Лепестки бархатцев

Сигарета удобно устраивается меж длинных тонких пальцев. Ядовитый дым летит в лицо, впитывается светлой кожей, непослушным ворохом каштановых волос, старой потрепанной курткой - всем девичьим естеством. С курением Тсуна близко познакомилась, наткнувшись однажды на полуживого Хаято. Местный хулиган, обыкновенный задира – так видели парня ее одноклассники. Савада же опасалась – смертью от него несло за версту, как и въедавшейся в носовые пазухи гульей вонью, которую тот старательно пытался перебить двумя пачками сигарет в день. Тсуна знала, что он силен. Один из самых опасных гулей, держащих многие группировки Намимори в страхе. Она подозревала, что Хаято, возможно, даже не брезговал пожирать себе подобных, но винить того не хотела. В их жестоком мире место под солнцем выбивал сильнейший. В вечер их встречи парень представлял из себя жалкое зрелище: Хаято лежал на мокром асфальте, унизительно корчась от сотрясавших все тело спазмов. Отовсюду текли тонкие ручейки крови - темной, практически черной. Тсуна бы вскрикнула, возможно бы даже упала в обморок, будь она чувствительной Киоко, да вот только сердце ее затвердело, наверное, еще в утробе матери. Она тихо хмыкнула себе под нос: в мертвенно бледной руке, чуть ли не сливавшейся цветом с серебристыми волосами, Хаято крепко сжимал бумажную пачку с отвратительной картинкой на оборотной стороне. Сигареты, конечно, раскрошились в пыль от цепкой хватки гуля, разломились на множество крохотных уродливых обрубков. Тсуна тогда подумала, что наткнись она на Гокудеру в более неподходящий момент, тот бы точно от нее и мокрого места не оставил. Он оскалился, зашелся каркающим смехом, встретившись с ней полубезумным блестящим взглядом. У всех гулей был именно такой взгляд. Тсуна лишь пожала плечами, продолжая некоторое время наблюдать за его жалкими потугами подняться. Изо рта Хаято чуть было не выскользнули оскорбления в сторону замершей как истукан девчонки, когда та вдруг резко протянула руку помощи. В буквальном смысле. У гулей не бывает шрамов, но Тсуна и не является гулем в известном понимании этого слова. Уродливые белые пропасти на правом запястье обещают скоро исчезнуть, но Савада до сих пор чувствует боль, любовно проводя по ним подушечками пальцев. - Глупая, глупая Тсуна… У Хаято голос хриплый, но высокий. Приятный. Тсуне нравится слушать его тихие размышления под гитарные симфонии. У Гокудеры пальцы длинные, не такие тонкие и паучьи как у Савады, крепкие. Он ловко перебирает ими струны, заставляя девочку всегда восхищаться так, будто бы в первый раз. Руки Тсуны под гитару не созданы. Пальцы, будто пьяные, медленно задевают железные прутья, издавая совсем не ласкающие уши звуки. Хаято утешает ее: с опытом придет. Тсуна знает - не придет, но струны перебирать не перестает. Сегодня сигареты были слишком горькими и дешевыми. Тсуна морщиться от саднящей боли в горле, но послушно выдыхает очередное облако яда, пытаясь заглушить ими яркий свет заходящего солнца. На крыше одной из немногих многоэтажек слишком холодно: ветер вырисовывает восьмерки на костлявом тельце, укутанном маминым шерстяным свитером и старой потрепанной курткой. - Так бы тебя и съел, да вот только подавлюсь о твои же кости, - выплевывает Хаято, доставая из кармана черных джинсовых брюк серебристую зажигалку, бликующую в свете вечернего солнца. Тсуна смеется, подмечая, что в этот раз ее смех вышел еще более хриплым, чем обычно.