Лепестки бархатцев

Хаято, наверное, с рождения впитал в себя этот тошнотворный запах гульей крови, перемешанный с горьким вкусом отчаяния. Матери не стало рано, отец его бросил сразу после ее смерти, а где-то на периферии изредка мелькала грива ярких малиновых волос нерадивой сестры. Что ж, сказка, а не жизнь! Он был хрупким на вид мальчиком: казалось, ударишь – разобьется как фарфоровая кукла на тысячи мелких острых осколков. Серебристые волосы сливались с цветом кожи, на которой, кажется, никогда не выступали уродливые фиолетово-желтые пятна. Хаято был быстр, носился по дворам со скоростью ветра: от старших задир, от охотников на гулей, от неповоротливых полицейских. Жил в разваливающихся халупах вместе с другими гулями, по несчастью ставшими отбросами даже для своих сородичей. Их маленькая группка в заброшенном доме на окраине Намимори называла себя неудачниками. Обидно? Нет. Справедливо? Да. Сначала маска Хаято была под стать неудачникам. Белый овал с прорезями для глаз. Впрочем, у всех у них были такие маски – этакий опознавательный элемент, красная тряпка для тварей, охотившихся не только на людей, но и на свой вид. Их считали слабаками. Но Гокудера же слабаком не был. Место под солнцем мальчонка буквально выгрызал своими острыми клыками, впиваясь в шеи всех, кто стоял на его пути. Он быстро стал известен в определенных кругах. И даже не чрезмерной агрессией и жестокостью, граничащей с чистым безумием – таким гулей не удивишь. Дело было в его кагуне. Ведь у Хаято не кагуне, а гребаная радуга, фонтаном бьющая из лопаток, выплевывающая красные ошметки – острые, блестящие. Они будто алый лед, только не тают от прикосновений, а больно жалят нежную кожу. Из-за этого он и получил свое прозвище – Клоун. Сверкающий, как новогодняя елка, яркий, цветастый. Хаято гордился этим, на самом деле. Мало кто из таких отбросов, как он, получал признания в кругах гулей - чаще всего их либо жестоко убивали, либо сжирали. Гокудера сам жрал своих врагов, до последнего заставляя находиться тех в сознании. Это было своеобразной местью за всю причиненную ему боль. Срывая маски с каждого ублюдка, он напряженно всматривался в искаженные болью лица, пристально глядел в глаза, выискивая знакомый и ненавистный болотный оттенок. И раз за разом терпел неудачу. Хаято виртуозно пользовался не только кагуне, но и различного рода взрывчатками. Громкие хлопки, сотрясавшие землю, были его неизменными спутниками. Слепящие вспышки, отвратительный запах гари и паленого мяса, яростное пламя, отражающее алые всполохи – все это тенью преследовало Клоуна, поросячьим визгом оповещая всякого, кто посмел ступить на его территорию. Маска Гокудеры со временем разрисовалась дешевой краской, некрасиво выцветшей и местами облупившейся: красной, желтой, зеленой, голубой. Это выглядело безумно. Парень скалился, фанатично считая мелкие пузырики и ссадины на грязно-желтом цвете. Когда в его берлогу ворвалось с десяток ублюдков, Клоун даже не удивился – многие желали ему смерти. Ему распороли бок, а еще, кажется, нанесли кучу мелких ранений – он помнит ту тупую боль от покрывших все его тело глубоких ссадин. У какого-то гуля тоже был укаку, извергающий из себя осколки отвратительного болотного цвета. Хаято зацепился лишь за это, прежде чем все они взлетели на воздух, подорвавшись на его мине. А потом пришла Тсуна. Наивная неудачница Тсуна. Сейчас Савада идет по правую руку, вышагивает ровно, слишком уж сильно выпрямляя тощие ноги. Хаято, кажется, слышит даже их хруст. Она всегда напряжена, словно ржавая струна его старой гитары. Тсуна не моргает и смотрит своими темными глазищами вперед, взгляд не отводит, изредка кивая головой. Она ему доверяет. Хаято ухмыляется, размышляя о странных предпочтениях Тсуны. Хей, неудачница, в этот раз ты превзошла саму себя! Хаято никогда не скажет, что стал намного сдержаннее и спокойнее за те месяцы, проведенные с этой чудачкой. Савада обладала странной пьянящей аурой, действующей как настоящий антидепрессант. Или успокоительное. Стоило ей похлопать своими огромными оленьими глазами, как Клоун тут размякал как чертов мямля. И поначалу он очень из-за этого злился. Хаято не хотел иметь дел с этой неудачницей, хоть и был благодарен за спасенную жизнь. Дело было даже не в странностях Тсуны - по натуре Гокудера был одиночкой. Он не хотел компаньонов, о друзьях же и мыслей не было. Парень убегал, будто снова вернувшись в детство. Но Савада всегда была на шаг впереди, находя его в самых разных местах: за городом или в самых его темных закоулках. Как Хаято бежал от Тсуны, так она спасалась от одиночества. Савада, конечно, в этом не признавалась, но Хаято и так все знал. Видел по бездонным, грустным карим глазам. И вскоре он сдался. - Ты Ураган. Тсуна это говорит настолько внезапно, что парень приоткрывает в удивлении рот, роняя почти целую сигарету на светло-серый асфальт, исчерченный рваными полосами шрамов. Он в раздражении хлопает по карманам темных джинсовых брюк и с явным недовольством замечает, что пачка закончилась. - Ты это к чему? Тсуна молчит, обдумывая свои слова. Гокудера выжидательно смотрит, думая почему-то о том, что в его маске явно не хватает оранжевого цвета. - Ты разрушителен и силен. Громкий. Уничтожаешь все на своем пути и всегда добиваешься своих целей. Ты не убиваешь ради забавы. Ты это делаешь, потому что так получается. - И это плохо? - Нет, просто «Клоун» тебе не подходит, - флегматично бросает Тсуна, перепрыгивая через поваленный забор, некогда защищавший безжизненное бетонное здание. Хаято скрипит железной дверью, с усмешкой отмечая, что прыгать было необязательно. И в какой-то степени соглашается с этой чудачкой. А еще думает о том, где бы раздобыть оранжевую краску.