Warlock

      В утренние часы Академия напоминает безлюдное кладбище с холодком, гуляющим по каменным надгробиям и рукам. Редкие студенты, мелькающие темными кляксами в бесконечных коридорах, в дневное время исполняют роль одинокого перекати-поле. Чаще всего это изгои, забито оглядывающиеся по сторонам в поисках своих мучителей, которые в это время уже видят десятые греховно сладкие сны.       Измывательство – второе имя этого престижнейшего ведьминского учебного заведения. Но даже у пыток есть свои границы, ясно очерченные солнечными лучами. Пока огненное светило занимает свой небесный трон, затравленных ребят преследует лишь гробовая тишина, вихрем мчащаяся из одной пятиугольной залы в другую.       Совершенно другое дело – ночь, где сверкает луна, изгибающаяся в ехидной ухмылке. Все важные предметы, среди которых ритуалистика, заклинания, проклятия приходятся на темнейшие часы перед рассветом. В кабинетах завешивают все окна, рамы которых серебрятся и переливаются светом бледнолицего.       Первые недели Спеллман приходилось жутко мучиться, перестраивая свои внутренние часы. Доходило даже до просьб прислать из дома бодрящие зелья от тети Хильды. Мерзопакостная гадость до сих пор фантомно отдаёт на языке какими-то особенно пахучими грибами и зеленоватой плесенью.       Сейчас, чтобы мерлинова борода вся безбожно выпала, в Гриндейле властвует полночь, ведьмин час, и в Академии Незримых Искусств не протолкнуться сквозь толпы заметно оживившихся учеников, одним своим присутствием создающих зубодробительный гомон, от которого у Брины раскалывается голова.       Стайка студентов-демонологов у Завывающего Фонтана разучивает кельтскую песню призыва на отвратительно высоких частотах. Недалеко от них фанаты травоведения орут во все горло, делая ставки, через сколько их дружка сожрет очаровательно зелёная Горгонова Смерть.       Какой-то прыщавый мальчик свинячим визгом смеётся, приговаривая, что от дурака и башмака не останется. Из широкого прохода выбегают как угорелые первогодки, удравшие с уроков. Им пока ещё невдомек, что когда нарушаешь правила, вопить об этом на всю школу не стоит.       Юная колдунья сворачивает на узкую лестницу, где кроме свивших себе гнёздышко пауков никого быть не должно, но и тут дьявол ей смеётся в лицо, попутно оплевывая: Сабрина с булькающим звуком вляпывается в расползшуюся по чёрному камню лужу вязкой лиловой крови. Она не успевает зажать пальцами нос, и её обоняние хочет удушить само себя, потому что запах, исходящий от остатков низшего демона, даже более едкий и запоминающейся, чем вонь от гниющего трупа, найденного в отходнике.       Эмброуз в розовом фартуке и перчатках с котиками, весело разматывающими клубки ниток, мысленно посылает кузине воздушный поцелуй из бальзамировочной. Жить шестнадцать лет в похоронном бюро в окружении древних неуравновешенных ведьм – это Вам не шутки.       Только если они не от Сатаны.       К разгневанной до заалевших ушей колдунье подбегает с тысячью извинений несуразная ведьмочка с расплавленным хрусталем в глазах и дрожащими руками. Последнее особо непростительно, так как вышеупомянутые руки случайно выливают на неё зловонные остатки серы и, кажется, почерневшие огрызки когтей, которые часто используют в зельях против простуды. Девчонка в полуобморочном состоянии смотрит на её волосы, и Сабрина даже представлять не хочет, как они смотрятся со слизью из звериной пасти.       Дьявол, можно ей уже где-нибудь в тихом месте раскроить себе череп и спокойно угодить в гроб? Только, пожалуйста, не через морг Гриндейла: тетушки её тогда точно закопают в саду, а могильная земля совсем, как шпинат. Часто застревает в зубах.       В таком состоянии на демонологию с отцом Блеквудом нельзя совершенно – он та ещё брезгливая падаль, да и, войдя в аудиторию с кишащими в ней ведьмами, будет слишком заманчиво не сдержаться и проклясть первого попавшегося под руку до чернеющих вен.       Сабрина быстро отправляет с помощью недавно освоенного телепатического трюка короткое послание Нику с просьбой предупредить Первосвященника о том, что ей сегодня нездоровится. Не дожидаясь ответа, колдунья с нечистой совестью отправляется к комнатам, о которых ей недавно рассказывала Агата.       Спеллман буквально за мгновения одолевает сверкающие эбонитовым деревом лестничные пролеты, спускаясь на самые нижние этажи, находящиеся глубоко под землёй, и вскоре оказывается прямо перед коваными дверьми, украшенными почерневшей от времени золотой лепниной.       Девушка открывает их заковыристым замочным заклинанием, и пред её глазами во всей красе предстаёт первозданной красоты водоём с бортиками, сделанными из чистого серебра. От воды поднимается густой, мягко оседающей на коже пар – королевских размеров ванна располагается прямо под горячими источниками, бьющими из самых недр Ада.       Шероховатый потолок, весь в каменистых рытвинах с опасно свешивающимися до земли сталактитами, напоминает Сабрине самую настоящую пещеру. Эту блаженную иллюзию нарушают парящие свечи в увесистых канделябрах, перелетающие из одного конца пятиугольной комнаты в другой. Они дарят приглушённый маслянистый свет.       От открывающихся перспектив удовольствий у юной ведьмы сами по себе поджимаются пальцы на ногах. Она снимает с себя опротивевшие до нервного тика тяжелые липкие слои одежды и, закрыв глаза, представляет, что сдирает с себя весь груз новой проклятой сущности, за надежными решетками прячущий настоящую мисс Спеллман.       Заходя в горячую воду, ласково щекочущую лодыжки, ведьма ощущает себя в раю, вход которого предупреждающе горит синим пламенем для всех, кто кровавой кляксой числится в книге Зверя. Девушка жмурится от простого удовольствия и устало прикрывает глаза, отдаваясь сладкой неге. Шаг неумолимого времени замедляется, будто проникшись царящим в пещере расслаблением.       Убаюкивающая тишина неожиданно крошится мелким гравием под тяжестью пары лакированных чёрных туфель. И пары чёрных глаз под тяжестью густых длинных ресниц, орудующих острым, как бритва, взглядом.       — Николас, черт бы тебя побрал, что ты здесь забыл?! — визжит Сабрина, как всякая девчонка, застуканная голой. Она нервно опускается в бассейн по самую шею и молится всем грешникам в надежде, что вода не слишком прозрачная.       Чернокнижник, будто не замечая её замешательства, с дьявольской усмешкой неспешно проходится по ней таким жадным взглядом, словно перед ним фондю. Не упускает ни одной родинки из бледных созвездий. Колдун кривит губы в усмешке и обнажает ряд идеальных белых зубов.       — Ай-яй-яй, Эбби. Только самые плохие девочки могут прогуливать уроки, не приглашая своих друзей разделить с ними удовольствие, — хриплый, враз огрубевший мужской голос вызывает табун мурашек.       Николас невыносимо медленно расстёгивает пряжку ремня своими длинными до вопиющего неприличия пальцами.       — А ты слишком белая и пушистая для таких игр, моя милая.       Сабрина хочет сказать что-нибудь дерзкое и язвительное, но язык совсем отнялся. Она с придушенным писком отворачивается к противоположной стене – абсолютно обнаженный Скретч плавно заходит в воду. И когда только успел?!       Работай у девушки сейчас голова, она поспорила бы сама с собой на десять баксов, что вода с шипением отскакивает от юноши – не выносит жара атлетически сложенного тела. Его взгляд нестерпимо жжёт затылок, и Спеллман по-тихому ненавидит чернокнижника за свои предательски слабеющие ноги. Он мощными гребками преодолевает спасительное расстояние между ними, и Брине ничего не остаётся, как разгоряченным лбом уткнуться в морозящее серебро бортика.       — Не приближайся, — тихо бормочет девочка непослушными дрожащими губами. Сзади рассыпается драгоценными камнями бархатный смех юноши. Он со смешком уничтожает последнюю между ними пропасть в несколько сантиметров и упирается в каменные стены руками, сворачивающими чужие шеи, как соломинки.        Голова юной ведьмы попадает в их крепкий капкан. Колдунья спиной чувствует исходящую от тела Ника силу и клубящуюся тьму, что заволакивает взор.       Он наклоняется прямо к её ушку, опаляя горячим дыханием. Неспешно проходится губами по хрящу и, будто не удержавшись, прихватывает зубами мочку. Зубы до прерывистого дыхания острые.       Сабрина судорожно хватает ртом воздух, в голове у неё умирает одна мысль за другой, разум темнеет, всецело отдаваясь чувствам. Инстинкты вопят, что сейчас она – загнанный кролик в плену смертоносного хищника. Спеллман ещё плотнее прижимается к стенкам бассейна и оказывается зажата с двух сторон.       — Какая поразительная трусость! Сейчас ты от макушки до пят человек, — насмешливо морщится Николас. — Где моя могущественная темная ведьма?       Ярость заполняет тело Сабрины, вливаясь в каждую пору кипятком. Почему она ведет себя, как безропотная овца?       Все предупреждения, висящие в колдунье прочными замками, смываются напрочь ударной волной сладкого на языке вызова. Брина разворачивается так резко, что взметнувшиеся короткие волосы хлестко бьют каплями по щекам. В глазах напротив неразбавленное безумие цвета бренди. Они приближаются к друг другу так близко, что их горячее дыхание смешивается в одно.       Юная ведьма зачарованно смотрит на мокрые волнистые локоны, прилипшие ко лбу чернокнижника. Они соблазнительно завиваются барашками, и девушка с силой тянет их на себя, причиняя мимолетную боль и вызывая полузадушенный стон сквозь закатившиеся от удовольствия тёмные глаза.       Ник просительно задирает острый подбородок вверх, выставляя напоказ шею, усыпанную потемневшими бордовыми отметинами каких-то несдержанных ведьм. Брине, шипя, хочется исправиться – шлюх. Она находит никем не тронутый участок под ключицами и оставляет свою, зло впиваясь зубами. Тут же извиняется: влажно целует шею и языком проворно зализывает ранку.       Лицо Николаса до нечестивой очаровательности стремительно розовеет. Он дышит с трудом, его сердце барабанной дробью отдаётся в девичьем.       Её персональное музыкальное сопровождение, ведущее на одиночный расстрел.       Она замечает мерцающий серебром ведьмин знак недалёко от только что оставленного ею укуса слишком поздно. Реальность обрушивается на Сабрину каменным сводом пещеры с сошедшими с ума свечами, хаотично мчащимися навстречу друг другу. Совсем как они.       — Николас, хватит! — Брина говорит на удивление твёрдо и ясно, хотя внутри дрожат даже кости и хваленая бессмертная кровь. Она останавливает сильные руки, обхватившие её бедра, и снова говорит прекрати, но в этот раз прижимаясь лбом к его лбу. Спеллман зажмуривается до чёрных пятен перед глазами.       Как, Дьявол побери, найти в себе силы освободиться от дымного дурмана, в который её моментом вводит один только взмах не по-мужски длинных ресниц?       Сабрина глубоко вдыхает и отворачивается в сторону.       — Выйди и оденься первым. Я за тобой, — сухо бросает в растерянное лицо парня колкие слова ведьма. Голосом холодным и жгучим, как тысяча Антарктид.       Внутренности стягиваются в болючий узел, но юная колдунья это проглатывает и упорно не замечает въевшегося кислотой настойчивого взгляда. Проходит одна невыносимо долгая минута, за ней медленно ползёт другая – Скретч не издаёт ни одного звука и не сдвигается с места. Только смотрит так, что кожа плавится и стекается лужицей в необтесанные каменные глыбы плит.       Должно быть, так они и простоят здесь весь отведённый им Сатаной срок – вечность.       Сабрина начинает знакомую с детства игру. Если ей страшно, больно и неуютно, она переносится на ароматную кухню тети Хильды, нежно треплющую её за щеки. Тетя Зельда стоит поодаль и в глазах – вселенское негодование и недовольство, но она незаметно для всех крепко сжимает руку девочки. Эмброуз приобнимает её за плечи и обнадеживающе шутит.       Тёплый уютный кокон привычных вещей, в который Брина всегда забиралась, пережидая бурю. Этот нехитрый приём срабатывал всегда. Вплоть до этого момента. Сабрина упирается в закрытые двери кухни, и за ними ни звука.       Теперь никуда не спрятаться.       Она слышит всплеск воды и шуршание одежды, наброшенной поверх мокрого тела. Ведьма должна проклинать и радоваться – её взяла.       Хочется только плакать.       Ник деликатно отворачивается, когда она выбирается из шипящего водоёма. Ни разу не поворачивается и не смотрит на её нелепые попытки натянуть на себя холодные липкие тряпки.       Они выходят из жаркой подземной комнаты в давящую тишину пустынной залы. Сабрина не сводит глаз со своих чёрных туфель. Николас – с неё.       — Эбби, не разбивай мне сердце своим молчанием, — через какое-то время, полушутя, восклицает колдун, притворно прикладывая руку к груди.       Спеллман поднимает свои зелено-карие глаза и безжалостно заносит над чернокнижником их удар.       — У тебя его нет, — тихо и убежденно шепчет девушка.       Сабрина поступает правильно. Наконец-то. За мгновение она успевает прокрутить это в своей голове по меньшей мере сотню раз, отчего-то только сейчас замечая, как на дне чернильных глаз чаинками мерцают золотые искры. Красиво.       Ведьма закусывает губы до крови. Её слова волнами разбиваются об грубые камни стен. Они ломают что-то внутри Николаса. Он срывается с места и хватает девушку за плечи с такой силой, что потом обязательно появится радуга из синяков. И взгляд такой раненый, яростный до краев радужки. Он им убивает. Он им воет: Чем заслужил?.       Николас с молоком матери впитал в себя умение распознавать второе дно и истинное значение слов. Проще простого догадаться – его сейчас как ненужного щенка выкидывают за порог тёплых мягких свитеров и пепельных локонов. Прочь от дома, в котором он добровольно согласился посадить себя на привязь. Хочется только продержаться ещё чуть-чуть и не заскулить дворнягой, которой устали играться.       Сабрина смотрит в преданные ею глаза с пошатнувшимся намерением выстоять до конца. Кончики пальцев совсем ледышки.       Это давно пора было прекратить, — повторяет себе мантрой колдунья, смотря в удаляющуюся спину Скретча. Уходящего с нижних этажей и из жизни Спеллман. Её все же подводят ноги, и она сломанной куклой съезжает по стене, царапая спину. Ребра индевеют, покрываясь корочкой льда, и сердцу, бьющемуся об ледяные решетки насмерть, слишком тесно в Сабрине. Оно хочет броситься в след ушедшему… другу ли?       Он чернокнижник. У него клеймом горит ведьмин знак на шее. Его жизнь исчисляется веками, оставляя на память выцветшее черно-белое, по краям обагрившееся в крови. Ленивый застывший ход времени скрашивает только разогревающая жилы похоть. Изредка человеческие жертвоприношения.       Так почему, когда она говорит очевидное: у него просто не может быть сердца

не может быть

      просто не может быть,       у неё вскипает кожа от его глаз, выкрашенных в бездну.       На секунду.       На самую малость.       В них густеет кровью открытая рана, обнажая что-то горькое. Выпрыгивает за край, теряет чувство всякой меры и затапливает всю винтовую лестницу, старые ступеньки с провалами и острые сколы. Дойдя до пепельной макушки, вливается в чужую полукровную душу.       Боль.       Она рвано сочится из его глаз, неприкрытая и читаемая ровно одно неправильное мгновение, длящееся тысячу вечностей. В нем изнывает/мучается/разбивается нечто не разрешенное и невозможное по всем законам Трёх Небес.       У Николаса Скретча рвётся на куски сердце, которого нет.       Сабрина наконец-то понимает. И сырые мрачные подземелья Академии тонут в коротком задушенном крике о гаснущих искорках в чёрных, как ночь, глазах.