Во имя отца

      Шел пятый день моих скитаний из конца в конец по Военным складам. Ночевал я у свободовцев, на блокпосту или на базе, таскал им артефакты. Днями нечего было делать, но с ними я старался не оставаться. Во-первых, не хочу ввязываться в контры с «Долгом», которые у них здесь постоянно возникают. Во-вторых, они умеют задурить голову, а моя голова сейчас и без дури дурная, с ума сходит. В-третьих, у меня просто нет настроения, нет сил находиться среди людей. Я до того дошел, что мог спокойно притормозить посреди Зоны и закурить, хотя раньше не осмелился бы ни за что. Да мне от напряжения дым бы в легкие не полез. А сейчас… не знаю, как я до сих пор жив. Хотя инстинкты никуда не денешь. Сколько я тут уже зверья перестрелял…       Сейчас вот стою перед целой поляной «каруселей», достал из них уже всё, что мог и не мог. Смотрю на ошметки мяса какой-то псины, разбросанные под аномалиями. Аномальные поля уже как-то повлияли на них, покрутили, потвердели, будто даже ярче сделали. А вот грохнет выброс — и будут настоящие артефакты. Оглядываюсь по сталкерской привычке и вдруг что-то замечаю. Здесь постоянно кто-то шляется, но мне вдруг снова защемило сердце и стало страшно. До того, что я не мог заставить себя обернуться и посмотреть, кто там всё-таки приближается. И мой страх наконец оправдался: я услышал голос Шиповника.       — Цезарь! — крикнул он.       Это было как выстрел, пуля в душу. Надеюсь, следующую примет лоб. Теперь я обернулся. Чтобы не вызывать подозрений, вскидываю на них автомат. Двое в синих наёмничьих комбезах чуть поодаль держат меня на прицеле, но кто это — за масками я не опознал, да и разницы нет. Даня подошел ближе, но остановился на значительном расстоянии, тоже глядя на меня в прицел. До сих пор не могу осознать, что я для него — враг.       — Ты убил моего отца. — Сказал он.       — Я многих убил. — Через силу, пытаясь изменить голос, ответил я.       — Знаю. Я пришел убить тебя.       От волнения пробирал легкий озноб. Мне нужно было это сказать. Но я не мог решиться. Последнее слово Омона. Мне уже кажется, будто он стоит прямо за спиной, или даже на моем месте. Я бросаю оружие. Бросаю взгляд в небо. Бросаю в свой намордник неслышное «Прости», адресованное сразу и отцу, и сыну. И наконец говорю:       — Стреляй.       И он выстрелил. Он просто взял и нажал на спуск. Этот бестолковый ребенок, сколько я его учил, чтоб стрелял в голову… Но боль, врезавшаяся в грудь и сбившая меня с ног чуть не под самые невидимые вихры «карусели», вспыхнула так сильно, что я потерял сознание почти сразу и больше ничего не успел осознать.       Прихожу в себя. Понимаю, что жив, и этого мне уже достаточно, чтобы возненавидеть всё вокруг и какое-то время пытаться сдохнуть одним только усилием воли. Не получается. Только еще живее себя чувствую. Но глаза открыть боюсь, не могу себя заставить. Боль в груди, но не резкая, сквозь онемение и общее отмороженное состояние тела — обезболивающее. Очень трудно дышать. Запах спирта. Под головой подушка. Отдаленные голоса. Рядом что-то звякнуло, и тогда уж я посмотрел. Чернота перед взглядом растаяла не сразу, а неохотно расползлась пятнами. Шиповник опирался локтем на тумбочку, подперев голову ладонью, и жмурился, устало потирая глаза другой рукой. Его успели постричь под машинку: уже не торчали в разные стороны растрепанные капюшоном патлы, а был аккуратный ежик. От этого незначительного изменения создавалось впечатление, будто мы не виделись целый год. Он открыл покрасневшие глаза, только-только слезы высохли, и посмотрел на меня так печально, потерянно, что я не выдержал и отвернулся. До него, наконец, дошло, он подхватился и наклонился надо мной, упираясь рукой в подушку.       — Господи, наконец очнулся! Как ты? Можешь говорить?       — Нормально… — прохрипел я без голоса. В горле будто присох песок.       Он дал мне выпить воды, и стало получше, только боль проснулась в грудине, возникла тошнота, и было слишком тяжело дышать, воздуха постоянно не хватало. Но это нормально, при ранениях всегда мерзко. Хотя вряд ли у меня что-то прямо страшное. Я же был в бронежилете. Правда он стрелял близко, с каких-то десяти-двадцати метров — ушиб легких обеспечен. И даже добить не потрудился, гаденыш. Что я ему сейчас говорить буду?       — Откуда ты взялся на мою беду… — взвыл я. Само вырвалось.       — Могу тебе то же самое сказать! — разозлился Даня дрожащим голосом.       — Я же учил тебя — стреляй в голову!       — Ах ты блять учил! — он врезал ногой по тумбочке, на ней что-то перезвякнуло. — Ты учил! А если бы я тебя и правда убил?! Да я сам не знаю, почему не выстрелил в голову! Я мог, если бы только твои чертовы советы вспомнил! Вбил себе в голову когда-то стрелять врагу в сердце — кто же знал, что оно сейчас само собой сработает? Сам испугался, когда понял, что это не убьет.       — Ну так надо было добить.       — Я тебя добью, идиот! — в сердцах крикнул он, резко вскочил и врезал мне приличную пощечину. После вылетел из комнаты.       Наверное, и дверью мог хлопнуть, если бы она была. Я с трудом вытащил руку из-под одеяла, потер горящую щеку. Было одновременно истерически смешно, до слез тоскливо, невыносимо страшно и хотелось нажраться таблеток, вскрыть вены и повеситься. Да, одновременно. Я покосился на тумбочку, но ничего пригодного для вскрытия вен не увидел. Пришлось просто лежать и взглядом просить о смерти. Со мной никогда ничего настолько страшного не случалось. Было отчаяние, я доходил до края, но сейчас с него сорвался. Оставалось сильно и больно разбиться о дно пропасти. Спустя несколько минут в коридоре послышались шаги и приглушенные голоса. Разобрал только последнюю фразу Шиповника:       — Оставьте нас! Уходите.       Он вошел в комнату, снова сел на стул у моей кровати, глядя на меня с мрачной злостью.       — Что они рассказали тебе? — поинтересовался я.       — Сначала я хочу узнать, что скажешь ты.       — Я не знаю, что сказать. Прости. Мне жаль, что всё это случилось с тобой. И жаль, что я всё ещё жив, и тебе приходится со мной говорить.       — Жаль? Ну, извини, судьба такая.       Я нахмурился и поморщился.       — Нет никакой судьбы.       — Может и так. Но удивительно, как быстро совершаются всякие глупости. — Мрачно сказал он. — Сколько я к этому шел, как это было долго. И мне казалось, этот момент по значимости перевесит, ну, если не всю жизнь, то всё это время в Зоне. Думал, правда, сделаю, что должен, уйду в нормальную жизнь и забуду тебя. А этот момент… Ты… Я не знаю. Я одновременно счастлив, что ты жив, что рядом, я думал, не увидимся больше… Но мне страшно. Мне просто страшно.       — Конечно страшно. Это правильно. Я не понимаю до сих пор, с чего ты ко мне привязался, как тебе раньше не было страшно с таким бездушным выблядком рядом находиться.       — Человек без души так страдать не может! Я сразу понял, что тебя что-то мучает. Я хотел тебе помочь.       — Зачем?       — Потому что ты помогал мне. Потому что надо помогать всем, кому можешь помочь.       — Узнаю Омона…       — Что случилось? Скажи мне. Что произошло? Я почти сошел с ума.       — А я не почти.       — Пустырник! Или лучше Цезарь? Или просто Илья? Кто ты? И что произошло у вас с моим отцом? Отвечай!       Я зажмурился от боли, потому что он дернул меня за руку, и сильно укололо в груди, но больше от внутренней муки и желания просто исчезнуть. А еще от собственного имени, которое уже успел забыть. Откуда он его знает? Лучше бы он убил меня, чем я сейчас буду ему это рассказывать. А рассказать придется. Это моя исповедь, никуда не денешься. Мы оба её заслужили. И нечего тут прятать глаза. Некуда бежать от реальности. Я посмотрел на Даню. Встревоженный, помятый, нервный, давно не спавший, с красными блестящими глазами, он отчаянно смотрел на меня и казался совсем ребенком. Меня начала колотить дрожь. Нет, черт, нет! Я не смогу ему это говорить! Но я должен. Только не сейчас. Сейчас не могу. Он крепче сжал мою руку и дотронулся ладонью до лба.       — Что с тобой? Плохо? Морозит?       — Всё в порядке. Я всё расскажу тебе. Просто это очень тяжело. Нужно собраться с мыслями.       — Ладно. Только одно скажи — ты правда убил его?       — Да.       У него на лице отразилась такая мука, что он не смог до конца её скрыть. Уткнулся лбом в одеяло, сжимая мою руку до боли.       — Почему… Почему всё вышло именно так…       — Потому что я беспринципный ублюдок и моральный урод.       — Неправда! — он вскинул голову и гневно уставился мне в глаза. — Я достаточно с тобой, чтобы понять, что ты хороший и даже очень принципиальный человек. Поэтому я люблю тебя.       — Дурак! — разозлился я. — Как ты можешь такое говорить убийце своего отца?!       — Я дурак?! А что, мы разве выбираем, кого любим?! Я тебе тоже не безразличен, я это знаю.       — Думать надо, что творишь! Знает он. Ничего ты не знаешь. Жизни не видел. И любви не знаешь.       — Я тебя убью! — с чувством высказал он и обнял меня.       У меня перехватило дыхание, и я ничего не сказал, хотя многое готово было сорваться с языка. Мы лежали, вцепившись друг в друга, и дрожали от переизбытка эмоций. Как же всё это странно, как он умудрился вот так меня полюбить, чтобы даже теперь, зная, что я сделал, лежать рядом и обнимать? Интересно, как он вообще дотащил меня до базы «Свободы» через всё Милитари? Дорога, конечно, прямая, но у него бы сил не хватило. Не «Наёмники» же ему помогли? Их свободовцы вообще не жалуют. У них были контры, сейчас вроде замяли, но не настолько же, чтобы пускать бывшего врага на базу.       — Как ты меня нашел? — спросил я.       — Спросил у «Наёмников», как еще.       — В баре?       — Нет, постремался после твоего предупреждения. Написал Лазуриту.       — И что он?       — А вот он спросил напрямую. Сказал, что может связать меня с человеком из отряда Цезаря. Но я сначала вызвал его самого на встречу. Мы поговорили, мне надо было понять, можно ли ему доверять.       — Я же говорил тебе, что нельзя.       — Ты ошибся. Лазурит согласился помочь, и мы вместе встретились с этим наёмником.       — Дай угадаю, это был Гестас?       — Откуда ты знаешь?       — Я хорошо знал свой отряд.       — Ну, в общем, он сначала просто хотел меня убить, но мы с Лазуритом его как-то переубедили. Еще Острый помог, и Хром сказал, что тебя реально лучше убрать. Они пробили информацию. И меня, честно сказать, напрягли маршруты, потому что там были Кордон, бар, Свалка, Агропром, снова бар, в общем, практически в точности наши перемещения. Но я подумал только, что мы могли где-нибудь совсем близко пересекаться, а я и не подозревал, что нахожусь рядом с ним. Ну, потом сказали, что в последний раз видели на Янтаре, мы пошли туда, сталкеры ответили, что ушел то ли в Рыжий лес, то ли на Армейские склады. И мы через склады пошли к лесу, свободовцы тоже подкинули наводку, вот и пришли…       — Кто с тобой?       — Лазурит и Гестас.       — Хороший мальчик… — проворчал я. — Повезло тебе.       — Ты о Лазурите?       — Да. Как вас «Свобода» не прибила?       — Уговорили, заплатили.       — Ну ясно, как всегда. Что медик сказал?       — Ребра у тебя сломаны. Лежать, не двигаться, легкие, вроде, не воспалились. Вот тут обезболивающее. Если станет больно, скажи — я вколю. Есть хочешь?       — Нет. И прекрати со мной возиться.       — Ну, а кто с тобой возиться будет? Это же я тебя ранил.       — Жаль, что не насмерть.       — Перестань. Сил уже нет.       — У меня тоже нет.       — Вот и молчи.       И потянулись безрадостные, тяжелые дни моего выздоровления. Приходил какой-то смешной пацан-свободовец, вечно в голубой маске и стерильных перчатках, разматывал меня, щупал, обсматривал внушительную вспухшую темную гематому со швом посередине. Оказывается, он меня и вскрыть успел, маньяк этот потенциальный. Видите ли рентгена у них нет, так он разрезал, чтобы проверить, как там ребра, и немного поправил мне кости. Надеюсь, после его правок я не останусь инвалидом. Он пичкал меня какими-то лекарствами, отрабатывать которые Шиповник мотался на пару с Лазуритом. Как меня это бесило, просто слов нет. Сам не знаю, почему, вроде бы Лазурит был неплохим малым, в «Наёмниках» у людей быстро портятся характеры и меняются приоритеты, да и приходят туда уже далеко не святыми. А этот, вон, бегает, Шиповнику помогает. Интересно, когда и как на него наедет Волкодав? Хотя Шиповник не военный, что с него взять? Да еще и мы с Гестасом тут же. В общем, история мутная. Как бы все не слегли под его маниакальным гневом. Надо бы поскорее всё Даньке рассказать да выгнать его из Зоны от греха подальше.       Но у меня никак не получалось заставить себя даже вспомнить всю историю. И я тянул время как мог, сперва отмахиваясь дурным самочувствием. Потом, когда уже не было сил лежать, немного шлялся по коридорам, но в основном когда Даня был на заданиях. Он и так каждый раз как ни заходил ко мне, так напоминал и спрашивал, когда расскажу. А то бы увидел гуляющим — мог прижать и пытать допросом, ему бы еще и Гестас помог, подсказал бы методы. Кстати о Гестасе, он ещё ошивался здесь, черт знает зачем. Ко мне ни разу не заходил, хотя несколько раз я слышал из коридора его голос. Но наверняка зачем-то хотел увидеть. И мы наконец пересеклись.       Я вошел в столовку и увидел за одним из четырех столов знакомый до боли и зубовного скрежета синий комбез. Гестас молча встал. Видимо, не знал, что сказать. Смотрел я на него, и у меня дико зудели руки схватить оружие и прибить его. Да можно даже без оружия, я бы ему голыми руками шею свернул. Хотя вроде и успокоился давно с этой историей, перестал ковырять кто прав, кто виноват — это было очевидно. Смерть Омона зачеркнула мне все другие переживания, и я просто выбросил их из головы: и «Наёмников», и свой отряд, и всё, что было до. Но вот сейчас увидел Гестаса и буквально взбесился — такая ярость разлилась в крови, что в жар бросило. Он пару раз напряженно встретился со мной глазами и больше взглядов не пересекал. С трудом совладав с бешенством, я сел за стол. Он помедлил, потом упал обратно на свой стул, ссутулился весь и уставился в стакан.       — Как брат? — спросил я первое, что в голову пришло, лишь бы отвлечься от конфликта.       — Помер, — тихо и мрачно бросил он.       Помолчали. Ярость выдохлась, зато какая-то болезненная печаль пришла. Гладкое смуглое лицо Гестаса, треугольное, с крутыми скулами и острым подбородком, его угольно-чёрные волосы, брови, глаза — быстрые, злобные и недобрые. Цыган, преступник, зэк. Человек, сломавший мне всё, изорвавший душу. Но, блядь, свой, едва не родной. Смотрю на него, как на собственного брата. Никогда не любил, не доверял, не уважал, но ведь и братьев не всегда любят. Дисмаса жаль, вроде и родной брат этого мудака, а совсем не такой: и внешне они разнились, и характерами. Выражаясь языком Гестаса, Дисмас был терпила, слабохарактерный, всегда за братом, всегда с ним, хоть ему и не нравилось убивать, был верующим.       — Он тебе младший был или старший?       — Старший. На три года.       — Да? Я что-то думал, младший. Он всегда за тобой был.       — Не всегда.       Рычал он это всё хмуро и сквозь зубы, поэтому я отстал с расспросами и налил себе водки. Помянуть надо, неплохой человек был Дисмас, хоть и слабовольный. Долго пить молча у нас, конечно, не вышло. Гестаса разнесло в тоску, которую он, как обычно, пытался перекрутить в злость. И он придушенным голосом ругался, ругался на Зону, на химеру, на меня, на всё, что мог. А под конец неожиданно перешел на себя. Этого даже я от него не ожидал. Обычно у него виноваты все вокруг, только не он. А тут, что называется, раскрылось. Всё он знал и понимал на самом деле. Буквально он не был виноват в смерти брата, но, по сути, по жизни он его подбивал на все дела и авантюры, из-за него их посадили, из-за него сбежали в Зону, из-за него Дисмас не мог жить так, как ему хотелось бы, честно и праведно. Сколько они, оказывается, ссорились из-за этого, из-за нытья Дисмаса о том, что всё неправильно. Но с Гестасом разве поспоришь? Врежет, и делу конец. И вот проклинал он сейчас себя, схватившись за голову, а я молча курил и внутренне непроизвольно торжествовал. Потому что страдал он по заслугам.       — Ты всё еще хочешь меня убить? — спросил я, остановившись в дверях.       Его нытье мне надоело, а от затяжек разболелись то ли недосросшиеся ребра, то ли легкие.       — Не знаю. Похер уже.       — Уходи из «Наёмников». Живи нормально, как Дисмас хотел. Ты знаешь, что он был прав.       Гестас промолчал. Я ушел и больше никогда его не видел. Шиповник вместе с медиком Медведиком категорически запрещали мне курить, но я всё равно выпрашивал сигареты у свободовцев. Хотя курить было и правда больно, но мне от боли почему-то делалось легче. Потом, правда, они меня достали, и я начал всерьез подумывать бросить курить. Омон тоже это говорил. Но у меня, как обычно по жизни, не хватало силы воли и желания эту волю применять к тому, чего не хочется. Кому станет лучше от того, что я брошу курить? Никому, даже мне. Да мне и не надо никакого лучше, я свое херово честно заслужил.       Как-то раз я снова вышел за сигаретами, дождавшись, когда Шиповник уйдет в Зону. Почему-то один. Я смотрел на него сквозь дождь в щель между досками, закрывающими окно. А после вышел в столовку. Там всегда ошивались группами свободовцы, особенно в плохую погоду. Весь небольшой зал был зеленый от них. И среди зелени — синее пятно. Лазурит. Он сидел за столом один, какой-то убитый, уронив голову на руку и болтая за ниточку чайный пакетик в стакане с кипятком. Засунув подальше свое неизменное раздражение, я подошел и сел напротив. Он удивленно посмотрел на меня, но грусти в его темных глазах было больше. А я вдруг понял, чем он меня раздражает. Это нисколько не ревность, как шутил Данька, и как я уже сам поверил. Это совсем другое. Сейчас, увидев среди чужих как бы своего и подойдя именно к нему, я снова почувствовал себя наёмником, Цезарем в такой же синей форме с орлами по рукавам. Кроме этого, Лазурит был наверняка тем, кто бы стал моим, может быть даже надолго, не случись вся эта история с Омоном. Раздражение оттого, что я очень не хотел вспоминать и возвращаться даже мыслями в это прошлое.       Зная мое отношение, первым он заговорить всё никак не решался. Так и смотрел на меня — грустно и вопросительно, держа за ниточку пакетик.       — Остался? — спросил я, имея ввиду то, что Шиповник ушел сам.       — Меня ранили, — ответил он, опуская взгляд в чай. — И мы не всегда ходим на одно и то же задание.       — Знаю. Что за рана?       Он вздохнул и немного поморщился. Видно, она ему причиняла боль, вот он и сидел такой несчастный.       — Собака за бедро прихватила. Но больше Медведик расковырял. А ты как?       — Нормально. Смеяться еще больно. А курить уже легче. И ты поправляйся.       — Спасибо, — улыбнулся он. — Шиповник просил же тебя бросить.       — Ну, просил… Я тоже его много о чем просил. Например, стрелять в голову.       — Да не мучай ты его. Расскажи, наконец. Думаешь, ему Гестас что-то хорошее сказал? Он, конечно, не поверил. Но всё равно это напрягает.       — А с чего ты взял, что всё лучше, чем сказал Гестас? — таким образом я надеялся выбить из него хотя бы примерную суть того рассказа.       — Не знаю. Просто если сравнивать их рассказы о тебе, там типа как два разных человека описаны. Я немного знаю Гестаса, да и тебя видел пару раз, и больше верю Шиповнику.       — Люди меняются. Раньше я был другим.       — Да невозможно прям так сильно поменяться, просто Гестас гонит, вот и всё, — усмехнулся Лазурит.       — Ты там знаешь, возможно или нет.       — И правда не знаю. Но мне и не надо. Просто расскажи ему наконец.       — Да не могу я, — нервно ответил я. — Нервов нет. Надо выпить.       Пить ему не очень хотелось, но отказываться он не стал. Как тут откажешься, когда большой и страшный я вдруг сам снизошел до его общества. Он грустно и морщась глотал водку, запивал своим чаем и выглядел как-то растерянно. А я молча размышлял: как же, черт возьми, мне всё рассказать? Наконец нам обоим стало легче, он пристально смотрел на меня, мол, ну и что же? Но я молчал.       — Всё реально было так плохо? — наконец спросил он.       — Как — так?       — Ну, что он был твоим другом, и ты передавал ему инфу, а потом убил, потому что Волкодав приказал… Бред какой-то. Ты бы не убил своего друга.       — Да? — усмехнулся я, чувствуя, как начинает беситься сердце и раскаляется боль в ране.       — Что там было на самом деле?       — Он не был мне другом, он… Да он вообще ни при чем. Я сам во всём виноват. И я не могу просто взять и рассказать это его сыну. Видишь ли, я… я любил его… — я тщательно искал и подбирал слова, хотел еще объяснить, как сильно я его любил, но не смог.       Ни слов не нашлось, ни голоса, просто пережало горло. Лазурит сначала просто смотрел на меня, потом до него вдруг дошло. Он резко выпрямился и прижал пальцы к губам. А меня всё-таки нагнали воспоминания. Ясно услышал в голове голос Омона: «Я тебя правильно понял?» в тот момент, когда я сказал, что люблю его. Это больно, очень сильно. Положив локти на стол, я спрятал лицо в ладони. Невозможно это. Как я могу ему рассказать? Я сам всё это еще раз не переживу. Но, черт возьми, пообещал. И он не отстанет. Но как на него подействует эта кошмарная правда? Бывает же такая правда, которую лучше не знать. Так что мне, соврать ему? А если он что-то знает? Ведь знает же откуда-то мое имя. Но это как раз понятно — я называл его Омону. А у военных как: знает один — знают все, кто выше.       — То есть, обвинение в шпионаже ложное? — Спросил Лазурит.       — Да. Никакой информацией мы не обменивались. Нам это просто не нужно было, это ни в его обязанности не входило, ни в мои.       — И Волкодав об этом знал?       — Думаю, Волкодаву было похуй. Гестас видел Омона один раз, в самом начале, когда он со своей дипломатической миссией взял нас в плен на пять минут. Я тогда ляпнул ему от балды, будто военный — мой друг, поэтому я запретил всем трогать его. Но потом как-то зацепился я за него, на отряд забил, на банду. Омон мне такие проповеди толкал, впору было из «Наёмников» сломя голову бежать. Но я сначала не воспринимал всерьез, хотя, помню, сразу отказался от убийств… В общем, от этого проблемы все и пошли.       — Пиздец… Ну, и что в итоге?       — В итоге я поругался с Гестасом, ушел, он настучал Волкодаву, тот послал его за нами следить. А мы тогда разошлись вроде как насовсем, и я вконец был потерянный со своей проклятой любовью. Не додумался, что они не просто так зовут меня вернуться и разобраться. В общем, они заставили меня его убить. Но это неважно. Я сам виноват, я это сделал.       — Ну, я так и знал, что заставили, — горько улыбнулся он. — Ты не мог…       — Сути это не меняет. — Отрезал я и залпом выпил полстакана. — Выстрел был мой.       — А инициатива, — медленно и путано выговорил он. — Бля… ну ты понял. Воля не твоя.       — Какая разница. Я должен был что-то придумать.       — Придумал бы, если бы мог. Я уверен. И всё-таки расскажи ему. Он сильно тебя любит. И отца любил. Думаю, он поймет. Это всё… это пиздец, да, просто… страшный сон… Но он должен знать.       Я не мог с этим согласиться. Вспомнив сейчас невольно всё, окончательно уверился в том, что это однозначно не та история, которую стоит рассказывать сыну Омона. Вот только он, к сожалению, к печали моей и к своей беде, не только сын Омона, но еще и мой… друг. Это совсем не то слово, но других я сейчас искать и придумывать не хочу. Всё равно ничего не подойдет. Хочется только одного — сбежать. Стереть себя из его памяти. Но ничего не поделаешь, возможности такой нет.       Сидели мы с Лазуритом в столовке до самого вечера. Почти всё время молчали, иногда что-то отвлеченно замечали, но беседы не клеилось. Вокруг сновали веселые свободовцы, иногда цепляли нас, выпытывали, какое горе у нас случилось. Поскольку всё происходило у них под носом и они нам помогали, конечно, им было интересно знать. Но не рассказывать же это левым людям. Хотя посторонним, конечно, проще. Что делать с Даней я так и не решил. Он вернулся вечером, сел к нам за столик и попытался разрядить обстановку шутками о том, что мы вдруг поладили с Лазуритом. Но наш всеобъемлющий печальный мрак его светлая улыбка не пробила, наоборот, он её поглотил. И сидели мы втроем еще час. Я монотонно повторял ему:       — Ешь давай.       А он мне отвечал:       — Не лезет.       И так пока мы с Лазуритом не заставили его съесть весь ужин. Он со своим «не лезет» уже насквозь просвечивается. Прибавить вымотанные нервы — так и сляжет с истощением. Нет, надо его выгонять из Зоны как можно скорее. Передвигаться я уже вполне нормально могу, до Кордона хоть и паршивая дорога, но как-нибудь добраться реально. Шиповника вон почти ветераном можно назвать. Даже в Рыжем лесу побывал. Но далеко всё-таки идти. Медведик вчера утверждал, что отдача мне пока противопоказана. А нам дойти до бара, потом до Свалки, её и весь Кордон перейти. Есть надежда, что если я ему расскажу всё, как было, он сам уйдет…       Был уже поздний вечер, мы вернулись в комнату. Даня продолжал мне рассказывать какие-то свои рассуждения о поведении мутантов, но я его не слушал. Меня всё ещё колотило — что и как рассказывать? Самому хочется поскорее разобраться и закончить. Я сел на кровать и сцепил перед собой руки. Данька их сразу расцепил и сел мне на колени, обнял осторожно, чтобы не причинить боли в ране, и ластился носом в щеку. Я обнял его, погладил по спине. Одни кости. Плохо это, умотала его Зона и вся эта история. Пора прекращать.       — Когда ты мне расскажешь? — в который раз тихо спросил он. — Я так устал…       — Да я тоже, малыш. Я тоже. Но это слишком тяжело. Кошмарная история, понимаешь? Дикая. Я бы не хотел, чтобы ты это знал.       — Ничего, переживу. — Твердо сказал он, глядя мне в глаза. — Отец и ужасные истории это классика жанра.       — Какого такого жанра? — удивился я. — Почему?       — А вот расскажешь мне всю правду, а я тебе расскажу.       — Понимаешь… Это самое страшное, что случалось со мной в жизни. Я не знаю, как о таком рассказывать.       — Ну… Тогда напиши.       Тут я задумался. Вот это действительно была неплохая идея. Потому что сколько я ни искал в себе силы на рассказ, не находил и капли, и даже представить боялся, как начну ему об этом говорить. А в спокойной обстановке, в своих мыслях, не глядя в глаза будет намного легче.       — Принести тебе тетрадь? Я тут видел в одном кабинете в шкафу валяются старые советские. Ты, наверно, в таких в школе писал. — И усмехнулся так лукаво, гаденыш.       — Писал, — говорю. — В университете. А в школе еще на свитках пергамента. Макая гусиное перо в чернильницу.       — А в садике на камнях руны выдалбливал?       — Точно. А квартира родителей была в пещере, и спали мы все на шкуре мамонта.       — Мне Чудь сказал, что псевдогиганты размером с мамонтов.       — Ну, живого мамонта я не видел. Но сильно сомневаюсь.       — А псевдогиганта видел?       — Пару раз издалека.       — И какой он?       — Мерзкий. Помнишь, на Свалке такая небольшая остановка есть? Вот примерно с неё размером туша.       — А он пушистый?       — Нет, — засмеялся я. — Шкура у него лысая и твердая, хер пробьешь. С чего ты взял, что пушистый?       — А мне батя говорил: «удивительно большое и сильное существо, изуродованное…» эм… Не помню, как-то он там запутанно сказал, Зоной, короче. Я его почему-то как пушистого динозавра представлял.       Я тяжело вздохнул. Ну да, всё у Омона было удивительное, хоть и изуродованное. Стараюсь не смотреть на Шиповника, не обращать внимания на его красивую улыбку и взгляд — такой зовущий, теплый. Нет, не слишком они похожи: форма глаз другая, характеры абсолютно разные. Сказали бы мне сразу, мол, вот — сын твоего Омона. Я бы не поверил. А может и поверил бы, не знаю, иногда ведь мелькает что-то схожее. И тут он как будто прочитал мои мысли и сказал:       — Я вот на батю совсем не похож. В детстве, говорят, был похож, и хотел быть похожим. А потом всё переменилось. Но внешне я в маму. Глазами. А характером… Не знаю, сам в себя. Все, кто знают мою семью, обычно удивляются, откуда я у них такой вредный и злой. Хотя на самом деле я не злой, я просто реалист. И достаточно насмотрелся на родителей. Не хочу быть таким.       — Каким?       — Так, всё, ознакомительный отрезок закончился. Теперь твоя очередь. Тетрадь нести?       — Нет, — сказал я и повалился на кровать вместе с ним. — Завтра напишу.       — Обещаешь?       — Да.       Давно мы вместе не спали в обнимку. Но сейчас у меня было совсем не то настроение. В голове уже вспыхивали моменты прошлого, мучили меня полночи, пока я терзался — вот об этом коротко напишу, об этом не буду, это не так важно, об этом ему знать не надо… Если бы не пил водки, точно бы не уснул. А так только не выспался, весь извелся да заранее устал. Утром боль в ребрах меня разбудила даже раньше, чем проснулся свернувшийся рядом Шиповник. Я лежал и терпел сушняк, не хотелось парня будить. Но вскоре с улицы понеслись отрывистые крики, загрохотала стрельба, бьющаяся эхом о даль. Даня проснулся и первым делом умчался за тетрадями. Принес мне их в столовку и тут же бросился помогать свободовцам отбиться от слепых собак. Я вертел в руках старый простой карандаш и ждал его, чтобы заставить нормально позавтракать. Самому кусок в горло не лез. Я был вполне спокоен, смирился уже с необходимостью, но сердце дергалось как-то неприятно.       Вернулись они вместе с Лазуритом. Сейчас, в более-менее спокойном и трезвом состоянии, к тому же избавившись от раздражения, я обратил внимание на его аккуратность. Лазурита в смысле, к аккуратности Шиповника я уже привык. А вот Лазурит из банды головорезов-наёмников явно выделялся. Аккуратная стрижка, ровная, чёткая небритость. И зачем такому Зона? Сидел бы в Большом мире, с его рожей практически из любой ситуации можно было выкрутиться. А если и бежать, так уж не в Зону. Но спрашивать я ничего не стал, не до этого было, сейчас бы в своей истории разобраться. Заставил Даню поесть, попросил не трогать меня, пока не закончу, и ушел в комнату. Бросил тетрадь на подоконник, придвинул к нему стул. И никак не мог начать писать, хотя даже знал, с чего именно начинать.       Открыл тетрадь на середине, где был разворот, надеялся уместить в два листа и выдернуть. Но как только заставил себя написать первое слово — дальше понеслось само собой. Я давно не писал от руки, и почерк у меня выходил какой-то скачущий, судорожный. Да и состояние, в общем, было такое же. Я постоянно обрывался и долго продумывал, что и как написать. Нужно было учитывать, для кого это пишется. Я ничего не придумывал, писал только правду, не пытался оправдаться, сухо излагал факты. Далеко не так детально, как помнил, пропуская то, что знать ему необязательно, но внутри переживал заново каждую минуту, захлебываясь непередаваемой болью во всем моём существе.       Из-за чуть растянутого летящего почерка и совсем затупившегося карандаша, листов вышло целых шесть, три раза вырывал исписанные развороты. Страдал с утра и до поздней ночи при свете фонаря. К вечеру Даня пришел в комнату, но не мешал мне. Молча сидел на кровати. Ждал, ждал, пока не уснул. К последней точке у меня уже возникла внутренняя истерика, я с трудом удерживал её. Сложил листы по порядку, положил их сверху на тетрадь и тихо вышел во двор к ночному дозору. Мне хотелось в холод, остудить и заморозить свою боль. А ночь была удивительно теплая. Они снова вцепились в меня с вопросами, мол, что случилось, и что я как живой труп. А я курил их сигареты, задыхаясь от боли в груди, и не мог ничего ответить, только смотрел на луну, периодически скрывающуюся за пролетающими облаками.       Легче не становилось, только хуже. Я пытался не думать, что он всё прочитает. Я бы на его месте сошел с ума и никогда больше никому не верил и не мог находиться среди людей. Может, ему будет лучше, если я исчезну. И как-то машинально, толком ничего не соображая, я вернулся в здание, прошел коридорами, вошел в темную ванную и достал нож из чехла, всегда пристегнутого к поясу. И что теперь? Закатал рукава, посмотрел на свои руки. И вдруг вспомнил руки Омона, все в шрамах, вдоль поперек и сеткой. Я почему-то именно на эти шрамы не обращал внимания. Он был весь в них, и я привык думать, что они боевые, но теперь до меня вдруг резко и неприятно дошло. Вот так, как ножом по коже, только по душе. Я швырнул нож куда-то в темный угол и схватился за голову. Что не так с этим миром и этой жизнью? Что не так? Зачем Омон резал себя, зачем? Я не могу поверить, что он мог это делать сам с собой. Как я мог быть таким идиотом и ничего, вообще ничего важного не замечать? Это просто невозможно. Нет, я не могу больше выносить эту реальность.       Опустил руку к бедру, но кобуры не было. В комнате у кровати с вещами лежит. Ничего, сейчас тихо возьму, только бы не разбудить. И всё. Осторожно прошёл по комнате, сел у кровати. Даня спокойно спал — бледный, как неживой, в голубовато-белом свете лежащего на подоконнике фонаря. А дышит глубоко, ровно. Я отложил лежащий поверх рюкзака противогаз, медленно открыл его, стараясь не звякнуть ничем, достал кобуру с пистолетом и вышел. Углов и закутков здесь было достаточно, и везде стояла темнота. Что мне далась та ванная, черт её знает, я всё делал будто неосознанно, как во сне. Вынул пистолет, отбросил чехол, снял с предохранителя, взвел курок и приставил к виску, глядя куда-то в темноту, а видя перед собой тот сумеречный вечер, Омона, стоящего на краю дороги в полусотне метров. Точно так же — дуло винтовки Гестаса у одного моего виска, у другого виска — дуло Грифа. И далекий в памяти, но такой отчетливый и вскрывающий рассудок, ласковый, добрый, уверенный голос Омона:       — Стреляй.