Warlock

      Холод мраморных ступенек укусами жалит прижавшуюся к мертвому камню спину. Туфли на сумасшедших алых шпильках выкинуты в одинокий куст ракиты, и жестокий Борей, дующий с самых высоких заснеженных гор, разрезающих облака, своим колким острым дыханием чуть ли не сдирает кожу с узких нагих ступней.       Ещё утром Сабрина думала, что даже не сможет вздохнуть в этом средневековом аляповатом корсете, который тетушка Зи достала ей из пыльного сундука, не открывавшегося с века шестнадцатого. Но ночь горазда на сюрпризы: даже будучи как в склепе замурованной в этом проклятом платье содрогаться в раздирающих горло рыданиях у неё отчего-то с лёгкостью получается.       Боль, маленьким молотком разбивающая по косточке в день, скоро вывернет ведьму наизнанку, переломав все рёбра, и оставит только ноющее сердце, жалко завернутое в кожу. Брина так устала, что даже не может больше держать спину прямо (первый пункт воспитания Спеллманов – несгибаемость), так выдохлась, что на лицо не натягивается даже оскал (второй долг древнего рода – стойкость).       Люди часто говорят, что в своём несчастье они бьются как хрустальные вазы. А их слабое смертное сердце обязательно рассыпается в пыль, как крошки от миндального печенья, угодившие в трещины деревянного стола.       Ведьмы сделаны немного из другого теста – Сабрина чувствует себя маленькой тряпичной куклой, нитки которой совсем загнили и разошлись. Тело, искусно сотканное Дьяволом, больше ни на чем не держится, и целые куски кожи, теперь больше похожие на ошмётки, падают к её ногам безропотно и безжизненно.       Остальные начинают это замечать, но при дневном свете солнца, ещё как-то вселяющем в девушку надежду, проще сделать вид. О, она стала мастерицей убедительно делать вид и изображать то, чего в ней отродясь не было и нет. Всего-то нужно сделать так, чтобы другие думали, что она – змея, меняющая износившуюся шелуху на переливчатую броню.       Как нужно соврать, чтобы убедить в этом себя?       Сабрине ответ, к сожалению, не известен.       Что ей известно, так это то, что Харви в редкие минуты их встреч смотрит на неё до того пристально, что начинает зудеть кожа, будто проходятся жесткой мочалкой по намыленной докрасна шее. Смотрит взглядом заправской ищейки, но с миссией не справляется – старую свою девочку в ободке он найти не в силах. Она ушла в дебри зачарованного леса с голыми ветвями, зловеще шелестящими на ветру.       Этот лес ей дом, в его чащобе она родилась. Ему он – враг, в гостях которого становится не по себе. Новая Сабрина Спеллман пробуждает в мистере Кинкле подозрения и инстинкты, о которых раньше тот и не подозревал.       Каждые их попытки цивилизованного разговора о магическом мироустройстве заходят в тупик и дарят Харви ощущение падения в зловонную мутную лужу из сатанинских взглядов.       Он не способен её ненавидеть, но сможет ли продолжать любить?       Сабрина шмыгает носом, вытирает солёные дорожки слез и опускает голову на острые коленки. Юная ведьма без недели полгода как студентка Академии Незримых Искусств. За это время она смогла доказать всем и каждому: Спеллманам переходить дорогу нельзя – проклянут так, что забудешь от страха имя родной матери.       Характеристики верховных демонов Ада слетают с губ юной колдуньи, как имена давно забытых друзей, а руки создают изящные вязи многоуровневых заклятий немногим хуже Пруденс Найт. Каждое достижение Сабрины для тети Зельды все равно что личный визит Тёмного Повелителя, а для Хильды – повод испечь праздничный карамельный пирог из лапок буревестника. Спеллман хочет научиться также радоваться своим достижением, как её семья.       Неплохо было бы снова почувствовать хоть что-то помимо хронической усталости и сплошного разочарования в себе.       — Сегодня играем в босых отшельников, Эбби? — игриво спрашивает невесть откуда появившийся юноша, деловито ослабляющий галстук. Он расслабленно облокачивается на колонну, украшенную жизнеутверждающими лицами грешников, горящих в Аду. В идеальном костюме-тройке, с взъерошенными кудрявыми волосами и нахальной улыбкой, адресованной ей одной – такой Николас поднимет и мертвого с могилы без помощи некромантии.       Чернокнижник легкой поступью опускается по бесконечным ступенькам и присаживается к подруге, делая вид, что тоже заинтересован в созерцании кустов ракиты.       На заметку: «делать вид» она научилась у него.       — Знаешь, в этом году бал в честь Дня Мертвых не так уж и плох, — тихо замечает Ник.       Он расстегивает верхние пуговицы чёрной рубашки, оголяя смуглую гладкую кожу, и снимает с себя пиджак, в который тут же укутывает замёрзшую Сабрину.       Колдунья благодарно кивает юноше и тонет в тёплой материи, где-то на три размера больше нужного. В ноздри бьет горькая сладость соблазна и освежающий лед дорогого парфюма – за шесть месяцев обучения в Академии этот неповторимый запах неотступно ходящего за ней чернокнижника буквально въелся ей в кожу.       Запах защищённости и поддержки.       — Агата порвала платье Доркас в клочья за право первого танца со мной, а та в ответ наслала на голову сестренки рой бешеных пчёл.       Спеллман, представив эту идеалистическую картину, хмыкает и вопросительно опускает глаза к земле, дабы спросить у Тёмного Царства: осталось ли в колдуне, сидящем напротив, совесть?       — Не верю, что в твоём прекрасном вечере эго и самолюбия отсутствовала Пруденс, — скептично роняет ведьма.       — И правильно делаешь, милая. За пару минут до драки девочек мы с ней совокуплялись в уборной.       — Фууу, Николас. Ты грязное животное! — хохочет Сабрина с яркой миной брезгливости на лице.       Ник с улыбкой Чеширского кота довольно кивает и усаживает девушку к себе на колени, обвивая руками её талию. Ведьма заметно напрягается, но попыток к бегству не предпринимает.       Скретч задумчиво опускает подбородок на женское плечо.       — Очередная ссора с фермером в раю?       Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: только Харви Кинкл способен заставить никогда не унывающую Сабрину Спеллман одну в праздник устраивать соляной потоп. На один повод больше его ненавидеть.       — А знаешь, можешь не отвечать. Я пришёл сюда не за этим.       Юная колдунья в удивлении поднимает брови и разворачивается к юноше лицом:       — Так у тебя есть повод угробить в моей компании вечер, к которому ты готовился неделями?       — Элементарно, Хадсон! — проговаривает Ник человеческую фразу, услышанную от полукровки, и легонько щёлкает по носу Брину.       Девушка забавно морщится и бормочет что-то насчёт невежественных Шерлоков.       Вдруг как по мановению волшебной палочки настроение чернокнижника из по-детски шаловливого перетекает в тягучую серьезность. В чёрных, как смоль, глазах зажигается влажный темный блеск.       — Я покажу тебе кое-что… — не голос, а вязкая патока. Николас встаёт, утягивая за собой Сабрину.       В его позе проступает что-то хищническое, когда он закрывает глаза и начинает шептать короткое, но незнакомое девушке заклинание. Не дожидаясь результата, колдун покорно склоняет голову и протягивает Спеллман руку со словами: «Не принимаю отказа».       Догадавшаяся и абсолютно смущённая, заалевшая Сабрина неловко указывает на свои босые ноги, но Николас лишь загадочно улыбается и просит ему довериться.       Жалкое шипение змия-искусителя меркнет в сравнении с непреодолимым обаянием чернокнижника. Стоило только девушке робко шагнуть на мягкую сырую землю, как спящая в немой тишине природа загудела, завибрировала где-то в глубине, и, мгновенно сбросив с себя оцепенение ночи, шелестом листьев, ласковой трелью ветра окружила их нежной трепетной мелодией.       Кровавые светлячки, вылетающие из мерцающих черным светом ладоней Николаса, розовыми отблесками падают на лица ведьмы и колдуна. Необыкновенная магия, о которой мечтает любой смертный малыш, рождается в улыбающихся глазах чернокнижника.       У Сабрины перехватывает дыхание.       Они медленно кружатся в такт песне преобразившейся природы, никаких дьявольских плясок или высокосветских вальсов. Сабрина обвивает шею Николаса, а юноша крепко прижимает её к своей груди. Удивительно, но за всё время их знакомства это первый раз, когда колдун не сводит её с ума своими выходками и взглядами, обещающими наслаждение сладкое, как первородный грех.       Сейчас с ним тепло и уютно, будто её усадили оледеневшую у потрескивающего камина в холодную февральскую ночь.       Спеллман не сразу замечает, что больше не чувствует впивающихся в ноги веток и камушек. Юная ведьма опускает глаза вниз, и в изумлении сердце совершает невозможный кульбит: они поднялись над землёй и плавно ступают в невесомости, как листья, поднимаемые вверх осенним воздухом. Николас наклоняется непозволительно близко к лицу замершей Сабрины и едва ощутимо касается губами заплаканных карих глаз. Хитро улыбается и ещё хитрее прищуривается.       — Ни один бал, будь там хоть Сатана собственной персоной, не стоит и ломаного гроша, если тебя там нет, Сабрина Спеллман.       Ночь блестящим тонким шёлком спадает с земли, уступая небосвод сверкающему рассвету. Ведьма, укутанная в чужой пиджак, закрывает глаза и с улыбкой подставляет лицо первым солнечным лучам, пробивающимся сквозь ветвистые кроны многовековых деревьев.       Она стоит совершенно одна на лесной поляне и глубоко вдыхает призрачный след ледяного парфюма.