Я так хочу до тебе (Твари)

Время — самая драгоценная и самая неумолимая субстанция на свете. Куда там огню и воде... Рокэ обнял дремлющего новьо сильнее и зарылся носом в его гладкие волосы, желая надышаться напоследок ароматом фиалковых ирисов. Дорога ничем не пахнет, а во Тьме цветы не растут, только сухие мхи, которые и пища, и постель, и могила для зазевавшихся тварей... Взгляд вновь упал на золотистый диск циферблата. Минута уже утекла. А за ней будут другие, и так по капельке утекает вся жизнь, а оглянешься — что после себя оставил? Вот разве что красивые плафоны. Золотые стрелки неумолимо подбирались к десяти, и новьо заснул крепко, утомленный их небольшим прощальным приключением. Встать и уйти. Сбежать, как это часто проделывал с дамами из окошек. Им доставались сапфиры, а Эстину перепадет вот эта страшная золотая Рожа. Аллегория любви не к тому человеку. Да и не человеку вовсе, а так... хранилищу твари. От безысходности хотелось что-нибудь сломать, да хотя бы стукнуть кулаком по полу! Но Эстин так уютно прикорнул на груди, что тревожить его было сродни преступлению. «Нет во Тьме ирисов, и Эрисов тоже нет. Что за поганое место, и почему невозможно уйти туда, где Свет? Видимо, потому же, почему нельзя остаться на свете этом. О, если бы ты, дрянь, хоть на мгновение выбралась наружу. Бесчестная ракшаси, крыса темного мира. О, я бы нашел, как с тобой разделаться. Пусть нет и сотой доли той силы, что позволяла седлать тебя в другом мире, в мире этом тоже найдется управа на зарвавшуюся дрянь. Вот только ты не вылезешь, зачем тебе это? Даже когда на макушку льются горькие зелья Арселли, тебе уютнее внутри, в Силе, чем на Свету. Сила двояка, она не зло и не добро, а вот Свет — однозначен и строг, и всё, что есть Тьма дохнет при его появлении. Или прячется в такие норы, из которых нет хода назад. Вот ты и побежишь у меня в такую нору, по дорогам холода. Горной козой поскачешь...» Со всей возможной осторожностью выбравшись из-под новьо и подтянув штаны, Рокэ на цыпочках направился к дверям. Телу было почти хорошо — ни боли, ни усталости, только головокружение, да зад слегка отлежался на ковре. Стоило не принять зелье всего раз, и такое облегчение. Определенно, пора уходить туда, где в отравах нет нужды. — Росито. Постой. Он замер, но не обернулся. Хватит, насмотрелся на бледную кожу, на медные волосы, выпил Силу. — Подарите ещё одно объятие перед разлукой, Ваше Величество... Не дожидаясь позволения, Эстин прильнул к обнаженной спине всем телом, обвил руками плечи, начал их целовать. Коготку зацепиться — всей птичке пропасть. Правая ладонь новьо вскоре, разумеется, скользнула вниз и стала нежно поглаживать по спине, пояснице... — Оставь мой зад. — А то что? Он не мог видеть лицо, но знал, как именно Эстин улыбнулся. Лукаво. — Мне тоже кажется, что ничего страшного, — и новьо продолжил наглаживать зад. Рокэ изловчился, поймал своенравную руку, но тотчас ощутил поглаживание на другой ягодице. — Ты как женщина, Эстин. Не знаешь жалости к уходящему. — Ах, если бы, если бы... — с горечью в голосе прошептал новьо. — Будь я твоей женщиной, ты бы не уходил от меня. И будь я женщиной, Росито, я бы родил тебе наследника еще семь лет назад. — Прелестная фантазия. Жаль, что Сервиллий не может стать Сервиллией... — Может, — хихикнул Джастин. — Мне кажется, этой ночью возможно всё. Рокэ скептически фыркнул. — Ты этого не вынесешь, уверяю тебя. А уж родить, и подавно. Ты когда-нибудь присутствовал на родах? Издали, не правда ли? А вот представь — из тебя самого начнет вылезать нечто размером с кошку. — Как сильно вы меня недооцениваете, государь! — «оскорбился» Джастин. — Рождение наследника престола — честь, в первую очередь. Я бы справился. Может, не без помощи твоей морисской знахарки, конечно. Только, умоляю! Не пускай на роды этого ужасного Хуана. И Савиньяк пусть потопчется за порогом. — Хорошо, - Рокэ резко развернулся, взял Эстина за плечи. — Ну а как тебе такая перспектива: твои бедра и талия безобразно расплывутся после родов и перестанут привлекать меня? — Это будет потом, — лучезарно улыбнулся новьо. — Давай хотя бы попытаемся для начала? Рокэ, сам себе не веря, покосился на часы. До полуночи оставалось полтора часа. Не так уж много, но достаточно, чтобы впервые в жизни попробовать новьо с предлагаемой стороны. «Когда дует ветер перемен, ставь не стены, а паруса»... — Что ж, давай попробуем. Или мы не кэналлийцы? Новьо весело подмигнул и пошел к камину, чтобы спасти его от угасания. «Ладно-ладно, Сервиллия, сейчас тебе станет больно, тут бравадам и конец... » Рокэ лихорадочно скидывал на пол все, что казалось достаточно мягким и пригодным. Руки немного подрагивали. — Я готов. Эстин снял всё, кроме чулок, и лежал на груде подушек, весело болтая ногами. — Перевернись. Новьо послушно перекувыркнулся на спину и широко развел ноги, показывая себя. В отблесках разгорающегося камина грани тела, выточенного искуснейшим резчиком из цельного куска соблазна, сияли даже чище и острее, чем при свете дня. Как такое может быть? Не сводя глаз с лучезарной улыбки и ненасытного взгляда, Рокэ живо содрал штаны и опустился между гостеприимных бедер. Дрожь в руках усилилась, и он прижал ладони к ягодицам новьо, надеясь что это просто от холода. Джастин мило ойкнул. — Холодные! — и поерзал, соблазнительно виляя задом. Ох, карьярра... Впервые за три года Рокэ чувствовал себя так, как должно — мужчиной, а не племенным жеребцом в короне, как с теми скучными добродетельными женщинами, которых находила сестра. Рокэ в последний раз оглянулся на часы, зашвырнул сомнения в угол и начал лить на пальцы ирисовое масло. Эстин принюхался. — Эр-вор! Вы украли мой флакон? — Верну все до единой капли, — пообещал Рокэ. И тотчас Джастин обнаружил себя прижатым к ковру, а Рокэ навис сверху и, просунув один палец ему в зад, начал подготавливать его. — Еще не передумал? Джастин притянул его к себе и жарко шепнул на ухо, что хочет ребенка, а остальное не важно. — Ты сказал, я услышал. Палец проходил свободно. Прибегнув к отвлекающему поцелую, Рокэ добавил второй. Эстин жалобно простонал ему в рот что-то вроде «прекратите, но продолжайте» и вцепился ногтями в спину. Отчаянная решимость новьо скорее пугала, чем возбуждала, тем не менее член Рокэ был полностью готов, и яйца сладко поджимались каждый раз, когда он вводил пальцы до основания. Он никогда не настаивал на таком виде близости... Или, возможно, пару раз... Джастин испытывал отвращение к подобной грубости, по крайней мере на словах. И Рокэ, имея многочисленные связи с женщинами, мог позволить себе нечто более возвышенное в объятиях того, кого действительно любил. Но это не значит, что не желал большего. Желал, ещё как! Беспардонным рывком заставив новьо запрокинуть голову назад, он начал покрывать поцелуями его шею и грудь, и при этом не переставал подготавливать плацдарм для вторжения. — Вот так, сначала ты к кому-то вторгаешься, потом вторгаются в тебя... — назидательно ли это прозвучало, он не понял. Не мог слышать свой голос за громкими стонами новьо. — О, как мне не стыдно было вторгаться! — выстанывал он, сладко жмурясь и насаживаясь на пальцы. – Я плохо, плохо поступил, накажите меня, Ваше Величество! — Это мы всегда с удовольствием... — Рокэ хлестко огрел новьо по заду, просунул в сопротивляющийся анус уже три пальца и снова ударил. — Какой же ты узкий... Хочешь на четвереньках, так будет проще? — Нет-нет! — запротестовал новьо. — Я должен видеть лицо. Осторожно вынув пальцы, Рокэ погладил растянутую покрасневшую дырочку, посмотрел на нее, примериваясь, и наконец пристроился. — Поцелуй меня, — попросил Эстин. Не прерывая поцелуя, Рокэ осторожно ввел головку внутрь. Джастин мученически застонал, хотя до настоящего проникновения было еще далеко. — Больно? — Больно? — усмехнулся новьо. Глаза светились азартом. — Да это словно ласточка порхает, где мой черный лев? Где мужчина, Росито, или ты не кэналлиец, что так трусишь вставить мне как следует? Рокэ засмеялся, но ручеек пота тек от загривка до поясницы, грозя превратиться в реку. Эстину было больно, он боялся, и это убивало удовольствие. Пришлось временно отступить. Чтобы рассеять напряжение, он мягко завладел запястьями новьо, поцеловал каждое и отпустил. Настал черед лица: губы, глаза, подбородок, он сцеловал все невольно проступившие слезинки до единой. Следом приласкал горло и нежные выступы ключиц, и лишь потом, резко переместившись вниз, раздвинул ноги так широко, как было возможно, чтобы применить истинно кэналлийский прием умасливания несговорчивых персон. В Кэналлоа об этом, конечно, не принято вспоминать вслух, но во времена морисского владычества искусство вылизывания зада вознеслось до самых заоблачных высот. И, к чести кэналлийцев — ха! — спасло немало жизней. Эстин был в восторге от новых ощущений. Новьо извивался, кричал, ласкал себе, впивался пальцами в плечи, стараясь насадиться на язык еще глубже, и когда Рокэ добавил к этим ласкам один-единственный палец и самую малость примял то место, от которого происходит главное удовольствие мужской любви, Джастин начал изливаться. Тут бы сказке про Сервиллию и конец — новьо был удовлетворен, разморен, благодушен, и более подходящего момента, чтобы улизнуть, могло не представиться. — Ты ослепительно красив, — сообщил Рокэ, приникая долгим влажным поцелуем к изгибу его шеи. — Насколько я красив... — отозвался Джастин, не размыкая век, — настолько ты болтлив, мой милый. Но, Лэйе Унде, мне всегда это так нравилось... Дай сюда руку. Заинтригованный Рокэ коснулся пальцами разомкнутых губ, Джастин смочил языком самые кончики, пощекотал подушечки, а потом начал не спеша, с берегерской обстоятельностью сосать и вылизывать их по одному. У Рокэ потемнело в глазах. Когда он опомнился, был уже на Джастине и в нем, и хрипло выкрикивал что-то вроде: о, эстречо, о, о, адорасьон! Дыша как загнанный жеребец, хрипло выдыхая после каждого толчка, он закинул ноги новье себе на плечи и атаковал бедрами его дрожащее тело, словно хотел выбить из него дух. Любовь, страсть, пот и слезы — всё смещалось в крови, бурлило и готовилось выплеснуться, а Эстин готов был принять эту смесь с любовью и восторгом. Как мог нежно, ободряя стонами и зовя по имени, новьо всем своим телом молил его жить. Жить, потому что он хотел этого, потому что жизнь Рокэ должна была принадлежать не ему одному. И так будет, так будет! Так будет, Эстин! Хотел плоть — на! Хотел кровь — на! Хотел любви до гроба — получай! Всё, что осталось — твое! Бери! Принимай! Принимай... — Мне кажется, я рожу двойню... — было первым, что он услышал, когда в голове прояснилось. Голос новьо был довольным и насмешливым. Слава Создателю. Обошлось. — Ты герой. — Рокэ притянул новьо к себе, жарко поцеловал в шею. — У тебя из глаз сыпались искры, — сообщил Джастина, подставляя под поцелуи лицо. Рокэ охотно поцеловал и кончик носа, и уголки аметистовых глаз, и ямочку на подбородке. Новьо улыбался, но век не размыкал — был не в силах. — Устал? — Немного. Рокэ с любопытством заглянул между раскинутых ног. Всё было не так уж плохо, но обихода требовало. Пальцы деликатно заскользили по кругу, втирая семя в растянутый вход. Болеть то самое место перестало почти сразу — у любовника были волшебные пальцы, ну или волшебное семя, или даже всё вместе. Дрова в камине давно прогорели, однако в комнате было на удивление жарко и светло. Никто не позаботился о портьерах, и эреа Луна, взойдя на небосвод, бесстыдно смотрела на любовников своими большими белыми глазищами. Но кто бы осудил её? — Карьярра, четыре шага до полуночи. Рокэ сердито посмотрел на часы, потом на Джастина и, приняв какое-то решение, жестом велел тому подниматься. Джастин уселся в кресло и вытянул ноги. Сползшие до самых щиколоток чулки смотрелись безобразно, и он стряхнул их на пол, чем неожиданно рассердил новьо. — Одевайся, а не раздевайся! — рявкнул он. Джастин блаженно улыбнулся и протянул руки к потолку. Где-то там парил радужный Эрис, теперь Джастин знал, отчего найер так счастлив. Леворукий, надо было раньше предоставить Рокэ свой драгоценный зад! Зачем было ждать семь лет, отговариваясь тем, что это «грязно»? Проклятая фамильная осторожность Приддов, сколько счастливых часов она убила... Луна светила в голову, делая её пустой и легкой. Много-много длинных бессонных ночей в объятиях лучшего человека в Кэртиане — вот и настал твой Рассвет, Эстин, а ты боялся... — Эстин, герцог Придд! — Рокэ щелкнул пальцами перед носом, но тому было лень спорить и лень вставать. Тогда любовник досадливо выругался, сунул в его руки скомаканую одежду, и едва ли не пинками погнал к дверям. Джастин не сдавался и по дороге гладил завитки темных волос, что заманчивой дорожкой стекали от груди к паху новьо. И постепенно растерял всю одежду, которую отчаянно не желал надевать, боясь разрушить очарование ночной сказки грубыми приметами дня. Лунный луч скользнул по белой коже. На плече Росито алела глубокая ранка. Джастин заставил любовника остановиться и прикоснулся губами к поврежденной коже. И вновь, и вновь. Ранка пахла горечью, и такова же была на вкус. Что ж, в его возлюбленном всегда было много яда. — Как неосторожно я тебя поцарапал... Прости, прости, новьо адорасьон... Извинения звучали не слишком убедительно. В душе Джастин желал этого — оставить свой след, а потом встречать Его Величество в коридорах дворца, такого неприступного и отстранённого, но... поцарапанного. Улыбка сменилась испугом, когда Джастин ощутил губами обильную влагу. Отстранившись, увидел, что кровь струится из ранки ручьем. Утерев рот, понял, что и сам весь в крови. — У тебя кровотечение. — Пустяки, — пробормотал новьо, отворяя дверь. — Доброй дороги, Эстин, иди же. — А ты? — Устал, буду отдыхать. Джастин чувствовал кожей, что что-то тут не так. — Как странно... Странно и... Джастин смотрел на любовника и не узнавал его. Бледное осунувшееся лицо напоминало посмертную маску, как на камине, только пока с живыми глазами. — Кровь, Росито, у тебя на шее кровь. Покажи руки! Рокэ послушно повернул их запястьями вверх, и Джастин вскрикнул, увидев, что они натворили — из обоих запястий тоже сочилась кровь. Ран он не видел, темная жидкость каплями проступала сквозь кожу, словно та была хлопковой тканью, и, струясь, стекала к локтям. — Я за лекарем! — Иди, — легко согласился Росито. Слишком легко! — Нет, не пойду. Останусь с тобой, — Джастин начал озираться в поисках шнура для прислуги. — Тебе нужна помощь! — твердил он. — Твоя знахарка, где она? Пусть приведут! — Не приведут, — леденяще спокойным тоном возразил Рокэ. Трезвость его голоса не вязалась с тем, что происходило — король Талига нетвердо держался на ногах, его качало, словно пьяного, а там, где он только что прошел, блестели черные лужицы. Джастин сделал шаг навстречу, но был остановлен взмахом руки. — Уходи отсюда. Никого не звать. Дверь закрыть с той стороны. Слова давались Рокэ с трудом, словно он боролся с подступающей тошнотой. Кровь по-прежнему струилась из шеи и запястий. Теперь Джастин видел, что кровоточат и щиколотки, и под солнечным сплетением тоже открылся черный «родник». — Прочь! — прикрикнул Рокэ. — Не могу, — жалобно прошептал Джастин. А потом вдруг нашел утраченную смелость и повторил уже громко: — Не пойду. В синих глазах вдруг промелькнуло что-то светлое — может быть, ему всего лишь показалось с перепугу, но Джастин приободрился. Совершенно напрасно. Действуя в своей обычной властной манере, любовник молча вышвырнул его вон — в анфиладу комнат, парную той, через которую они попали в кабинет Полуночи. Последнее, что успел разглядеть Джастин — холодно-извиняющееся выражение лица, с которым Его Величество захлопнул дверь прямо перед его носом. Глазки найери насмешливо сверкали лиловым.