Я так хочу до тебе (Твари)

Из покоев, где предположительно застрял Юстиниан Придд, не доносилось ни звука. Установившаяся тишина была и приятна, и подозрительна — о такой принято говорить «мертвая», хотя Ойгену время от времени казалось, что он слышит некий писк. Не то мышонок пищит, не то ветер в трубе свистит. Зато в Беломраморном зале становилось всё жарче и оживленнее. Ойген полагал, что такая атмосфера больше приличествует дружеским посиделкам, нежели служебному собранию, и сам он, как несложно догадаться, был бы рад оказаться именно на собрании, но был вынужден принять как данность, что угодил в посиделки, причем неправильные — без пива. Да и сидели не все — рэй Суавес давно покинул кресло и, побродив туда-сюда, устроился подпирать камин. Камин был огромен, Суавес невысок, и в полутьме будущий тесть невыносимо напоминал Ойгену ошибку пьяного скульптора, тачавшего из благородного камня мускулистого литтена, а вытачавшего кэналлийского карликового медведя. «Как у такого… могла получиться… такая?» Райнштайнер мысленно представил себе Арселли Энкарнасьон, её лицо сердечком, большие миндалевидные глаза в оперении пушистых черных ресниц, светлый взгляд и ладную фигурку. Не следует осуждать за нелепую внешность того, кто зачал такую чудесную дочь. В конце концов, каждый человек хорош в чем-то своём. Один хорошо работает головой, другой руками, а третьи, как Хуан, вот… Мда.. Ойген сдался и фыркнул. Удержаться от юмористических мыслей на нетрезвую голову было слишком сложно. Тем более рэй Хуан как раз начал вещать, пересыпая речь извинениями, ругательствами и жестикулируя столь энергично, что до Райнштайнера регулярно доходили волны теплого воздуха, потревоженного смуглой рукой. — А соседи, дор, какие пауканы эти соседи. Весь виноград истоптали, поломали, что не поломали — украли. Очень расстроили, очень, свиньи марикьярские, я прошу прощений, пермисо, но свиньи и есть, дор Лионель. Создатель, или там Четверо — вот кто мир создавал, Марикьяру он не создавал, нет. Марикьяра это что? Я скажу. Это кусок дерьма, дор. Изначальный Тварь бежал в свою нору и вот по дороге сделал это, получилась остров Марикьяра… Речь шла о сверхдоходных виноградниках рэя Суавеса, расположенных на Марикьяре — кэналлиец болел за них всей своей темной душой. Как на грех, тема нашла живейший отклик в душе Савиньяка — стоило Суавесу чуть-чуть выдохнуться и примолкнуть, как тот подбрасывал новую тему, и обрадованный кэналлиец пускался в очередные рассуждения о тонкостях брожения, урожайности, выдержках и прочих неинтересных Ойгену вещах. Конца-края излияниям было не видно. Рассказчик удобно пристроил зад к стойке камина, Савиньяк регулярно обновлял вино в хрустальном бокале, из которого тот с удовольствием отхлебывал, и в целом капитан и кансилльер представляли собой милейшую пару. Ойген по логике вещей должен был завидовать — ему такой гармонии с отцом Арселли пока не удалось достичь. Но завидовать Савиньяку, по его мнению, было последним делом. — Плохое вино и хорошее чем отличает? Плохое вино — две боли. Плохое вино невкусно, кисло-вырви-глаз, зуб болит. А утром что? Голова болит. В молодом вине кислот много. Но не надо сразу же пить, куда торопишься, да? Вино не надо пить сразу, а подержать через будущий лето. Кислота будет немногим умирать потихоньку, и вот вино уже хорошее, да? Мягкий, круглый вкусом, адорасьон, вот какое вино у меня — всем всегда адорасьон. В такие минуты бергерская натура Ойгена начинала «немногим умирать» от обилия разлитого в воздухе юмора — разнообразию ошибок, допускаемых будущим тестем, не было числа. Впрочем, надо отдать ему должное — на трезвую голову Хуан изъяснялся на талиг значительно чище, хоть и не без огрех. Проблема была скорее в уровне познаний и примитивности некоторых взглядов. В глазах Хуана мир четко делился на Благословенную Кэналлоа и всё остальное. Из гор Благословенной Кэналлоа вышли все живые существа в Кэртиане, в том числе и лучшие из людей, и заселили всё остальное. Вот так просто. — И что же, мориски всерьез считают свои сухие земли родиной виноделия? Что вы говорите… — Да тьфу! Я так не говорю, пусть язык отсохнет у того, кто говорит так! Кэналлоа — вот откуда вино потекло! Наш виноград, как грудь женщины, их виноград — тьфу! Мужская волосатая куло, прошу прощений, пермисо, но как есть говорю. Да что за глупость, дор, ну сами судите. Как в Талиге то вино пришло мимо Кэналлоа? По небу мориск свои кувшины летал? Вот и я говорю. Мы много двух тысяч лет вино делаем. А сколько лет тому морисскому уксусу? Вот и я говорю. Что тут скажешь... Не без причин о Суавесе злословили, что, невзирая на отличное положение при одном из самых просвещенных дворов Золотых Земель, капитан осилил за всю жизнь только три книги: талигойский букварь, листок «Как лекарю гангрены не допустить», а третью, неизвестную, и вовсе зачел на спор по пьяному делу… — Я слышал, у морисков есть еще крепкий напиток, вроде бы настоянный на сакотте. — Тьфу! Горечь и Закат, дор. Вино лучше на сто раз! Вино — адорасьон, остальное — Леворукий в кувшин наплевал, ну что вы. — Да-да-да… А вот скажите... Интеллектуальная беседа шла на новый круг, а Райнштайнеру ничего не оставалось, кроме как поглядывать на часы и допивать свое адорасьон-вино. Вкусное. Но лучше бы оно было торкским пшеничным. Вот бокал наконец-то опустел и без какого-либо намека был водружен на стол. Не прекращая беседы (хотя Суавес не обиделся бы и на более серьезное нарушение этикета), Савиньяк со светской непринужденностью протянул левую руку вбок, взял кувшин и, ни мгновения не примериваясь, наклонил его над пустым бокалом. Струя ударилась о хрустальное дно, закрутилась в спираль, и вот он уже полон. — Позвольте заметить, что ваша сноровка выше всех похвал, — не удержался от комментария Ойген. Савиньяк ответил усталой, но искренней улыбкой. — Попейте с моё, особенно с кэналийцами — такая же появится. За защитников Пенья. Савиньяк отсалютовал полным до краев бокалом и не дрогнувшей рукой опрокинул в себя половину. За второй дело тоже не стало. «Вот перед нами еще один преданно влюбленный в короля одинокий мужчина», — мысленно усмехнулся Ойген. Усмехнулся по-доброму, и чтобы не вызывать обид и подозрений, сделал вид что пьет. Пусть это и некрасиво, что господин кансилльер празднует неудачу Придда, как личный успех, но он в своем праве. Ведь всем известно, что Савиньяку выпало похоронить почти всех родных и даже невесту, так и не ставшую женой. Зачем же добивать лежачего? Любопытно, какие чувства испытывает Лионель, встречаясь с теми, кому повезло отделаться от Излома испугом? Тому же рэю Суавесу, к примеру, живется прекрасно. Дочь и сын при нём, доходные шахты и виноградники в Кэналлоа целы. Соберано — главный смысл его жизни — светит солнцем в окне, хоть и довольно тускло в последние годы. А вот у Савиньяка вместо солнца в небе стальной Шар судеб. Высшие силы словно сговорились доконать его, особенно усердствуя в позапрошлом году, когда только ленивый не сплетничал, что Арно Савиньяк и Валентин Васспард якобы сочетались тайным браком. Глупейший слух, но причина его появления была, увы, самой что ни на есть серьезной. Единственный прямой наследник титула столь рьяно отказывался оправдывать ожидания графа Савиньяка, что дошло до крупной ссоры, и Арно Лакдеми был вычеркнут из завещания. И кошке было ясно — если граф не озаботится теперь потомством или выбором достойного наследника, однажды его герб будет разбит и богатейшее графство отойдет к одному из отпрысков Вальтера Придда или того неприятней — поглотится Валмоном. В таких условиях медлить нельзя, Лионель понимал это. И ставка срочно была сделана на Савиньяка-Ледрие — незаконнорождённого племянника, плод любви замужней дамы и почившего во цвете лет Эмиля Савиньяка. На момент изменения завещания юноше минул шестнадцатый год, и он вполне годился для новой роли, ведь дядюшка Лионель на протяжении долгих лет окружал Ледрие отеческой заботой. Дал тому прекрасное образование, продвигал по службе, выводил в свет. Невестой новоиспеченного наследника была объявлена Мадлен Дорак. Брак с благородной невестой укрепил бы положение будущего графа среди знати юга и обеспечил поддержкой многих влиятельных особ, но тут, как принято говорить, мирное течение мистерии нарушил черный гость. Клаус Придд — вчерашний унар, действительный оруженосец Первого маршала Талига. Дерзости и ловкости этому молодцу было не занимать — видимо, с ранних лет надеялся превзойти подвиг брата, похитившего герцога Алву из-под самого носа Альдо Ракана, и уделял немало времени совершению подобных «проказ». В Лаик страдали менторы, в реальной жизни пострадали две графские фамилии — Клаус играючи похитил невесту-Дорак накануне свадьбы из родительского замка, стража подняла тревогу лишь поутру. И если бы на этом Придд остановился, так нет! Сделать добычу своей во всех смыслах похитителю показалось мало. После спешного венчания в придорожной церквушке, новоиспеченный муж затеял дуэль с оскорбленным Ледрие и выиграл её. Таким образом Савиньяк дважды остался без наследника по вине Приддов, а брат королевского фаворита даже не понес наказания, если не считать церковной епитимьи. Отлучать оруженосца при особе маршала-мориска на четыре года от посещения служб — всё равно, что делать тому подарок, но формальности были соблюдены. С тех пор, по мнению Ойгена, пристрастие кансильера к излишней замкнутости и крепким напиткам начало перерождаться из привычки во вторую натуру… Сквозь размышления об участи Савиньяка вновь прорвался тонкий звук — словно иголочкой кольнул, — и Ойген непроизвольно вздрогнул. Он даже не слышал, а скорее чувствовал кожей этот писк, и что-то подсказывало ему — источник тревоги за неприметной дверью Белокаменного зала, ведущей во внутренние покои. — Куда вы, наш молчаливый граф? — Ойген сделал всего пару шагов к двери, но Савиньяк понял, что это не просто прогулка и зачем-то решил остановить. — Наша теплая компания без вас станет еще теплее, но не уходите. Ради собственно же блага, — Лионель улыбнулся и, подойдя к двери, ведущей в комнаты отдыха, загородил её. — Зачем беспокоить влюбленных? — поиграл бровями он. — Это же так невежливо, подсматривать за чужими утехами. Да и не любопытно даже. Мы же с вами не мальчики и знаем, что к чему. Правда, Хуан? — Правда-правда, дор, — поддакнул кэналлиец. — Но консехосорр Райнштайнер имеет любопытство до соберано и пусть идет, пусть. Всё равно не пустят. Соберано с дором Приддом крепко привязанный, люблю-белого-коня-подарю. Зачем им третьих? Третьих не надо, соберано сам как три крепких мужчины. — Вот-вот. Да не волнуйтесь, Ойген. Тут нет чужих, мы знаем, что вы головой отвечаете за безопасность господина Придда. Но не улетит же он в окошко, правда? — Кто рожденный ползать по дну, летать не могет! — встрял Суавес. — С языка сняли, рэй. Но этот айсберг нам с вами не растопить. Что ж, если вы по-прежнему настаиваете, прошу, — Савиньяк подмигнул Ойгену и галантно посторонился. — Возвращайтесь скорее, Ойген, мы будем ждать. — Даже не сомневайтесь, много времени это не займет... — Райнштайнер одернул колет, воткнул зажжённую свечу в светильник и решительно шагнул во тьму. Дверь за ним с грохотом захлопнулась, свеча погасла, и стало тихо, настолько тихо, что Ойген наконец-то уловил тот зыбкий, едва различимый звук, напомнивший ему писк мышонка. Это был стон. Кто-то стонал в отдалении, то ли призывая на помощь, то ли заманивая. За последние годы во дворце происходило столько странных событий, что Ойген не торопился исключать даже самые экзотические варианты. Для порядка он дернул на себя ручку двери — та была наглухо заперта. Проверяя догадку еще раз, Ойген громко позвал Суавеса, затем Савиньяка — никто не откликнулся, а вот писк-свист-стон стал немного пронзительнее. «Создатель, со свечкой, ею от Врага не отмахнешься...» Райнштайнер присел на корточки, на ощупь пристроил бесполезный светильник к стене и там же оставил колет. Обнажив шпагу и сжимая в другой руке амулет, Ойген начал продвигаться вглубь коридора. Глаза уже привыкли к темноте, но от этого она не становилась менее кромешной. В обычных обстоятельствах этот коридор являлся светлым местом — по правой стороне три окна, и пребольших. Но видимо, та же сила, что захлопнула эту ловушку, позаботилась и об освещении. С каждым шагом свист становился все четче и различимее, а вскоре к нему присовокупился и запах — сладковато-горький и дымный, как от тлеющего на углях мяса, но вовсе не такой уютный. Наконец Ойген уловил слабое свечение. Предположив, что воображение играет с ним, он зажмурил глаза, но когда распахнул их, красноватый огонек никуда не исчез. Повинуясь инстинкту, Ойген сжал шпагу покрепче и сорвался в бег. Обратный путь занял втрое меньше времени — тьма была уже знакомой, а на руках умирал кто-то, кому еще можно было помочь. Шпага осталась в недрах коридора. Ойген бежал, прижимая невесомую ношу к груди, и думал только о том, чтобы не отнимать амулета от её затылка. Почему-то ему казалось, что это она — девушка, девочка, женщина. Хитрая дверь сама распахнулась навстречу. Райнштайнер влетел в Белокаменный зал и столкнулся с Суавесом нос к носу. Хотел бежать дальше, но кэналлиец поймал его неожиданно сильной рукой и заставил остановиться. Тут подоспел и Савиньяк. — Что это? Ойген осторожно опустил ношу на стол. Зрелище, представшее взору, было до боли знакомо, только он ошибся с полом — это был мальчик. Черты лица еще угадывались, из выпученных глаз не до конца испарился блеск, но тело... его почти не было, кости, обтянутые кожей, как тканью, вот и всё. Когда дуги ребер вздымались, раздавался тот самый свист, когда опускались — писк. — Матерь Марикьярская... — прошептал Суавес, — еще и дышит. — Я послал за мэтром Кипаро, — эхом отозвался Савиньяк. — Мэтр тут не поможет, — возразил Райнштайнер и, ничего не объясняя, пошел в приемную. В комнате было холодно — разбитое окно заткнули подушкой, но это не могло помочь против цепкой осенней сырости. Отыскав знакомого порученца, Райнштайнер поманил Орельяно в зал. Савиньяк успел обмотать иссушенного мальчишку своим шарфом (одежды на бедняге не было), и Ойген с рук на руки передал его Орельяно, велев пулей лететь в аптекарский флигель и требовать там помощи. — Так точно! — Консехосорр Райнштайнер, — Суавес глядел на дверь, только что затворившуюся за порученцем, и взгляд его был неожиданно трезв и тверд, — ты спас жизнь. Это так хорошо. «А то что запросто посылаешь кого попало к моей Арселли, да еще и с требованиями — плохо», — мысленно закончил Ойген. Взгляд сам собою скользнул к часам с дроздами. Скорее бы рассвет!