Лепестки бархатцев

Тсуна пристально смотрит на Мукуро и поджимает тонкие губы. Рокудо выглядит расслабленным. Улыбается широко, обнажая острые, как бритва, зубы. Слегка щурится, держится за правый бок – с тонких пальцев падают редкие капли темной, практически черной крови. – Удивительно, сколько силы кроется в одной маленькой полукровке, – слова звучат блекло, бесцветно. Тсуна вздыхает, проводит рукой по лбу, смахивая мокрые от пота и крови волосы. Оранжевые лепестки, всего пару минут назад кружившиеся в хаотичном, бешеном танце, тускнеют, медленно рассеиваются в мрачной темноте заброшенного здания. – Ты не должен был его трогать, – рвано выдыхает она, косясь на искрящиеся провода. – Он мой друг. Противное карканье вороны плавно перетекает в мягкий смех Мукуро. Парень качает головой, медленно опирается о полуразрушенную бетонную стену и сползает по ней вниз. На секунду он прикрывает глаза, поднимает голову вверх, обращая внимание на испачканный в саже потолок. – Люди и гули не могут быть друзьями, маленькая лань, – звучит тихо, едва слышно. Тсуна медленно подходит ближе. Не зная ее, парень бы подумал, что та напряжена и испугана – шаг девчонка чеканит, как самый настоящий солдат, а сама натянута, словно старая гитарная струна. Кажется, тронешь ее – тут же зазвенит, затрещит, если и вовсе не порвется. Но Рокудо помнит – впечатление обманчиво. Савада внешне похожа на лань – маленькую, испуганную. На деле – самый настоящий волк, бросающийся в пекло ради тех, кого считает своей семьей. С врагами Тсуна расправляется жестко. И не хотелось бы парню когда-либо оказаться на ее пути. – Могут, – без тени улыбки говорит она. Рокудо поворачивается, смотрит ей прямо в глаза. Глаза у Тсуны и впрямь неживые, думается ему. Огромные провалы, в которых и захлебнуться можно. В сумрачном свете не увидеть задорного карамельного отблеска ее матери – глаза у Тсуны черные, как ночное небо. – Наивная, – резко хватает ее за руку, тянет на себя. Савада опускается на землю, оказывается к нему настолько близко, что человеческий запах буквально въедается в легкие. Зрачки непроизвольно расширяются – Мукуро знает, что сейчас его взгляд пылает багрянцем, видит его отблеск где-то в глубине омутов напротив. – Они уничтожают нас, маленькая лань, – парень врезается носом в острую скулу, глубоко вдыхает. – Они нас ненавидят. Презирают. Мы для них – неразумные создания, ведомые лишь инстинктами, - гуль сглатывает, невесомо касается грязно-каштановых прядей. – Но мы сильнее их. И они боятся нас. Боятся настолько сильно, что создают неисчисляемое количество организаций, готовят тысячу человек на убой – все для того, чтобы истребить нас. – Я знаю, – Савада кладет голову на плечо Мукуро и почти нежно обнимает его. Девчонка медленно водит тонкими пальцами по его спине, задевает складки жесткой куртки. – Но Такеши не такой. – Откуда ты знаешь? – рычит он куда-то ей в ключицу и сжимает ее грязными от крови пальцами. На балконе этажом ниже скрипит старая железная балка. Мукуро чуть ли змеей не шипит, ядом выплевывает слова. – Он сын следователя! Не пройдет и пары дней, как он наиграется и сдаст тебя! Все люди такие... Неужели ты этого не понимаешь? – Такеши не такой, - даже не упрямо, а как-то даже устало роняет Тсуна. Она все так же продолжает выводить что-то на спине парня. Мукуро вздыхает сквозь сжатые зубы. – Он не видит в нас угрозы. Мы лишь представляем для него интерес. Знаешь, ему нравится наш спектакль, нравится, как мы пытаемся вжиться в человеческую рутину. Старые ржавые конструкции скрипят от резких порывов ветра. Заброшенный парк – не самое популярное место у жителей Намимори. То тут, то там можно напороться на выступающие острые балки или попасть под завал – конструкции настолько хлипкие, что готовы разрушиться в любой момент. У Савады и Рокудо с этим парком особые отношения. Тсуна здесь впервые использовала свой кагуне, Мукуро же – нашел убежище. Старая бетонная постройка, единственная уцелевшая, стала его крепостью, защитой от остального мира. И только Тсуне было дозволено пересекать порог этой крепости. – Знаешь, – продолжает Савада, смотря в сторону, – иногда мне кажется, что он – совсем не человек. Он будто бы учится у нас, будто бы тоже играет. Он как-то отличается от всех остальных, – Тсуна кусает губу и слегка вздрагивает, на секунду отрывает руку от его спины. – Знаешь, от него будто бы пахнет смертью. Мукуро смеется. – Ты будто бы разбираешься в этом, – он слегка морщится – Тсуна задела кровоточащий порез. – Он не трогает тебя, потому что у тебя мать – человек. Его бы воля – всех бы тут зарезал, до единого. – Такеши не предаст, – тихо прошептала она. Снова где-то в глубине здания громко каркнула старая ворона. – Откуда ты можешь это знать? – Я этого не знаю, – оранжевый лепесток неожиданно вырывается из худющей лопатки, прорывая и без того изодранную ткань старой футболки, и летит в сторону надоедливой старой птицы. Не проходит и пары секунд, как она с глухим стуком ударяется о холодный бетонный пол. – Ему будет слишком скучно предавать нас. Ему ведь не нужно притворяться рядом с нами. Люди его никогда не поймут и не примут. А среди нас, изгоев, он может обрести семью. Рокудо утыкается носом куда-то в ямку между шеей и плечом. Он на секунду закрывает глаза и сжимает Тсуну крепче. Глупая, глупая маленькая лань! Если бы он мог донести до нее всю то боль, которую держит в себе. Если бы она хоть на секунду прочувствовала то, с чем когда-то пришлось столкнуться ему. Он не может. В глазах Тсуны сталь, но за ней – мягкая, лучистая карамель. Мукуро знает, ей тоже несладко – гибриды гуля и человека редко доживают до ее возраста, если вообще рождаются. Савада – особенная. Савада не делит мир на черное и белое. Острые ярко-рыжие шипы – лишь броня, а вся ее холодность и отстраненность – напускная. Савада чересчур эмпатична, чует эмоции, словно собака. Мукуро бы даже сказал, что она слишком человечна, да вот только люди чаще всего ведут себя даже более жестоко, чем гули. Тсуна принимает каждого, кто нуждается в помощи, и самое страшное – она всегда дает испить себя всю без остатка. В бессилии Мукуро больно кусает ее плечо. Как бы ему хотелось спасти ее от самой себя. Тсуна не издает ни звука.