Warlock

I Found - Amber Run

      Ноябрь – почти зима. В Гриндейле она сказочная: со всякой праздничной мишурой, с мерцающими огнями гирлянд на домах. Иногда даже с пушистыми снежинками, целующими глаза. Все жители крошечного, как кукольный домик, городка единым порывом начинают много смеяться, штурмовать магазины в поисках подарков и разваливаться на старых диванах. Укрываясь тёплым стареньким пледом, они в сотый раз пересматривают «Кошмар перед Рождеством». Сабрина любит зиму.       Ноябрь же вызывает в ней аномальное для ведьмы желание перекреститься. Вечные дожди, пробирающиеся слякотью улиц в ребра. Проклятые ветра, задувающие как свечи тепло. Промозглые сквозняки, от которых не спасёт ни один камин с мерно тлеющими угольками.       Губы постоянно трескаются, а кончики пальцев жгут холодом щеки Харви, когда она проходится по ним, запоминая каждую шероховатость. Зимой он часто забывает бриться, воображая себя викингом, которого борода защитит от всех холодов. Ведьма тактично умалчивает о том, что буйной растительностью конунга там и не пахнет. Вместо этого юный смертный пахнет искренностью, травой после дождя и свободой, что у неё отобрали.       Харви любит осень. Он может остановиться посреди размытой дороги и с замирающим сердцем наблюдать за танцем падающих листьев. Кинкл часто приводит её в такие особенные для него места, но как бы Сабрина не щурилась и не всматривалась, все по-прежнему.       Она видит смерть, он – золото. А там, где она видит золото, он борется с желанием умыться святой водой. Зато Харви колется, когда Брина нежно проводит по его скуле, и щекочется, когда украдкой целует. Это все окупает. В нем она спрятала весь свой свет, но, кажется, отдала его навсегда. Колдунья больше не в силах его найти.       Ни в себе, ни в парне, соскользнувшем со страниц сказок, где все живут долго и счастливо. Куда бы она не двинулась, за ней тенью следует мрак полуночи, тьма ведьминского часа.       Пусть. Она изменилась, и сердце слишком отяжелело для грудной клетки. Должно быть, впитало в себя всю жестокость, ныне текущую по её венам.       Пусть. Она переживет. Она всегда справляется. Всегда.       Сабрина прогуливается по тропинке, утонувшей в кровавых листьях. Змеевидные ветки старых деревьев о чём-то шепчутся и шипят. Луны нет – её заволокли грозовые облака. Ни солнца, ни луны, ни звёзд. Только рука Харви в её. Его ладонь горячая. Но он слишком беспомощно заглядывает в ее глаза. Сколько не подносит к губам узкие запястья – все никак не согреет.       Сабрина сейчас, как те красивые статуи изо льда, которые ставят богатеи на светских раутах. Он где-то об этом читал. И все же озадаченно хмурится – в школьной библиотеке не найти книжки, рассказывающей о том, как помочь бессмертным созданиям с вселенской горечью в опущенных уголках губ.       Кинкл обнимает свою малышку с желанием спрятать от всех миров, смертных и не совсем. Касаниями, от которых девушка вздрагивает, спрашивает: что с тобой?       Сабрина примерной девочкой натягивает улыбку и шепчет ему в ворот джинсовой куртки о том, что она счастлива видеть его спустя столько лет времени.       Раньше его Брина ему никогда не врала. А теперь она с трудом отзывается на своё сокращённое имя, которое Харви придумал ей, когда они были ещё детьми. В её глазах мелькают всполохами эмоции, которые хорошие парни с шахт не в силах понять. Или просто боятся понять.       В нем свёрлами режет злость на эту её забывчивость. Нет. Кого он обманывает? На самом деле нет. Харви благодарен злости. Она позволяет ему вытеснить мысли о том, что у его девушки новое имя и новые люди, что дали его.       Не совсем люди. И Сабрина уже не совсем его девушка. Она сменила сущность, школу, круг общения, прическу и взгляд. Глупо удивляться имени.       Их разговор не клеится. Кинкл уверен, что она была ближе к нему всю их разлуку, появляясь в отголосках воспоминаний и снах, чем сейчас, в его руках.       — Это из-за того мага, да? — неуверенно спрашивает Харви, делая вид, что не помнит его имени. Того вылитого футболиста из школьной сборной с надменной ухмылкой. И печальным взглядом, когда дело касалось одной полукровки.       Типичный спортсмен со своим куриным мозгом и крошечным, как грецкий орех, сердцем так не умеет. Кинкл прожигает дыру на пепельной макушке, достающей ему самое большее по плечо, и по всем сценариям должны задымиться белые, как первый снег, волосы, а не он сам. Но сценарий их жизней давно горит синим пламенем.       Просто так на неё смотрит сам Харви.       Харви ненавидит Николаса.       Сабрина не отвечает непозволительно долго. Отчего-то медлит, уголки губ ещё больше опускаются и голова следом за ними – так низко, что это почти до карикатуры смешно. Если бы не так больно. И безнадёжно.       — Бри…Сабрина у тебя все хорошо? — запинается Кинкл и сглаживает свою трусость ласковым жестом, поднимая трясущийся подбородок.       Нет!       Дьявол, нет!       У Сабрины до ломающихся суставов и крошащихся в кальку костей все нехорошо. Прошёл почти месяц с тех её слов, за которые она клянёт себя на чем свет стоит каждый небожий день.       Гребанная идиотка.       Месяц в родном морге Спеллманов с мурчащим Салемом под боком и друзьями, готовыми подставить своё плечо. И с Харви, конечно. Месяц, выдавивший из ведьмы всю жизнь чайной серебряной ложкой. Как тюремный срок без права вдыхать ледяной парфюм. Сабрина резко останавливается и прячет лицо в ладонях.       Ей не хватает его улыбки. По утрам, обедам, прогулкам и вечерам. По ночам до ноющего сердца – особенно.       Как такое может быть?       Харви слишком неловко в компании колдуньи и её смятения, окутавшего туманом худое хрупкое тело. Он здесь до бетонных намеков лишний.       А ещё парню стыдно и неожиданно душно, когда Спеллман через мутную вязь минут и сомнений поднимает свой взгляд. Взгляд, горящий решимостью.       В какой-то невыносимой глубине себя Кинкл знает, что скрывается за шоколадным омутом глаз. В глубине, с которой не сравнится ни одна точка в шахте Гриндейла, Харви хочет проорать умоляющим шёпотом слова Сабрины из прошлой жизни.       Прошу тебя, останься       Он молчит оглушительно. С болью отводит взгляд и руки. Смертный любит её. Как только может и умеет. Харви делает ровным счетом ничего. Потому что Брина, его Брина, оживает. Она прекращает выглядеть старшим братом, восставшим с могилы, и, кажется, что ещё секунда и начнёт мерцать, как падающая звезда.       Что-то надежно спрятанное за чернотой ресниц её вытаскивает. В последнюю минуту выдергивает из водоворота с зияющей бездной в сердце. И Харви Кинкл клянётся, что на одно мгновение в осенней прохладе вечера он чувствует обжигающий лёд, сковывающий в зиму багрянец листьев под ногами.       На один миг, в который Сабрина со слабым прости на губах испаряется, распадаясь на миллиарды частиц.       С ней исчезает и зимний холод, дыбом поднимающий волосы и древний инстинкт.

***

      У Николаса заевшей стрелкой настенных часов с рогами дьявольской ипостаси идёт двадцать четвёртый день без полукровной невыносимой ведьмы. Двадцать четвёртый день темнеют круги под глазами и выкуриваются горы сшибающих с ног сигарет в один присест. Они пеплом оседают на бессмертных легких, скрывая тот факт, что глупый орган кровоточит. Он захлёбывается в крови так, будто пудами глотает соль. Но выхаркивает совсем не морскую.       От одного, Сатана его забери, одного жалкого напоминания о блестящем шелковистом пепле. Пепле, что скользит по рукам, просачивается сквозь фаланги пальцев как песок и оставляет на тебе неуловимый запах лавандового шампуня. Руки сжимаются в кулаки, впиваются до багровых отметин – его ладони пусты и не касаются белых прядей двадцать четыре чертовых дня.       Ему все равно.       Двадцать четыре дня, шесть часов и, быстрый взгляд на часы – семь минут. Если быть точнее.       Столько понадобилось Сабрине Спеллман, чтобы грубыми стежками прожечь в чернокнижнике алую тоску, пригибающую к земле. Спину раздирают когтями костлявые демоны. Оставляют широкие рваные полосы. Шепчут на ухо сдайся, приползи к ней, без неё тебе уже       н и к а к.       Их зловонный соблазн отдаёт серой на кончике языка. Николас лучше сдохнет, чем продаст свои полуживые останки гордости. Только все никак не поймёт: почему это, если он держит спину прямо до боли, если он держит взгляд, не вздрагивая, ощущение того, что он валяется в её ногах не сходит липкостью с кожи. Липкостью заведомого поражения.       У них ни единого шанса. Истина такая простая, что слепит, заставляя зло щуриться. Николасу нравится жить во тьме. Он больше не следит за ней, не предлагает помощи – колдун стёр себя из её жизни, лихорадочно стараясь собрать себя по частям. Части не собираются, а глаза рассеянно замечают круглые очки какого-то волшебного Гарри Уоттера, её подарка с человеческой ярмарки.       Снова. Снова-снова-снова-снова и еще раз.       Снова.       Он вертит их в руках и неотрывно смотрит в большое витражное окно, за которым сгущаются тучи. Ему принадлежат покои старосты: просторные вычурные комнаты, полные чёрного изыска и чёрного дерева – Фаустас Блэквуд отдал их сильнейшему чернокнижнику с явным намерением переломить хребет ведьминскому матриархату. Скретча не волнует вся эта гендерная маета, пока в его комнатах стоит такое гудящее одиночество.       Она сейчас, должно быть, в объятиях этого смертного идиота.       Дьявол, только не думать об этом. Не думать. Просто не думать.       Не думай!       Точно в объятиях жалкого смертного. Возвращается к нему как к своей проклятой путеводной звезде. Всегда. Хорошо, что Ник пребывает в блаженной тьме. Ему не надо никаких холодных комков на небе. Отливающих светом её волос.       Сатана. Да он просто жалок.       Чернокнижник, который по одному ленивому взмаху руки получает всё и сразу, угрюмо запирает на все замки двери, что раньше были широко распахнуты для всех семи грехов, и мерно вливает в себя горькие зелья Забытья и человеческий абсент, прожигающий гортань. Довольно действенная дрянь. Когда ноги не держат, можно и не мечтать оббивать пороги всяких полукровок.       Николас – мастер причинять боль, но как усмирять свою он не знает. Ведьм такому не учат. И полынь, забивающаяся пьяным удушьем в десна и ноздри – слабое утешение.       Она появляется без пяти минут двенадцать. Какая ирония: Сабрина ведь с недавних пор ненавидит полночь. Николас почти ненавидит её. Он совершенно по-идиотски забыл переставить защитные чары – для Спеллман любые двери, ведущие к колдуну, распахиваются настежь и с громким стуком. Юноша морщится, как от зубной боли. Слишком громко бьется её сердце, не решающиеся переступить порог.       В глазах вспышками неона разрезают карь молнии, в сравнение с которыми гнев небес за окном – детский лепет.       Сабрина молчит, и её растерянность каплями просачивается в мякоть персидского ковра, которым устлана гостиная. Порог переступила и встала как вкопанная. Мнёт пальцы. Больно скручивает. Толи пальцы, толи помутневшее сознание Ника. Он не может себе позволить вдохнуть её запах – подходит к резным ставням, и прилагая усилия, чтобы не выдрать их с петель, просто открывает.       Пусть видит: ему это сделать просто, он ходит, дышит и не тоскует. В духоту комнат, пропитанных едким никотином, проникает тонкий запах прелых листьев и дождливого неба в разгар грозы. Он облокачивается на холодную стену, упираясь лопатками в ажурные оконные решётки.       Её просто нужно выгнать отсюда. Вышвырнуть вон. Оскорбив до дорожки слез на щеках. План такой ведьминский и прекрасный. Только вот рот зашили железными нитями. Из Сабрины вышла швейка кровожаднее Джека-потрошителя. Стежки держат крепче паутины кошмаров Бадибат – силы хватает только на взмах руки. Мол, убирайся.       Сабрина в ответ остервенело мотает головой. Глупый китайский болванчик. Отказывается. Не понимает счастья, что он ей предлагает – не уйдёт сейчас… В глазах темнеет.       Он больше не отпустит.       Благородство – не его прерогатива.       Ведьма шагает осторожно и хлипко. Как будто не по овечьей шерсти, а по углям. Ей здесь не рады, и это наэлектризовывает кожу.       До спазмов в груди. Страшно.       Молния прорезает отголоском лезвия комнату. Освещает бледное, как смерть, лицо. Громыхает набатом гром.       — Ты… После всего, что я сказала тебе вправе меня ненавидеть, — не голос, а задушенный хрип, — и презирать меня и… проклясть. И даже если хочешь, забудь как зовут, — она всхлипывает и кусает потрескавшиеся губы. Такие соленые. Слезы вдребезги разбивают могильную тишину.       Он хочет сцеловать каждую с мокрых щёк.       — Только никогда не смей, слышишь. Никогда не смей думать, что у тебя нет сердца. Оно спасает меня здесь. Каждый день. Ник…       Ей часто говорили, что её безрассудство от крови смертных. Подобная смелость не присуща ведьмам. Такая может гореть только в человеческих сердцах. Видимо, Сабрина и правда все больше уступает тёмной сущности – не хватает жалкой капли храбрости, толкающей в спину. Не хватает силы закончить начатое.       Их разделяет один единственный шаг, который Спеллман не может преодолеть.       И Николас делает его за неё.       Его улыбка затмевает все листопады. Чернокнижник – огранённая по краям смерть. Её золото ноября, руки которого безбожно пропахли табаком. И женьшенем*. Он зарывается ими в короткие платиновые волосы с тихим вздохом.       Танцуя на осколках реальности, ускользающей в распахнутое окно.