Warlock

      — Сабрина, почему бы тебе не одеться как-нибудь… понаряднее? — Зельда Спеллман, сидящая как королева в элегантном кресле с высокой спинкой, недовольно осматривает свою племянницу, не забывая пускать тонкие струйки сигаретного дыма в юное лицо.       — Посмотри на себя, — женщина указывает на полосатый свитер, как на сдохшую на крыльце собаку. — Разве можно пойти в таком на променад с этим достойнейшим молодым колдуном? В конце концов, ты так редко знакомишь нас с персонами, заслуживающими внимание Спеллманов, — приторно вздыхает рыжеволосая ведьма.       За этот невыносимо долго тянущийся, как мятная жвачка, вечер Сабрина столько раз закатила глаза, что они давно уже должны были укатиться к черту на кулички. Речь тети Зельды, больше похожая на хвалебную оду, посвящённую одному чернокнижнику, количеством пикантных намеков начинает напоминать девочке булочки тети Хильды, щедро нашпигованные изюмом и роговицами врагов. Она их просто терпеть не может. Не выносит до зубного скрежета.       Ведьма догадывалась, что крупно пожалеет о решении привести Ника в дом, но и знать не знала, насколько велики будут потери в этой битве. Терпение стало первым воином, павшим на поле брани. В планах и близко не дышало желание познакомить его с семьёй, фамильным серебром и четвероногими фамильярами – просто мистер Скретч проиграл злосчастное пари, и Сабрина мстительно и тщательно решала его несомненно мучительную участь бессонными ночами. Но в этом вся соль его сути: по всем правилам и канонам страдать здесь должен он, но дым из ушей, как у Хогвартс-экспресса, скоро пойдёт у неё.       — Сладкая, думаю стоит пригласить Ника ко столу, — жизнерадостно вбивает последний гвоздь в гроб тётя Хильда, режущая морковку в форме надгробий.       — Нет! Думаю, не стоит! — орет Сабрина, плавно съезжающая в визгливые нотки. Табличка, мигающая красным светом в голове, знаменует о скором пришествии полномасштабной истерики.       Сатана его побери!       — Я схожу за ним наверх, и клянусь Третьим Небом, вы нас больше не увидите, — скороговоркой выплёвывает ведьма.             Поскрипывающая лестница напоминает узкую кроличью нору Алисы из людских сказок. Отполированные до блеска ступеньки снижают градус иррационального гнева, сжавшего в тисках сердце колдуньи.        Да что это с ней вообще?!       Почему Сабрину так выводит из себя тёплый приём, оказанный её другу?       Сразу вспоминается первый приход Харви в обитель Спеллманов. О, как он с первых минут не понравился дому. А если ведьмин дом не жалует ступающего на его порог, то не стоит удивляться грохочущим стульям, взлетающим вверх, кровоточащим картинам и резким могильным сквознякам. Тот, в чьей крови десятки задушенных и повешенных ведьм, не может быть принят радушно в пристанище их бессмертных сестёр.       А вот Николас не успел даже постучать в дверь, как жутковатый и монструозный особняк довольно замурчал кошкой, слопавшей с десяток упитанных мышей. Подобное притягивает подобное. Тьма, обитающая в древних стенах, приветствует тьму колдовской души.       Ник любезно попросил у ее брата смертную одежку, чтобы не особенно выделяться в толпе безвкусно одетых людей – сомневаться, что Сабрина уготовила ему чисто человеческий вечер, будь эта чертовка неладна, не приходилось. Странно только то, что он просит смертный прикид у того, кто уже семьдесят лет под домашним арестом. Колдунья не успевает обдумать эту мысль, встречая по пути Эмброуза с горящим взглядом.       — Наверняка, я не первый, кто тебе это скажет, но твой ручной чернокнижник адски горяч, — брат подмигивает ей и хлопает по плечу, — Одобряю, кузина.       Сабрина шипит, словно отец Блэквуд, притащенный в святую церковь Богородицы Гриндейла.       Это вселенский заговор, не иначе!       Проскальзывает абсурдная мысль, что Скретч, должно быть, околдовал все живое и неживое, лежащее, как минимум, в радиусе Северной Америки.       Но догадка как летучая мышь, залетевшая через разбитое окно, умирает под весом неприглядной реальности. Правда вызывает у Спеллман инстинктивное сопротивление: Николас, найденный в одной из мрачных гостевых комнат, утонувших в полумраке свечей, до самого последнего богохульства и безобразного неприличия…        … завораживающий.              Он стоит посреди спальни и критично заглядывает в мерцающую гладь зачарованного зеркала. Проводит сильными предплечьями вверх, треплет пятерней и без того лежащие в заманчивом беспорядке кудри, складывает руки с отчетливо проступающей вязью вен на голой мощной груди.       Даже не потрудился надеть что-нибудь, так и стоит раздетый по пояс, гореть ему вечность в Котле!       Сабрина, сейчас далекая от норм благовоспитанности и человечности, пожирает глазами путь едва заметной поросли чёрных волос, многообещающе спускающейся к застёжкам кожаного ремня брюк.       Юная колдунья медленно сглатывает и, ловя тяжёлый мужской взгляд, отраженный в зеркале, подмечает, что дышать неожиданно стало нечем. Воздух проникает в глотку раскалённой лавой, а витающее глухое желание между ними можно резать ритуальным ножом. Спина с крутым разворотом плеч напрягается, как у пантеры перед прыжком. В комнате царит не прерываемое ни одним густое молчание.       Сабрина медленно, боясь спугнуть свою темную сторону, на негнущихся ногах подходит так близко к Николасу, что, встань она на носочки, сможет прикоснуться горячими губами к его лопаткам.       Ведьма, быстро облизав пересохшие губы, тягуче медленно, внимательно запоминая каждый миллиметр, проходится по тусклым выпуклым шрамам на пояснице (их народ сызмальства приучают к боли), ведёт вверх ладонями по перекатывающимся напряженным мышцам.       Пальцами очерчивает границы Вуньо, руны экстаза, оплетающей чернилами бицепс. Николас рвано выдыхает сквозь стиснутые зубы и опускает голову, скрывая лицо за завесой волос чёрных, как вороново крыло.       Только демонам ведомо, как ему сейчас тяжело стоять и изображать из себя холодное изваяние. Его кожа так горяча, что отдаёт пульсацией в подушечки пальцев Сабрины. Кажется, чернокнижник что-то повторяет полушепотом-полустоном, но Спеллман не слышит – у неё стоит невыносимый гул крови в ушах.       И сердце стучит.       Предательски так стучит.       — Люциферовы подштанники, как я не вовремя! — слегка смущенно и отчего-то радостно восклицает Эмброуз, с усмешкой отводя взгляд. — Дьявольски извиняюсь, но тетя Хильда просила передать, что вы можете опоздать на ярмарку.

***

      — Даже не смей, — гневно шипит Николас и предупреждающе поднимает палец, — Ни. Слова. Об. Этом.       Тёмного Властителя ей в свидетели, Сабрина старается из-зо всех сил, но не протягивает и минуты, разражаясь таким бурным смехом, что на странную парочку начинают коситься окружающие. Когда на протяжении долгих месяцев видишь Скретча только в иссиня-чёрных рубашках и идеально подобранных в тон брюках без единой складки – лицезреть его в изрядно помятой рубашке с гавайским принтом и в рваных синих джинсах ковбоя…       — Моргана, какой же ты смешной, — хохочет Брина, задирая голову к небу, усыпанному бриллиантовой крошкой звёзд. Её безмятежное веселье длится недолго: Ник подхватывает от неожиданности не оказывающую никакого сопротивления девушку и бросает в бассейн неподалёку с плавающими на его поверхности яблоками.       Промокшая до последней нитки, с яблочными ломтиками в пепельных волосах и взглядом, обещающим такие муки, что Ад покажется курортом – Николас смотрит на неё жадно, запоминая все до последней детали, и не может сдержать улыбки. Все злобные планы Спеллман летят в тартарары, а первые слова неопасного, но мерзкого сглаза затихают в горле, так и не будучи озвученными.       Впервые за все их знакомство она видит такую искреннюю, непозволительно добрую для чернокнижника улыбку. Сабрина улыбается ему в ответ так, что болят щеки.       И глупое сердце сбивается с протоптанной колеи.       Снова.       Ник резко поднимает её, совершенно не заботясь о том, что намокнет сам, и забирает из рук бесповоротно очарованной старушки, которой принадлежит резиновый пруд, тёплое махровое полотенце, пахнущее лакрицей. Он с поразительной тщательностью просушивает каждый локон и накрывает свою спутницу полотенцем так, что её не отличишь от гусеницы в коконе. Все эти махинации сопровождаются остолбеневшей Спеллман, по-глупому хлопающей ресницами.       Толпа радостной ребятни проносится стайкой пестрых рыбок, огибая их, как пластичная вода огибает камень. В воздухе разлит запах жженого арахиса и сладкой карамели из лавок со сладостями. Недалеко от них задорная тётка с криво приклеенной ведьминской бородавкой обещает нагадать несусветное богатство, а группка подростков у её цветастого шатра решает, кто осмелится прокатиться на «Мёртвой Петле».       Громыхает раритетное ружьё в тире у долговязого мальчишки, и под бурные аплодисменты его друзей он, весь краснея, вручает плюшевого клыкастого Дракулу миловидной блондинке. В Гриндейле даже на городской ярмарке, посвящённой сбору урожая кукурузы, никакой метлой не выметешь атмосферу вечного Хеллоуина.       — Если расскажешь кому-нибудь об этом – сдеру с тебя три шкуры, — ласково наматывая влажную белую прядь на палец, вкрадчиво шепчет чернокнижник, — но я хочу попробовать вот это.       Он взглядом указывает на что-то за её спиной. Сабрина недоуменно оборачивается и видит пухлощёкую девочку лет шести в желтом платьице с рюшами. Первой мыслью, испуганной пичужкой забившейся в голове Спеллман, были как-то сказанные тётей Зельдой слова о том, что нет ничего вкуснее для истинной ведьмы, чем упитанные смертные детишки.       Будто учуяв испуг подруги, Скретч закатывает глаза и в нетерпении показывает на угощение в руках малышки.       Чтобы ей провалиться в Пекло!       Кровожадный и темнейший из колдунов хочет розовой сладкой ваты.

***

      Николас провожает Сабрину до клубящихся сизых туманов, грозно нависающих над семейным кладбищем Спеллманов. Настроение настолько цветущее, что ведьме кажется, под её рёбрами, как под колпаком распускаются чёрные розы с длинными зелёными стеблями. Юная колдунья, плюнувшая на все мысли о дистанции, каждые пять минут бросается поправлять забавные круглые очки на манер Гарри Поттера, которые она, не удержавшись, купила Нику в лавке «Всё для юных волшебников». Ей это кажется даже более забавным, чем Салем, ворующий журналы для домохозяек у тёти Хильды.       Николас смотрит на неё со снисходительностью взрослого к ребяческим выходкам своего чада. Когда они достигают хлипких завывающих ступенек парадной лестницы, ведущей в особняк, Сабрина чувствует себя обворованной: путь до дома всегда, всегда был длиннее.       Она в этом просто уверена.       Чернокнижник стоит, засунув руки в карманы, и смотрит на неё с самой хитрой улыбкой из своего арсенала. Мол, время делить один секрет на двоих. Конечно, Сьюзи и Роуз никогда не поймут, почему Сабрине так отчаянно захотелось познакомить чернокнижника с частью смертного мира. С её смертной сутью. Спеллман сама не знает ответа и давно уже перестала рыться в своей душе в его поисках.       Они смотрят друг на друга, улыбаясь, и никак не могут исторгнуть из себя горчащее на языке «до встречи». Наконец, Николас решает прервать этот затянувшийся разговор глазами и с этой его адской изящностью наклоняет голову, готовясь вот-вот испариться на ровном месте, оставив за собой ледяной шлейф парфюма.       Сабрину это совершенно не устраивает, и она бросается ему на шею, крепко обхватывая широкие плечи. Скретч замирает и, может даже, на долю секунды прекращает дышать – ведьма первый раз его обнимает без толпы, жаждущей хлеба и зрелищ.       — Так прощаются люди, — уткнувшись в тёплую шею, ласково шепчет Брина. — Спасибо за чудесный вечер, Николас.       Уже глубокой ночью, засыпая в своей кровати и крутя на пальце завивающуюся прядь, как совсем недавно это делал ведьмак, Сабрину неожиданно прошибает озноб, а жалящее осознание впивается острыми иглами до прикушенного в кровь языка. Девушка захлёбывается в накрывающей волне удушливого стыда, опускающего на самое дно.       За все время, проведённое с бессмертным чернокнижником, она ни разу не вспомнила и краем мысли не задела образа, раньше стоящего плотной пеленой перед карими глазами – образа своего смертного.       Своего Харви Кинкла.