По волнам потерянной памяти

      Наташа закрывает глаза — под её веками безоблачное небо СССР с десятками свободных в своём полёте птиц, высокие леса, где затеряться не зная пути так же легко, как вдохнуть прохладный свежий воздух. Она царапает ноги о растущую на берегу осоку, умывает руки и лицо прохладной водой спокойной реки и идёт дальше не оборачиваясь.       Она видит бесконечные золотые поля: она падает в мягкую рожь, опирается на стог сена и глубоко вдыхает раскалённый дневной воздух. Издалека до неё доносятся тихие песни пастухов, обрывки разговоров женщин и нестройный лад детских голосов, что выкрикивают незаурядные кричалки на родном языке.       Наташа встаёт, отряхивает подолы своего легкого зеленого платья, вытаскивает из рыжей косы кусочки сена и идёт на опушку, к горящему костру. Она садится около других девушек и слушает тихие разговоры, впитывает сплетни и в огне премудрые силуэты видит: войны разгорающиеся, бойцов всесильных почти, смерть, что преследует её изо дня в день. За спиной раздаётся тихий хруст ветки, что как пушечный выстрел звучит.       Наташа подскакивает на ноги, опрокидывает предложенную крынку с водой и бежит, не обращая внимания на крики «подруг», что остановить её пытаются. Она скрывается в лесу от солдат советских, ноги до крови осокой речной режет и платье рвёт о ветки колючие. Она бежит через бескрайнее поле, змеёй петляя меж стогов сена, и слышит первый выстрел...       Мимо.       Она спотыкается, на колени падает, за стог сена заползает, сухую траву в кровь окрашивая, и дышит надрывно, надсадно. Сердце в глотке бьётся, выпрыгнуть пытается, и Наташа до десяти считает, успокоиться старается, растрепанные волосы за уши заправляя и слушая-слушая-слушая. Но лишь удары сердца упорно слышать продолжает.       Один. Поле под ней, кажется, трясётся от топота солдатских ног. Или это её так трясёт нещадно, что в пору самой под пули броситься?       Два. Три. Четыре. Цифры в голове смазываются, ускоряют свой бег, а она в стог сильнее вжимается, спрятаться внутри пытаясь.       Пять. Шесть. Семь. Наташа руки о сено царапает, каплями крови золото орошая, но раскапывает стог, и внутрь забирается, вдыхает резко, выдыхает и — засыпает себя травой сухой. Дышать спокойно не выходит.       Восемь. Мимо пробегают солдаты: они перекрикиваются, найти её пытаются и дальше по полю несутся, от неё дальше. Она сидит, ждёт, слушает, выжидает момента удобного, когда солдаты все из поля зрения скроются и убежать ей дадут, на волю, подальше от всего и всех.       Девять. Наташа несколько минут ждёт ещё, шагов солдатских не слышно больше — она долго прислушивается, приглядывается сквозь золотые нити, что в вечерних сумерках кажутся проволокой медной, — и медленно из «укрытия» выползает, глоток воздуха всё ещё тёплого делая и отходя от стога, оглядываясь. Ей кажется, что не может быть так просто всё, но лучше бежать, пока она может. А может ли?..       Десять.       — Нельзя убегать из Красной комнаты, — Наташа вздрагивает и оборачивается резко. Солдат за спиной стоит, а её уже снова трясёт. Ей бы убежать вновь, но знает, бесполезно, поэтому стоит покорно, в пустые глаза не смотрит, и снова до десяти считает, руки в кулаки сжимая.       — Мы возвращаемся. Тебя все ждут, — Солдат хватает её за предплечье, до синяков сжимает, и в Ад личный ведёт обратно, где её убивают и убивать учат, где она существовать прекращает, где...       Наташа открывает глаза — к Клинту сильнее жмётся, буквально на его коленях сворачиваясь, позволяя рукой по коротким волосам проводить, мягко по спине поглаживать. Она холодные руки в рукава свитера прячет и ноги к груди подтягивает, ещё меньше становясь, ещё незаметнее. И снова закрывает глаза...       Она видит безоблачное небо...