что даже не хочу пытаться вспоминать, и от этого еще больше забываю. Ну ничего, если когда-то я еще стремился выйти отсюда, каждый раз прикидывая — вот еще немного подзаработаю… То сейчас мне уже незачем и не на что уходить. Ни целей, ни денег у меня нет. Даже памяти, по которой я бы мог куда-то вернуться. Хотя адрес я, вроде бы, пока что могу вспомнить. Но могу ли я туда вернуться — не помню.       Когда кончился выброс, старик взялся делать чай и поить Николая, я отказался, и он посоветовал мне поспать. И это было правильно, потому что я вымотался настолько, что упал бы, не пройдя и километра, даже без вмешательства Зоны. Я лег рядом с Шиповником, мне казалось, что он спит, но как только я лег, он обнял меня и прижался всем телом, растревожив боль в ранах. И даже не смотря на неё, я сразу уснул. Давно у меня не было настолько тяжелых ходок. Теперь только молиться об обратном пути.       Утром, когда мы уже выспались, позавтракали и собрались, Николай отдал нам заказ — небольшой металлический контейнер со спаянным замком, мы простились и отправились обратно. Лесник вывел нас из своего пространственного убежища, вознес Зоне целую молитву за нас, и побрели мы по ней, обновленной выбросом, распустившейся новыми аномалиями. После выброса хорошо одно — артефакты. В лесу уже много кто лазил, мы поздновато вышли, меня это напрягало, благо — мы нейтралы, и никому лично из тех, кто здесь может шляться, зла не делали. Бандиты могут доставить проблем, но это вряд ли, у них тут со сталкерами своя баланда, без особого повода кого попало валить не станут.       Теми же зарослями, какими мы продирались сюда, я, конечно, идти не стал. Взяли крюк в обход. Шиповник всё примечал артефакты, многих он еще даже в глаза никогда не видел. Но я, хорошо знающий расценки, привередливо отмахивался и одобрял только самые ценные. Контейнеров-то, поди, не полный рюкзак, а доставать и менять туда-сюда никакого времени не хватит. Радиации после выброса кругом было немеряно. А мы без шлемов. Ну, что уж поделать, маски из плотной такни — и то лучше, чем ничего, только очень глаза сушит. Мы заранее приняли антирады, и еще есть достаточно, так что, надеюсь, обойдется. Облучение очень мерзкая штука, и если сильно повредит всё внутри, останется только идти к ученым и лежать там пару недель, а потом еще пару месяцев, если не больше, работать только на них в оплату долга. Ну или поискать Болотного Доктора. Но это уж всё равно что к Монолиту сходить и желание загадать.       Пока всё было более-менее спокойно, даже мутантов не видно, но рев неподалеку мы уже слышали, так что они есть, но еще не пришли в себя после выброса. Надо успеть вернуться, пока они не разошлись, тормозят дорогу в основном они, аномалии можно обойти довольно быстро, если только большим полем не лягут. Полем они не легли, но когда я заметил, что странно пахнет гарью, а ветки вокруг подозрительно черные, было поздно выбирать другой путь и бежать. Спереди дохнуло жаром, скрипнули ветки, охнув засохшими черными листьями, и на нас понесся здоровый сгусток пламени. Шиповник ругнулся и застыл, вытаращившись на это. Я едва успел закрыть его и вжать в подвернувшийся сзади куст, позади шумно пролетела эта огненная «комета», обжигая мне спину даже через огнеупорный комбез. Благо пролетела быстро. Я перевел дыхание от боли и отстранился от Шиповника. Его пробрал озноб, он тяжело дышал, вцепившись рукой в мое плечо, и пробормотал:       — Спасибо…       — На здоровье. Пойдем скорее, пока не вернулось.       Он так ссутулился и обхватил себя руками, что я испугался за его состояние, но до того как успел спросить, что с ним, он выпрямился и уверенно пошел вперед. Что с ним такое делается? Нервы, что ли, сдают? Действительно тяжелый поход, еще выброс этот, укрытие у Лесника какое-то не шибко надежное. Как бы пацан мозгами не повредился. Он свернул в первый попавшийся между кустами проем, и мы сошли с этой огненной тропы. Надо же было сунуться именно сюда. Хотя никто не дает гарантии, что «комета» не полетит за нами или просто произвольно не сменит траекторию. Но отошли мы достаточно, и всё было в порядке, судя по шуму, тем коридором она и летала, а как я не распознал сразу запах гари и опаленные листья — черт знает. Привык узнавать «жарки» по искрам и горячему искаженному воздуху, а такие движущиеся аномалии — это редкость. И всё равно паршиво, оправдания оправданиями, а хватку терять нельзя. Даже Шиповник вон внимательно всматривается по сторонам и обходит аномалии уже без болтов, хоть и держит их в руке на всякий случай. Я вдруг вспомнил то время, когда только пришел в Зону, и среди нас, новичков, был такой мужик, часто с нами в команде ходил, его так и звали — Болт. Даже когда мы все уже ходили просто так, он всегда сжимал в руке болт, вроде талисмана, что ли. На самом деле он был такой не один, довольно распространенная привычка.       Но Шиповник всё-таки был не в себе. Он мог притормозить, стоял что-то, напряженно вглядываясь в одну точку, сжимал кулаки. Сначала я подумал, что он высматривает, нет ли аномалии, но потом понял — что-то не так. Я спрашивал его несколько раз, но он отмахивался и мотал головой, и мы шли дальше. Уже почти у выхода из леса наткнулись на кровососов, с которыми боролись несколько сталкеров, и помогли отстреляться. В целом же вышли из леса на удивление без травм. Разве что, конечно, радиации набрались столько, что дозиметр теперь просто не прекращал трещать, источником излучения были уже мы сами, наши комбезы. Но за лесом, кажется, было чисто, даже воздух по-другому ощущается. Мы и маски опустили, всё равно они уже все облучены. Когда мы отошли от леса, Шиповник в очередной раз отстал и плелся позади, уставившись в землю и сжав челюсти и кулаки, я не выдержал и подошел к нему с намереньем разобраться, наконец, пока его загоны нас не угробили.       — Говори. — Сказал я. — Пока не поздно. Мы так не дойдем.       Он поднял на меня глаза, вдохнул, явно собираясь высказаться, но потом выдохнул, отвел взгляд, и на лице его проступило отчаяние. А потом он рывком подался ко мне, впиваясь поцелуем, но я тут же оттолкнул его и выставил перед собой руки. Он уставился на меня таким взглядом, будто готов был убить. Ну или расплакаться. Но скорее убить.       — Не сходи с ума. Мы посреди Зоны. — Всё, что смог сказать я, с трудом делая строгий голос, по телу бегали мурашки от ощущения его губ, застывшего на моих.       Надо было сказать что-то еще, объяснить, но я устал объяснять, понимать, не понимать, думать за себя и за него, и про него. Я просто чувствовал опасность, она сдавливала со всех сторон, та опасность, которая не позволяла мне расслабляться и курить посреди Зоны. И которую Шиповник то ли не чувствовал, то ли недооценивал. И почему-то мне сейчас очень хотелось плюнуть вот так же на эту опасность, обнять его, целовать, долго и нежно, и пусть хоть конец света вокруг… Мне даже курить сейчас хотелось меньше.       У нас происходит что-то такое бредовое, что мне совсем не нравится, но я не знаю, как от этого уйти. Я не знаю, что с ним, не понимаю, зачем я ему сдался. И что со мной тоже не понимаю. Я слишком сильно любил Омона, и люблю, как я мог полюбить кого-то еще? Но сейчас всё переворачивается вверх дном, и мне уже кажется, что Омона я любил не так, как надо. Скорее боготворил, восхищался, поэтому желал. Шиповник — другое дело, он не ангел, он человек, я его зачастую могу понять и объяснить себе, хоть и не всегда правильно. Но он такой свой, ясный, принципиальный, эмоциональный, я вижу и чувствую эти его душевные порывы, и влюбляюсь в них теми самыми поэтическими чувствами. И это, черт возьми, взаимно. Как это происходит? Я не понимаю. Мы совершенно разные люди, мы по-разному видим один и тот же мир, но происходит с нами одно и то же — он хочет ко мне, я хочу к нему.       — Послушай, — говорю, — давай вернемся и тогда разберемся. Не здесь.       — Я тебе не нужен, — тихо пробормотал он.       — Ты понял, что я только что сказал? — строго спросил я. — Или ты хочешь, чтобы Зона убила нас обоих?       — Не хочу.       Вот неумение справляться со своими чувствами — это плохо. Нельзя ему в военные, даже в сталкеры нельзя. Как его одного можно отпустить? Хотя, может быть, не будь рядом меня, он бы так не психовал. Я знаю, как трудно спокойно находиться рядом с тем, кого отчаянно любишь, а он не обращает никакого внимания. Но я не обращаю не потому, что не люблю, а потому что, черт подери, Зона. Он знает, как я смотрю на него, когда мы в безопасности. Мог бы и успокоить себя. Но ему, наверное, не дает покоя наш разговор и мое постоянное отрицание. Я это понимаю, это тяжело и больно, и… Выходит, я пытаюсь быть правильным и хорошим, и этим делаю только хуже и больнее. И где, блять, правда и тот самый истинный путь? Где это? Куда мне идти и что делать? Сдаться и стать таким, какого он хочет? Или подумать о его будущем и нормальной жизни и заставить уйти отсюда? Пока еще не поздно, пока он еще сможет перебороть это и забыть меня. Но что, если уже поздно? Черт, я просто с ума сойду от этих всех мыслей.       По пути к бару нам опять подвернулись зомби, но теперь деваться от них было некуда, потому что все обочины заросли аномалиями, и на дерево не выскочить. Пришлось носиться из укрытия в укрытие, а их здесь было мало, и выстреливать тех, кто с оружием, и тех, кому хватало ума подбирать оружие. Мимо самых тупых мы просто пробежали. На территории завода около бара долговцы гоняли целое стадо кровососов. Мы помогли, чем смогли, прибили одного, и побрели к бару. Добрались к закату. Даже быстрее вышло, чем туда шли, в следующий раз буду знать, что даже вдвоем или в одиночку, лучше перестрелять зомби и обойти, чем ждать, пока они пройдут, и тратить драгоценное время до темноты. Мы сдали оружие сонному и чем-то недовольному охраннику, и туда же, в чистку, отдали фонящие радиацией комбезы. Уже легче стало, хотя еще хотелось поскорее сбросить рюкзаки и принять душ. Ну и, понятно, разделаться с заданием. В зале бара не было ни единой живой души, не считая Бармена и дозорного. Даже шаги казались как будто гулкими, хотя обычно их здесь совсем не слышно за шумом и гомоном.       — Ого… Что здесь случилось? — спросил я Бармена, подойдя к стойке.       — Ничего, — усмехнулся он. — Смутное время. Такое случается иногда.       — Не помню, хотя бывал здесь часто.       — «Свобода» разругалась с «Наёмниками». У «Долга» какие-то свои сборы, видимо, на эту же тему. А простые сталкеры… в общем-то как всегда, разошлись кто куда. Одни собрались и группой отправились в Лиманск. Другие разбежались свежие артефакты искать. Третьи по комнатам, кто раны зализывает.       На лице Шиповника промелькнула улыбка, но тут же сменилась задумчивостью, причем довольно решительной. Что ему уже в голову пришло? Надеюсь, он собирается за артефактами, а не влезать в клановые войны. Я всё еще помню его интерес к «Наёмникам», и меня это напрягает.       — Ну, как ходка? — спросил Бармен, включая электрочайник, и поставил перед нами стаканы.       Я кивнул Шиповнику, мол, отвечай. Может, хотя бы по его ответам пойму, что у него на уме. Хотя это вряд ли. Если он захочет, чтобы я о чем-то не догадался, я в жизни не догадаюсь. Хитрый как не знаю что.       — Нормально, — ответил парень, отдал Бармену заказ. — Вот еще артефакты.       — Ага. Неплохо, даже хорошо, — сказал тот, заглядывая в контейнеры. — Повезло вам через Рыжий лес идти после выброса. И повезло, что не порешил никто, там как артефактов нарастет, так нешуточная резня начинается.       Шиповник промолчал и бросил на меня долгий недовольный взгляд. Да, так я ничего и не понял. Наверное, он просто разговора ждет. Я же пообещал ему разобраться. Только сам не знаю, как это сделаю, ничего еще не решив для себя. Бармен рассчитался с нами, мы выпили чаю и поели, поболтав с ним о том, о сем, но болтал уже я, Шиповник сидел рядом с видом покорного ожидания. Потом мы вернулись в комнату, разложили вещи, двое наших соседей сидели на своей кровати внизу и рубились в карты, смачно ругаясь друг на друга, на игру и на боль в ранах. Шиповник долго рылся в рюкзаке, потом застрял в ПДА, и послал меня в душ первым. Завис я там надолго, пока вымылся, пока все раны обработал. Вернулся в комнату, Шиповник сидел на полу, облокотившись на кровать, клацал ПДА и нервно кусал пальцы. Бросил на меня напряженный взгляд, взял свое полотенце и аптечку и вышел.       — Сам справишься с ранами? — спросил я вдогонку.       — Наверно, — отозвался он из коридора.       Я лег на кровать, уставившись в сетку верхней полки, поверх которой лежал матрас. Что-то мне так неспокойно на душе, прямо расслабиться не могу. Даже боли почти не чувствую, мысли слишком тяжело наваливаются. Я стараюсь не думать и отгородиться от них, но какой в этом смысл, если решить всё равно придется? Сейчас вот он придет, сядет рядом и будет на меня смотреть вопросительно. Или сразу скажет — пойдем. Выйдем мы, я нервно прошарюсь по карманам за сигаретами и спичками, он снова начнет доказывать мне свою любовь, а я буду маяться и не знать, что ему ответить, и начну поучать, как он говорит, «по-стариковски». Дошло уже до того, что я думал, не бросить ли монету, мол, решка — да, орел — нет. Но это совсем уже глупо, кто так серьезные вопросы решает? Меня больше всего останавливает то, что раньше, когда я был Цезарем, я бы не думая сказал да. И если я так сделаю сейчас, это будет шаг назад. Хотя, наверное, я уже не стану таким, как раньше. Да и Шиповник, он хороший, в чем-то правильный, в чем-то нет, но положительный. Ничего страшного от того, что я приму его и свои чувства, не случится. Но Омон бы этого не одобрил. Но.       Омона здесь нет.       Почему-то от этой мысли меня бросило в дрожь. Снова навалилось всё это, что давило меня всё время, и что я усердно от себя отодвигал, и Шиповник мне в этом очень помог. Черт, я же так вечно буду сходить с ума, если Шиповник уйдет, весь этот ужас меня просто задушит. Я не смогу, не выдержу. Сойду с ума. Но я не могу использовать его просто как свое спасение, ему нужен нормальный человек, с которым они сделают нормальные отношения, а не вот этот вот бред, который крутится вокруг меня. То ли он проникает в меня и сводит с ума, то ли вытекает из водоворота моих бредовых мыслей и вьется вокруг. И Шиповник этого не видит? Он не видит, какой я ебанутый на всю голову? Хотя, откуда ему видеть, он не читает мыслей, а я стараюсь и не думать совсем, и виду не подавать. Я не хочу, не хочу думать об Омоне. Я хочу чтобы всё прошло и всё было в порядке.       Пиликнул ПДА. Я открыл сообщение. «Иди сюда» от Шиповника. Сначала я просто встал и потянулся к рюкзаку за аптечкой, подумал, что всё-таки не справляется с обработкой ран. Но потом на меня вдруг снизошло озарение, и я непроизвольно схватился руками за голову. Ну всё, какое там не справляется… Он бы меня просто так туда не позвал. В пустом баре. После всех этих терзаний и метаний. Не знаю, станет ли он говорить и слушать меня, и нужно ли это вообще. По сути решение принимаю сейчас я. В данный момент. Я не знаю, каким образом, но я наверняка знаю и понимаю, что значит это его «Иди сюда». Может, это действительно очевидно. А может, я его достаточно знаю, чтобы делать выводы. Всё это такая неоднозначная путаница. И всё это не имеет значения, потому что я уже понял. И уже решил. Практически неосознанно. И даже не то чтобы решил. Я просто взял что нужно, и совсем не аптечку, и весь этот путь от комнаты к душевой показался мне слишком быстрым и удивительно родным, будто я ходил по собственной квартире.       Я ни о чем не думал, просто не соображалось. Как-то автоматически защелкнул изнутри старый расшатанный замок на двери в душевую. Это, наверное, была цеховая душевая, и кабинок было целых десять, но теперь вода проведена только в одной, четвертой от входа. Шиповник открыл дверь, когда услышал мои шаги. Я остановился перед ним, невольно скользнув взглядом по его телу. Он перекрыл шумную воду, разбивающуюся о старый потресканный кафель пола, и прислонился спиной к стене.       — Ну что, поговорим?       — Это всё, что ты хотел мне заявить? — Я махнул рукой, обозначая его фигуру.       — В общем да.       Я не спеша снимал одежду, бездумно, автоматически, блуждая взглядом по его телу. Он пристально следил за моими движениями, прикусив губу, по щекам разливался румянец. Единственное, что я осознавал, даже не то чтобы осознавал — чувствовал. Какая-то невидимая стена прямо передо мной. Не между нами, а именно передо мной, я сам её выстроил. И сейчас придется сломать. Забросив одежду на дверь, я закрыл задвижку и шагнул вперед. Мы уже довели друг друга до возбуждения одними только взглядами. Но я всё еще не могу решиться и дотронуться до него. И он, демон такой, понимал, что меня надо просто добить.       Шиповник откинулся назад, раскинув руки и упираясь ими в перегородки, будто распятый, весь светлый, в сбегающих по телу каплях воды. Они огибали вспухшие розовые царапины и красные порезы. Моё возбуждение дошло уже до боли. Теперь, конечно, было понятно, что просто так наши платонические отношения не закончатся, да и платоническими они перестали быть еще в тот вечер на крыше. Я уже задыхаюсь от желания, но нет. Не могу к нему прикоснуться. Тогда всё. Тогда пути назад не будет. Будет как с Омоном, или еще хуже, и мучиться мне до конца дней этой проклятой любовью. Впрочем, я это заслужил. Никакие стены от этих чувств не спасут. Всё не то чтобы серьезно, но уже слишком сильно. Не избежать. Мы загнали друг друга в этот тупик, дверь еще заперта, остается её открыть. И только Зона знает, какие ужасы нас там ждут. А может быть, всё-таки, счастье…       Он вздрогнул, когда я провел рукой от его бедра вверх, вдоль сжимающихся мышц пресса, по выступающим под тонкой кожей ребрам, по груди, ощущая под ладонью маленькие соски, и остановил пальцы на шее, под сгибом челюсти, где четко и сильно билась в артерии кровь. Ничего нет прекраснее юного тела, такого нежного, чувствительного, отзывчивого на все прикосновения. Доводить кого-то до возбуждения и экстаза я любил, наверное, даже больше, чем когда доводили меня. Я блуждал руками по его телу, он дрожал, льнул к моим рукам и неровно, сбивчиво дышал. Ему уже трудно терпеть, вижу это, это забавно, часами бы его мучил, будь мы одни и в постели, но не здесь. Да и я сам столько не выдержу.       Я обхватил его и прижал к себе, капли воды с его тела тут же проникли в мои царапины и оживили в них боль, слабую, слегка острую, вплетающуюся в целый поток ощущений. Он дрожал и прерывисто отвечал на поцелуи, а я вжимал его горячим телом в ледяную стену. Он был совсем другой, более тонкий, мягкий, легкий и трепещущий. Но порывы страсти и моего дикого желания всё равно вспышками напоминали мне Омона, и это было в тысячу раз больнее, чем вода в царапинах и случайно задетые раны. Вот так теперь я по жизни — через боль. Хочешь идти со мной — прочувствуешь её сполна. Я отпустил его мокрые губы и вцепился зубами в шею, оставляя гематомы, он не сдержал стон, но тут же зажал рукой рот. Я бы послушал с удовольствием, но здесь нам и правда не нужен шум.       Одним резким движением я развернул его лицом к стене, он выдохнул от неожиданности, уперся ладонями в холодный мокрый кафель. Я обхватил его рукой поперек живота, прижимая к себе. Он непроизвольно напрягся, чувствуя задом мой твердый член. Даже попытался как-то отстраниться и выскользнуть из хватки, но метаться было поздно, я прижал его сильнее, и второй рукой обхватил его член. Он тихо застонал, скользя руками по кафелю, я водил языком и губами по его шее и плечу, рукой по члену, а своим терся между его ягодицами. Когда он наконец расслабился, я на секунду выпустил его, достал смазку из кармана висящих на двери брюк. Вообще ни черта не соображаю, и думаю сейчас не головой, мне бы только быстрей и резче… Но я не могу сделать ему больно, надо нормально подготовить. Он на вид такой тонкий и хрупкий, как фарфоровая статуэтка. А я увлекаюсь и становлюсь грубым.       Хорошо ему было то, что в таком состоянии возбуждения приятной кажется даже боль. Он с честью вынес мои пальцы и движения внутри, пожалуй даже мне было тяжелее терпеть, я думал уже только о том, как войду в него, как жарко, узко, скользко и быстро… Кажется, я сделал всё, чтобы ему было максимально комфортно, но когда я вошёл, пытаясь не спешить и быть осторожнее, он сильно вдохнул и скрежетнул ногтями по трещинам кафеля. Я целовал его и шептал на ухо какие-то глупости, стараясь сделать приятно руками и постепенно начиная двигаться. Привык он не сразу, ему было не по себе, он боролся с напряжением, сжимал кулаки и челюсти. Знаю, что такое первый раз, и даже в своем затуманенном раскаленном сознании переживаю за него. Но он всё же расслабился, когда стало легче, всё шло хорошо, и меня опять начало сносить, я ускорялся, сжимал рукой его ребра, мял в пальцах тонкую кожу, оставляя синяки и новые царапины поверх старых. Он задыхался от страсти, гибко прогибаясь в спине и откидываясь затылком на мое плечо, а я снова и снова вцеплялся зубами в его шею. Тут он снова напрягся, до того, что мне внутри него стало больно, и буквально перестал дышать. Ну нет, вот так просто кончить я тебе не дам. Я резко отпустил его, вышел и развернул лицом к себе. Он уже не держался, и я подхватил его, сминая пальцами упругий зад, и снова вошел, поглощая поцелуем стоны. Он крепко сжимал меня руками и ногами, отвернулся от моих поцелуев, я смотрел на его терзания и просто сгорал. Дрожащие ресницы на сжатых веках, изредка — острые взгляды; широкие зрачки; срывающиеся по коже от быстрых резких движений прозрачные капли; раскрытые покрасневшие мокрые губы.       — Даня… — выдохнул я.       Он отозвался стоном. А потом, с трудом совладав с дыханием и прислонившись лбом к моему, попросил:       — Скажи мне… твое имя…       — Я не помню… Если бы только вспомнил… сказал…       Он отстранился, упершись руками в мои плечи, вынуждая меня остановиться, заглянул в глаза.       — Ты назвал меня по имени… Ты знаешь, что это такое, звать любимого человека по имени, я тоже хочу…       — Я понимаю. Но я тебе не вру.       Мне было трудно и говорить и думать, всё тело прошивала пульсация. Но он сильно дрожал и крепко вцепился в мои плечи, отчаянно глядя, ему нужна передышка. Пока я сдерживал порывы тела, врезались в сознание порывы памяти. Зачем, зачем он только заговорил об этом, зачем у меня вырвалось его имя… Зачем всё так оборачивается, и я вспоминаю сейчас, как сам доставал Омона этим вопросом. Но так и не узнал его имени, и это даже хорошо, потому что сейчас бы каждое такое имя убивало меня. А теперь меня убивает его голос, его ответ, затерявшийся в памяти.       — Что вообще имя значит для человека? Так, знакомый звук, тени забытых предков.       Теперь мне кажется, что именно после этого я напрочь забыл свое имя, просто отпустил его, и оно унеслось из памяти с потоком мыслей.       — Можно я дам тебе имя? — прошептал Шиповник.       — Если хочешь.       — Хочу… — выдохнул он. — Ты будешь… Александр… Саша…       У меня по коже побежали мурашки. Всё-таки имя что-то да значит, во всяком случае вызывает ощущения, непонятные, но значительные. Это было не мое имя, но я, кажется, знал кого-то с таким именем. Ну, теперь моё. Это ничего не значит, но пускай. Приятно. Я заглянул в его глаза, он мгновенно понял, отпустил мои плечи, мягко скользнув руками по спине, занимая губы глубокими поцелуями. В который раз отмечаю, как ловко и дерзко он играет языком, это не столько опыт, сколько фантазия. Он делает осторожное движение и крепко обвивает меня руками, давая понять, что можно продолжить. И я сдерживаю себя изо всех сил, но всё равно ускоряюсь быстрее, чем следует. Как только ему становится больно, он сильнее сжимает мои губы своими, а потом и хватает зубами. Я непроизвольно рычу, но ему не до этого. Ему больно, но я чувствую по его движениям, по дыханию, что нравится. В какой-то момент, который я констатировал уже потом, не сразу, потому что слишком увлекся своим кайфом, он совсем расслабился и просто держался за меня, прижимаясь дрожащими губами к моим. Между нами разливался мокрый жар. Я сам чувствовал, что дохожу до края, и пора прекратить его мучить, хотя это было довольно тяжело, но всё-таки я вышел и закончил рукой. Какое-то время мы стояли, держась друг за друга крепкими объятиями, ничего не соображая, просто утопая в ощущениях единения и удовлетворения.       Потом в голове немного прояснилось. Я успел слегка испугаться, потому что от принятого решения сомнения в его правильности никуда не делись. Но было поздно, оставалось понять и принять наши новые отношения. Даньку всё ещё пробирал озноб. До меня вдруг дошло то, насколько он смелый и решительный. Это же не тот случай, когда для него секс — обычное дело. Первый раз, в Зоне, к тому же с мужчиной. И никаких этих обычных ломаний, какие поначалу бывают от страха. Это не значит, что ему не было страшно, я видел его глаза и невольные попытки шарахнуться, уйти из-под моей хватки, но он тут же справлялся с собой, отдавал себя мне. Это… не знаю… это просто сильно. Я люблю его, за смелость, за силу, за решительность, за его холодный ум, временами побеждаемый горячими чувствами, за мягкость и колкость, за красоту, чистоту, порядочность. За всё. Я просто очень сильно его люблю. Не понимаю, почему вдруг мне так повезло…       — Ты в порядке? — спросил я.       Он медленно поднял голову с моего плеча и неопределенно посмотрел в глаза. Ничего особенного его взгляд не выражал, но я вдруг почувствовал что-то, увидел по-другому. Впервые он смотрел так открыто. Он часто смотрел мне в глаза, но каждый раз это было всё равно что глядеть в закрытое ставнями окно. А сейчас он совершенно открылся. И меня снова захлестнули чувства, такая нежность, что я непроизвольно прижался к его губам мягким поцелуем. А потом мы открыли воду, которая сперва обдала нас ледяными брызгами, и только потом пустилась приятным теплом. Вымывшись и постояв немного в обнимку под теплой водой, мы вытерли друг друга полотенцем, оделись. И поскольку Шиповник был совсем без сил, да ещё, думаю, ему было больно, я взял его на спину и понес в комнату. Пути там было две минуты, а он каким-то образом умудрился успеть заснуть. Тяжёлый был день, да ещё такой утомительный вечер, пускай и приятно утомительный. В ближайшие пару дней точно никуда не пойдем и вообще не выйдем из комнаты. Деньги пока есть, за артефакты неплохо перепало. Можно расслабиться.       Я уложил Шиповника на своё нижнее место. Сейчас ему не до лазания по верхотуре. Прикрыл одеялом, он в полусне посмотрел на меня, улыбнулся, солнышко ясное, такой светлый, красивый, мой… завернулся в одеяло и снова заснул. Соседи в карты уже не играли, один лежал внизу, верхнего в комнате не было. Этот, лежащий, пожевывал сигарету и рассматривал меня в тусклом свете керосиновой горелки, стоящей под стенкой между кроватями. У него был перебитый нос и зэковские татуировки на пальцах.       — Что, потрепало мальчишку? — едва слышно спросил он. — Куда вы под выброс-то ушли?       — Ничего, не смертельно. Устал. Надо было человеку помочь, вот и пошли.       — Помочь это хорошо. Ладно, спи, пока тихо, пока всякой шушеры с мордобоями не набежало. Нагребут хабара в первый же день, а потом до следующего выброса друг друга за него мочить будут. Не люди — падаль да стервятники.       Я только усмехнулся его ворчанию, взобрался из последних сил наверх и абсолютно спокойный и счастливый отключился. Хорошо ложиться спать уставшим, так крепко спишь, что почти ничего не снится. А если ещё и просыпаешься сам, никто не будит, так вообще жизнь удалась. Первым делом я перегнулся через край и поглядел, как там малый. Он ещё спокойно спал, лёжа на спине и откинув голову набок, сверкая лиловыми пятнами на шее, которые я ему вчера оставил. Кровосос, черт меня дери. Надеюсь, соседи ничего такого не подумали. А вообще и правда на следы от щупалец похоже. Я осторожно спустился, обулся, взял куртку и вышел. Было позднее утро, в баре людно и шумно, орали друг на друга, спорили, дракой пахло. Я попросил у Бармена кофе, взял чашку и вышел с ней на воздух. Утро было холодное, серое, моросил мелкий дождь. Но настроение не портило. Горячий кофе, сигарета, да и в общем хорошее самочувствие. Мелькнула мысль, что все беды от недотраха. И вот она меня расстроила. Это была паршивая пошлая мыслишка старого разбойника Цезаря. Я не такой. В этот раз всё по-другому. Это же… Любовь, мать её… Да, а в прошлый раз, скажи, была не любовь.       Докурив, я вернулся в бар, отдал чашку и посидел немного, слушая разговоры в зале. «Наёмники» мои орали на «Одиночек» за поддержку отряда «Свободы». В углу какие-то головорезы прижали новичка за артефакты. Старики-бывалые пропивали выручку с хабара и плакались друг другу на злую Зону. Долговские офицеры с видом хозяев пили пиво из больших кружек и покрикивали угрозами за нарушения порядка. От курева и перегара было не продохнуть, тепло и вкусно пахло свежей едой. В общем, как обычно. Время подползало к полудню, я поел и заказал завтрак Шиповнику. Сон это хорошо, но с этими походами он совсем отощал, надо откармливать. Поставил на поднос тарелку горячей жареной картошки с сосисками да омлетом, кружку какао, и принес в комнату. Данька беспробудно дрых. Соседей не было.       — Просыпайся, солнце. — Я сел около него и погладил по щеке. — Смотри, чего я тебе раздобыл.       — М-м… — улыбнулся он, не открывая глаз. — Это что, какао? Я что, дома?       — Почти, — усмехнулся я. — Как ты себя чувствуешь?       — Да ужас, — вздохнул он, открыл глаза и серьезно посмотрел на меня.       — Что?       — Просто ужас, как сильно…       — Что? Болит?       — …как сильно я тебя люблю, — закончил он и рассмеялся.       — Да ну тебя, — я потрепал его по волосам. — Ешь давай, пока не остыло.       — Спасибо, Саш, — довольно улыбаясь, сказал он, сел и принял у меня поднос.       Мне странно было слышать своё новое имя, но старое так и не вспомнилось, хотя я пару раз усилием воли пытался его достать из недр памяти. Не получилось. Ну и ладно. Я наблюдал, как он с аппетитом ест, расхваливает какао и вообще радуется, и мне было так хорошо, что я уже успел размечтаться о счастье.       — Я говорил, что Пустырник тебе не подходит? — вдруг спросил он.       — Было, вроде бы, — припомнил я.       — Ну вот будешь Македонским. Александр Македонский — здорово! И тебе подходит.       — Что? Почему? — удивился я. — Держав не закладывал, полками не воеводил.       — Но мог бы. Я знаю.       — Не думаю. — Только ещё одной подобной клички мне не хватало, мало было Цезаря.       — Ну и не надо.       До вечера мы сидели в комнате, болтали, играли в карты. Потом пришли соседи, и мы играли с ними под водку. Вообще-то я был против, но Шиповник решительно заявил, что ему надо выпить, и я не стал спорить. Ну, бывает, что и правда надо. Я его понимаю. Он ещё не оклемался. Да я и сам с трудом осознаю, что мы натворили, и какие теперь отношения. Хотя, казалось бы, для меня это обычное дело. Но раньше я так не любил и на мир смотрел по-другому. Теперь чувствую ответственность и бегать от неё не намерен. Допились мы до того, что уже мололи какую-то чепуху про женщин, карты бросали не глядя и то смеялись, то едва не плакали.       — Нет, — говорил сосед. — Бабы — зло, но без баб как худо!       — Хочешь жить — умей вертеться… — глубокомысленно изрёк Данька, слегка заплетаясь.       — В смысле?       — Это он о том, что все беды от недотраха, — съязвил я. Конечно, тоже уже язык за зубами не держался.       — Вот именно.       — Ой, умный пиздюк нашелся, — хмыкнул второй сосед. — И куда ж тут повернуться? Одна баба в Зоне — это сама Зона.       — Ну химера ещё, может быть…       — Интересно, а химеры ваще как размножаются…       — Да Зона плодит всю эту тварь…       И пошли они спорить о размножении химер, а Шиповник лукаво так посмотрел на меня туманными глазами и спрашивает:       — Ну как, закончились твои недотраханные беды?       — Ты оборзел? — зарычал я. — И вообще, слушай, это ты меня… совратил. Я ничего не…       — Еще скажи, что я тебя изнасиловал. — Пьяно засмеялся Шиповник, заваливаясь набок. — Так веселее получается.       — Я тебе сейчас повеселюсь, даже лежать не сможешь, не то что сидеть.       Он продолжал весело смеяться, глаза его искрились, щеки горели, и мне самому было весело. Я чувствовал только любовь, шум в голове стирал все мысли. Потом на соседа снизошло озарение по поводу нас, потому как даже за своим спором о химерах он уловил наш разговор, и как налетел со своими понятиями. Я готов был уже драться. Но второй осадил его и позвал на перекур. Мне лень было лазить наверх, да и Шиповник не выпустил из объятий, в которых я не помню, как оказался, так и уснули рядом. Конечно, по трезвому не хотелось бы светить своими отношениями налюди, но мы были слишком нетрезвыми.       По утру раскалывалась башка, сушило, подташнивало и не хотелось думать. Помощник Бармена бахнул на наш стол две кружки пива, мы очнулись от похмельной прострации, посмотрели друг на друга и вцепились в ледяное пиво. Всё-таки хорошо, когда есть деньги, жить можно. Даже в Зоне. Как хорошо и спокойно сейчас, и это прекрасное ощущение холодного пива с похмелья. За Периметром это не было бы настолько приятно, потому что в Зоне всё на резких контрастах. Вышел в ходку — страшно. Вернулся — большая радость. Риск и награда, что ещё нужно? Мне полегчало, я закурил и наблюдал за Даней. Что-то не нравится он мне. Выпили, конечно, достаточно, но я вроде следил за ним, не критично. Может, ему ещё паршиво. Или ещё что. Сидит хмурый, задумчивый.       — Ты как? — спросил я.       — Нормально, — ответил он. — Думаю.       — О чем?       — О своём.       — Да пожалуйста.       Больше я его не дёргал, а он продолжал смотреть то в стол, то скользил глазами по бару. С полчаса так просидели, и тут в зале нарисовался наш сосед, высмотрел наш столик, подошёл. Мы знакомились, но я хоть убей не помню его погоняла. Что-то меня уже склероз одолевает, и себя забываю, и других запомнить не могу. Сосед подошёл, чуть прихрамывая, и заговорил:       — Слышь, тут дело такое есть. Раздобыл я инфу про арты, вроде как недалеко, но доставать геморно. Думаю сгонять, пошариться, да вот больно ещё, нога. Но мне бабки позарез нужны. Последние на эту инфу ушли. Соседа спросил, но он пока в Зону соваться не хочет. Ты б сходил со мной? Что найдем — пополам, и за инфу половину.       Мне никуда не хотелось идти, но было достаточно хорошее настроение, да ещё Даня так на меня посмотрел, что я понял — ждёт доброго дела. Пришлось соглашаться. Идти и правда недалеко, через несколько часов вернёмся. Хотя я засомневался в его инфе, но здесь редко кто обмануть рискнёт. Зона ещё потеснее мира, в любом случае пересечетесь, и если кто вспомнит, что ты его кинул, прибьет не раздумывая. Это не гражданка. И даже не война с трибуналами. Это просто кровавая баня, где у каждого свои законы. В общем, обсудив детали, мы решили идти сейчас же. Шиповнику я запретил выходить из бара, но он, как оказалось, и не собирался. И вообще не вылезал из своего задумчивого созерцания. Только кивал и дал честное слово. Надеюсь, и правда честное. Так, нужно собраться и забрать у дежурного оружие и броню…       — Саша, — окликнул Шиповник, я обернулся. — Будь осторожен. И не думай обо мне, я тебя жду.       — Только попробуй не дождаться. Получишь, мало не покажется.       — Не давай мне повода, — усмехнулся он.       — Я предупредил, — строго сказал я, погрозив ему пальцем, и пошел вслед за сталкером.       Окрестности бара были мне знакомы, но больше в сторону Дикой территории, а не Армейских складов. Инфа привела нас на небольшой пустырь, скрытый от дорог, ведущих к бару, густой, но узкой посадкой. На этом отрезке пути обычно уже никто не сворачивал на обочины, все спешили поскорее добраться до безопасного Ростка. Поэтому артефакты и правда нашлись, но в таком аномальном и радиоактивном пекле, что я туда лезть постремался. А Сосед ничего, полез, у него хотя бы противогаз есть. От моего же костюма без шлема в таких условиях толку ноль. Мужика этого я так и прозвал — Соседом. Несколько раз обратился к нему так, он ни разу не исправил. Наверное, погоняло было обидное, и это ему пришлось получше. Пока он там лазил, то молясь, то ругаясь, я стоял на стрёме. Всё было спокойно. Ну да, люди здесь не ходят, так и мутантам делать нечего. А конкретно — жрать. Повытаскав все артефакты, какие смог, сталкер выбрался, мы отошли от фонящих аномалий и принялись делить хабар. Получилась такая раскладка — пара «Огненных шаров», редкий, но не особо ценный «Глаз», хотя с ним как повезет — бывает спрос, и целая гора «Капель», Бармен столько не возьмёт. Мы сразу пробили у него расценки. «Капли» — пару штук, а вот за «Глаз» согласился дать целую дюжину.       — Бери себе «Шар» и «Глаз», — сказал Сосед, — а я с этими «Каплями» к яйцеголовым пойду. Они всяко больше дадут и возьмут всё, им всегда на эксперименты надо.       — Да куда ты пойдешь с ногой? Бери «Шары» и «Глаз», а «Капли» давай мне. У меня пока есть деньги, не горит. Схожу потом на Янтарь.       — Нет, — упёрся он. — Засиделся я, Зона зовёт. Ничего нога. Не отвалится.       — Дело твоё. Я бы не рисковал. Далеко идти. После выброса опасно.       — Пойду, — настойчиво сказал он.       Ну, что мне с ним спорить? Пойду так пойду. Взял я свои артефакты, распрощались мы и разошлись. На блокпост долговцев насели псы, не подступишься. Ввязываться в стрельбу я не стал, они бы просто набежали на меня всей сворой и порвали. Пришлось идти в обход, но тут на меня наскочили четверо снорков. Носился лабиринтами Ростка, расстреливал их из-за поворотов, они были живучие как черт знает что. Хоть бы Соседу там повезло и не трогали сильно. Снаряга у него неплохая, и по всему видно — тёртый. Должен справиться. Но я знал — не справится. Именно поэтому у меня всё безвылазно скакали мысли о нём. Он хорошо оценивает свои силы, перестраховался идти один за какой-то километр от бара. А тут вдруг на Янтарь, сам, раненый, после выброса, когда зверья дохрена. Зона его зовёт. Он знал, что в последнюю ходку идёт. И что ж я не удержал его? От Зоны, конечно, не сбежишь. Но хотя бы попытаться… Он и попытался, меня с собой взял. А я, дурак такой, эгоист, не остановил его. Бля, ну теперь поздно. Мы на час друг от друга разошлись, значит в целом между нами два, и он продолжает идти. Догоню, конечно, при желании. Но всё это может чёрт знает чем обернуться, а меня Данька ждёт…       Проклятая Зона. Опять я какие-то суеверия сочиняю. А почему в таком случае это не может быть наоборот — удача? Может, Зона его затем и позвала, пока можно хорошо пройти. Вот только слишком мало здесь всего хорошего случается. Мне в последнее время везёт по крупному, но это не повод рисковать. Я здесь ни при чем. Он сам так решил. Это его дело. Глупо, наверно, оправдываться перед собой. Но на меня опять накатило чувство вины. Там убивал, тут спасти никого не могу. А сам жив-здоров. Будто смерть за мной по пятам ходит, косит всех, а мной прикрывается. Надо выпить. Если я не выпью, меня опять во мглу затянет.       Потому и ненавижу суеверия и всегда все байки опровергаю. От них такой ужас накатывает, что только бежать. Страх пожирает изнутри. Страх перед тем, что не можешь понять, объяснить, с чем не совладать. Поэтому я выбираю его игнорировать. Но оно достаёт меня из моего же сознания. Мне страшно так жить — виноватым во всём. Влетев в бар, я сразу же приметил Шиповника за тем же столиком, он смотрел в ПДА и не заметил меня. Взяв бутылку водки, я подошёл к нему и поставил её на стол. Даже об артефактах совсем забыл. Даня поднял на меня свои светлые глаза и нахмурился.       — Что случилось?       — Ничего. — Нервно ответил я. — На Янтарь пошел. Говорит, Зона позвала. Артефакты учёным потащил. А я его не остановил.       — Ты не должен был. Это его дело.       — Вот и я так думаю.       Открыл бутылку. Налил в гранёный стакан. Выпил махом половину. С трудом дождался, когда вставило, мрачные мысли так и били потоком, а я держал их шаткой плотиной своей воли. И напился уже до того, что мне действительно стало плохо. Обрывками помнил, как Данька ругался, как меня тошнило, как он возился со мной. А потом я внезапно проснулся оттого, что услышал выстрел, и меня даже дёрнуло отдачей, будто стрелял я сам. Но в руках у меня не было оружия, а вокруг была комната. И никого, кроме меня. Не удивительно, ПДА показал два часа пополудни. Черт, надеюсь малый там ничего не успел натворить. Надо же было, чтобы ему такой мудак в напарники попался.       Шиповник сидел за столом, сжав руками голову, и смотрел перед собой в прозрачность полупустой бутылки. Я молча охуел и сел напротив. Он поднял голову и дико уставился на меня.       — Тебе вчера мало было посмотреть, что спирт с людьми делает? — прохрипел я. — Решил на себе прочувствовать?       — Нет. Я не это решил.       — А что?       — Сначала скажи — я тебе кто?       Опять чёрт знает что творится. А я-то наивно полагал, что мы уже разобрались. Да, недолго счастье длилось. Хотя что я сразу о плохом? Он просто хочет, чтобы я доказывал ему свою любовь. Ничего необычного. Я взял стакан с последними глотками давно остывшего чая и залпом выпил. Хотя это была только слабая капля в пустыню моего сушняка. Но сейчас не до этого, я же теперь не эгоист.       — Я люблю тебя, — сказал я. Это, конечно, слишком просто и без доказательств. Но сейчас ничего лучше не придумаю.       — И мы вместе?       — Вместе.       — Тогда я должен тебе сказать.       — Слушаю.       — Подожди… Тяжело почему-то, — он нервно усмехнулся и прикусил костяшку.       А я вдруг вспомнил момент, как вчера спьяну опять орал на него из-за того, что он не хочет говорить мне своих целей. Теперь я не торопил его. Пусть подумает, соберется. В конце концов, ничего же не изменится от того, что он скажет. Он знает, что я в любом случае помогу ему. Да и что там за цели такие таинственные могут быть у молодого мальчишки? Глупости какие-нибудь. У них в этом возрасте всегда какие-нибудь глупости, которые кажутся ужасно важными и серьезными. Вот сейчас скажет, что хочет спасти мир. Хотя он говорил, что ему не нужен Исполнитель. Нет, что-то я зря проявляю легкомыслие. Он не такой. Дурное предчувствие…       — Ну, в общем… — он опустил руки, бросил на меня короткий взгляд и тяжело вздохнул.       — Ничего-ничего, говори.       — Я знаю, что ты этого не одобришь. Ты хороший человек. Но я не могу. Я решил. Всё.       Мне стало не по себе.       — Мой отец… На последней службе он был военным сталкером. Постоянно пропадал в Зоне. Хотел людям как-то помочь. Не знаю, он не посвящал меня в свои задания. Он был очень добрый, почти как ты. Я уверен, он не сделал ничего плохого, только хорошее. Он бы и плохой приказ выполнять не стал. Он… Его убили. Два месяца назад. Когда я только пришел в Зону, прошла неделя с его смерти. Я пришел, чтобы отомстить за него. Знаю только, что его убил наёмник Цезарь. Я найду его. Я должен его убить.       Сначала я просто отказывался верить. Потом мне стало страшно. Потом дурно. Помутилось в голове, пробила нервная дрожь. Это невозможно. Быть не может. Не может. Как такое произошло? Каким образом? Почему? Что теперь делать? Что говорить?       — Как звали твоего отца? — с трудом доставая из горла голос, спросил я.       — В Зоне? Омон, кажется. Он раньше служил там. А вообще Александр Евгеньевич. А что?       — Ничего, — прохрипел я и встал.       — Куда ты? Что такое?       — Подожди.       Я не мог удержать себя и чуть не бегом помчался из зала в комнату. Хлопнул дверью, схватился за голову, заметался из стороны в сторону. Что думать, что делать… Исчезнуть… Как исчезнуть из этого мира… А может сказать ему? Он этого не переживет. Хотя ему-то что, он как раз переживет. Я этого не переживу. Даже если он меня не убьет. Я не выдержу. Я схожу с ума. Это какой-то дурной сон, кошмар, бред. Омон, как?! Александр Евгеньевич… Александр… Он назвал меня именем своего отца! Меня! Именем Омона! Это всё нереально. Это кошмар. Такого просто не может быть. Я не верю. Это такой ужас, что если бы я не был седым, сейчас точно стал бы. Так страшно и больно мне не было не то что давно. Никогда!       Дверь распахнулась, Шиповник растерянно замер на пороге, глядя на взбесившегося меня.       — Что с тобой? Скажи мне! Сейчас же! — крикнул он.       — Ничего! — рявкнул я.       — Ты что, думаешь, не видно? Ты знал моего отца?       — Нет.       — Цезаря знаешь?       — Не знаю! Никого я не знаю! Что ты хочешь от меня? Что ты меня доводишь?! Зачем ты ко мне прицепился?! За что?! — орал я, не в силах сдержать эмоции.       Мальчишка остолбенел и смотрел на меня круглыми глазами.       — Ты… Что ты… Что с тобой? Ты же сам согласился меня научить…       — Научился? Уходи. Ищи своего Цезаря. Убивай. Только меня оставь, я прошу тебя. Не могу я больше. Не могу. Не могу!       — Что… Ты настолько меня ненавидишь? Я не верю… Я видел… Я знаю, что ты любишь меня, как я люблю тебя. Что случилось? Это всё оттого, что я убить хочу?       — Нет! — я мотнул головой и рассмеялся. — Это нормальное желание. Хоть и жестокое. Но вполне логичное. Это Зона. Здесь всё можно. Не уберешь мразь, нагадившую единожды, и эта мразь будет гадить всю оставшуюся жизнь. Всё правильно.       — Что тогда? Ну… — он шагнул ко мне, но я вскинул руку.       — Не подходи. Я всему тебя научил. Мне было хорошо с тобой. Ты прав. Я влюбился в тебя. Но всему есть конец, и он должен быть своевременно. Я ненормальный. Тебе со мной нельзя. За мной ходит смерть. Я запрещаю тебе приближаться ко мне. Это жестоко, да, можешь меня ненавидеть. И Зону тоже. Вернись домой, я тебя прошу. Убей Цезаря, чтобы он не мучил тебя до конца дней. И вернись.       — Да что ж ты несёшь… Ты…       Он не мог подобрать слов, а я бросился наспех собирать свои вещи. Ничего не мог думать, осознавать, в каком-то тяжёлом шоке, руки дрожали, заедала застёжка. Бежать глупо. Он пойдет за мной. Надо что-то сделать. Как-то убедить его в том, что со мной нельзя. Боже, почему? Почему вот так? Почему я не понял, не почувствовал? Они похожи. Не копия, конечно, но глаза… Характер совсем другой. Да мне в голову не могло прийти, что такое вообще возможно. Нужно что-то делать. Что-то придумать. Он пойдет к «Наёмникам», они укажут ему на меня, и тогда, боюсь, он почувствует то же, что я сейчас. Надо успокоиться и что-то придумать. Я бросил вещи, достал сигареты и побрел из комнаты в бар. Даня за мной. Даниил. Омон мне говорил что-то о пророке. Как я не вспомнил? А толку? Всё равно бы не догадался, я же не знал, что у него есть сын. Если бы и знал — не поверил бы. Нет, я просто не могу в это поверить, я теперь вижу, как они похожи, но поверить не могу. Данька это мой Шиповник. А не сын Омона. Как? Почему он назвал меня именем своего отца? Именем Омона. Почему?       Но сейчас всё это неважно. Дрожащими пальцами я долго не мог нормально подкурить, то спички ломались, то гасли. Сейчас нужно разрешить ситуацию. Моя реакция уже всё испортила. Я мог бы ничего ему не говорить, мог бы не подать виду и просто переубедить мстить. Мог бы, вероятно, он ко мне прислушается. Но не смог. Меня всё это слишком поразило, буквально разбило, это всё равно как на мине подорваться, только морально. Да и что ему помешает согласиться со мной, а потом поступить по-своему? Ну, соврал бы я, а он из интереса к «Наёмникам» подойдет, тут-то и пиздец. А может быть, за Периметр его? Так он же не пойдет. Уговорить как-то, что здесь нечего делать, что Цезарь мертв… Ему и самому всё это не нравится, стоило бы попробовать. Но он, скорее всего, вцепится, чтобы я шел с ним. А я не могу, я должен оставаться здесь. С его отцом. Господи, какой ужас.