Сказки на ночь

***

— Отец наш Небо, прости своё неразумное дитя и надели своей мудростью, — звучало монотонно и гулко в стенах небольшой молельни, эхом отдаваясь от вековых камней, — убереги от глаза дурного и слова нечестивого… — голос помолчал и в сердцах добавил: — А как без слова нечестивого, если идиот Чонин по-другому не понимает?       Чёрт.       Мало того, что он прервал молитву, и теперь придётся начинать сначала (между прочим, в десятый раз), так ещё и выругался, что означало увеличение пребывания здесь ещё на одну молитву.       Чонгук раздражённо выдохнул и тоскливым взглядом окинул молельню, едва озаряемую одиночным огоньком от свечи. Статуя Отца Небо возвышалась в главном, восточном, углу, инкрустированная сине-зелёным лазуритом, и умиротворённо взирала на приходящих, являя собой незыблемое единение небесного и водного миров, отдавая во владение людям мир земной. По обеим сторонам от главного бога в южном и северном углах соответственно едва виднелись в сумраке статуи его детей: Сына Солнца и Дочери Луны, по велению отца наблюдающих за смертными его отпрысками днём и ночью.       По наказанию священника, и отправившего сюда Чонгука, не самый лучший представитель рода человеческого должен был на коленях вознести молитвы каждому из богов, вымаливая ниспослать прощение и, если боги снизойдут, то хотя бы толику мудрости, раз уж своего ума у него не найдётся ни на грамм. Да, именно эту тираду и выдал настоятель и, по совместительству, преподаватель в их Академии, не совсем праведным пинком отправляя нерадивого студента Чонгука отбывать провинность. А он всего-то обозвал старшекурсника ослом и наглядно выразил своё мнение на стене перед парадным входом. Мнение выразилось настолько добротно, что даже часовое оттирание песком не смогло избавить стену от «этого непотребства». Непотребства по разумению настоятеля, остальные студенты очень даже воодушевлённо восприняли шедевр, но истинный талант зачастую недооценивался и подвергался гонениям. Вот и теперь недооценённый талант загнали на ночь в молельню, оставили одну свечу и в приказном порядке заставили образумиться.       Чонгук издал ещё один тяжёлый вздох и потёр уже зудящие от долгого стояния колени. И как монахи проводят в молитвах большую часть своей жизни? Возможно, им доступен некий секрет? А, может, дело в истинной праведности?       Что ж, тогда Чонгук вряд ли постигнет этот уровень мастерства. Не в этой жизни. А всё потому, что Чонин и правда осёл…       Да что ж такое!       Чонгук в сердцах чуть не сплюнул, но вовремя опомнился. Он и так затянул своё пребывание здесь. А вдруг настоятель решил не оставлять неразумное чадо без присмотра и сейчас наблюдает за ним через какое-нибудь тайное окошко? Тогда плевок обойдётся ему ой как дорого.       Чон опасливо покосился, но, не заметив ничего подозрительного, вернулся к своему наказанию. — Отец наш Небо, взирающий на нас с далёких вершин, наблюдающий за нами из глубоких вод, яви нам благость свою и одари любовью своей… особенно Чонина, его, кажется, в детстве не долюбили, вот он и цепляется теперь ко все…       Неет.       Чонгук мученически простонал и звучно приложился головой о стёртый каменный пол. Он отсюда никогда не выйдет! Третий час в молельне, а дальше первой статуи не продвинулся.       На улице зашумел ветер, разгоняя задремавшие облака, и небольшое помещение залил серебристый лунный свет, придавая возвышающимся статуям мистический отблеск. Казалось, они на самом деле наблюдали за Чонгуком и тихонько перешёптывались между собой, посмеиваясь над незадачливым студентом.       Чон зябко поёжился. Ночь считалась временем Дочери Луны (а с женским родом у Чонгука в принципе не так чтобы складывалось) — временем колдунов, магов и прочих нечестивых существ. Конечно, в глаза магам подобное никто и никогда бы не сказал — себе дороже — но вот в спину им зачастую летели ругань и проклятия, особенно в провинциальных городках, таких как тот, в котором и жил Чон. Хотя, случись какое несчастье, бежали в первую очередь именно к «ведающим», звонкой монетой вознаграждая за труды. А потом вновь осыпали руганью и проклятиями.       Воистину непостижимо людское невежество!       Чонгук вновь перенёс вес с одного колена на другое, передёрнул плечами от скользнувшего по коже неуютного сквозняка и всерьёз задумался о том, чтобы неблагочестиво пойти домой. Авось и не поймёт настоятель, что неразумное дитя так и осталось неразумным. Главное, в ближайшую пару дней не высовываться и изображать снизошедшую на него благодать. А заодно придумывать, как же отомстить идиоту Чонину за всё произошедшее, но при этом не попасться.       Может, стоит нарисовать карикатуру в женском туалете? Туда-то настоятель точно не сунется. Непонятно пока, правда, как туда сунется сам Чонгук, избегающий женский пол, как огня, но это уже детали.       Приободрённый Чон поднялся с колен и принялся отряхивать пыль с брюк академической формы, но вдруг настороженно замер: с улицы доносилось, нет, не пение, а какое-то нечленораздельное мычание. И всё бы ничего, но молельня располагалась на заднем дворе храма, а значит — прямо на территории городского кладбища. С одной стороны, священная земля должна была оберегать от нечистого духа, но, с другой стороны, и на старуху бывает проруха, и Чонгуку не хотелось бы стать печальным подтверждением этой народной мудрости.       Чон поудобнее перехватил тяжёлый подсвечник с погасшей от сквозняка свечой и осторожно выглянул за приоткрытую дверь. Кладбище образцово-показательно молчало. Точно такая же образцово-показательная тишина стояла на лекциях, когда преподаватель Ли брался за проверку усвоенных знаний, эффектно покачивая розгами. В такие моменты слышно было даже, как жужжит случайно залетевшая в аудиторию муха да как гуляет ветер в необременённых лишней информацией головах студентов. Вот и сейчас над кладбищем повисло безмолвие, нарушаемое шуршанием ветвей грациозных ив и… да, ему не показалось — между кое-где покосившимися надгробиями разносилось чьё-то мелодичное мычание.       Источник обнаружился быстро: на одной из могил, поджав ноги по-турецки, сидел Соволь — местный дурачок. Чонгук знал его чуть ли не с детства. Соволь, его ровесник, повзрослел физически, но ментально так и остался на уровне развития пятилетнего ребёнка. Он вечно слонялся по улицам, преследуя мелких жучков и гоняясь за бродячими животными.       Вопрос в другом — что Соволь забыл здесь, на кладбище, ночью и так далеко от дома?       При ближайшем рассмотрении вопросов стало ещё больше. Соволь не просто с комфортом разместился на чьей-то могиле, но ещё и увлечённо раскладывал… кости? Чон заморгал и пригляделся, но зрение его не подвело — тот действительно игрался мелкими костями, скорее всего, животного или птицы.       Так, надо увести его отсюда, пока не случилось беды. — Соволь, — осторожно позвал Чонгук, медленно наклоняясь и опуская подсвечник на землю, чтобы не напугать.       Парнишка оторвался от игры с костями и поднял глаза. — Гукки, — радостно пропел он. — Гукки пришёл поиграть с Соволем. — Конечно, Соволь, — Чон присел рядом с могилой и взял того за руку. — Конечно, мы поиграем, но… давай не здесь. Пойдём домой и поиграем там. — Но мне нравится здесь, — неожиданно заупрямился Соволь и вырвал руку из захвата. — Добрый господин показал мне такой чудесный парк и дал новые игрушки. У Соволя никогда таких не было, — гордо похвастался он, демонстрируя кости в лунном свете.       Чонгуку поплохело. Какой ещё добрый господин мог привести дурачка на кладбище ночью? И с какими намерениями? — Так, — наконец твёрдо заявил он. — Парк ты посмотрел, а теперь пойдём домой… Я тоже дам тебе новые игрушки, таких у тебя тоже не было.       Главное — увести парнишку отсюда, а там он уже что-нибудь придумает. — Боюсь, мне придётся вам помешать, — с сарказмом раздалось откуда-то сверху. — К сожалению, ваш уход слегка навредит моему плану.       Чонгук от неожиданности шлёпнулся задом на землю и под аккомпанемент тихого смешка поднял глаза на ближайшее надгробие.       На статуе, изображающей какую-то огромную птицу с распахнутыми крыльями, вытянув ноги вдоль одного из крыльев и откинувшись спиной на голову обелиска, сидел молодой человек. Поправочка: очень привлекательный молодой человек, настолько нереально красивый, что хотелось протянуть руку и убедиться в том, что это не галлюцинация.       Глаз Чонгука, не избалованный обилием эстетики в повседневной жизни, напичканной стараниями родителей лишь учёбой в престижной для их городка Академии да нудными нотациями храмовых служителей, не знал, за что зацепиться: то ли за острые, словно грани бриллианта, скулы, то ли за сочные, словно мякоть спелого фрукта, губы, то ли вообще за поражающую своим изяществом фигуру, стянутую на талии многочисленными кожаными ремнями. Незнакомец ловко подбрасывал в воздух кинжал, тускло мерцающий сталью в пробивающемся сквозь темноту лунном сиянии.       Очень красивый. Слишком красивый, чтобы быть настоящим. Обманная личина? — Ты инкуб? — наконец обрёл голос Чонгук, решивший сразу разобраться, а не ходить вокруг да около. — А если инкуб? — обольстительно улыбнулся незнакомец — Что тогда будешь делать, Гукки?       Услышал, значит. — Меня зовут Чонгук, — насупился Чон, незаметно оглядываясь в поисках опрометчиво оставленного на земле подсвечника.       Не бог весть какая защита, но всё-таки…       Подсвечник, чтоб ему пусто было, не находился... — Чонгук… — смакуя каждый звук, произнёс незнакомец и облизнул нижнюю губу. Чон завороженно проследил за движением юркнувшего кончика языка. — Гукки мне нравится больше.       Чёрт, кажется, феромоны инкуба уже начали действовать. Иначе как ещё объяснить тот факт, что Чонгук даже на мгновение не хотел отводить глаз от прекрасного видения? — Значит, ты инкуб, а Соволь — твоя жертва? — насилу вырываясь из флёра очарования, уточнил Чон.       Видимо, инкуб не задумывался о такой интерпретации. — Жертва? — медленно переспросил он, чуть не забыв поймать в очередной раз кинжал. — Ну да. Ты воспользовался наивностью Соволя и заманил его сюда, чтобы… надругаться? — последнее слово Чонгук произнёс с запинкой, шёпотом и с вопросительной интонацией, словно оставляя незнакомцу возможность опровергнуть обвинение. — Ты совсем того? — парень, вытаращившись, поперхнулся, теряя часть сверхъестественного очарования и в то же время становясь более… живым? — Я, что, похож на извращенца? Он ребёнок совсем! — «инкуб» выпрямился, свесив ноги со статуи, и с праведным негодованием уставился на клеветника.       Чонгук, окончательно запутавшись, перевёл взгляд с незнакомца на Соволя и обратно. С одной стороны, не могло не радовать понимание, что парень, судя по реакции, явно не инкуб, а обычный человек. С другой стороны… — Да мы с ним одного возраста! — совершенно непоследовательно возмутился Чонгук. — Хочешь сказать, что я ребёнок?       Незнакомец определённо растерялся. Приоткрыв рот, он словно порывался что-то ответить, но каждый раз терпел неудачу. Наконец парень фыркнул и, грациозно положив ногу на ногу, окинул фигуру Чонгука выразительным взглядом, особенно задерживаясь на мускулистых бёдрах. Чон поёжился, испытывая немного неуместное желание проверить, на месте ли его одежда — настолько раздевающим был взгляд незнакомца. — Я сейчас не понял, — певуче выдал парень, — тебя возмущает то, что я не рассматриваю тебя как объект сексуального возбуждения или что? — Да… — выпалил Чонгук, но тут же поправил себя: — Нет! — незнакомец прыснул, заставляя его вспыхнуть от смущения. — Погоди! — Чон в конце концов собрал разбегающиеся в разные стороны мысли. — Если ты привёл его сюда не из похотливых намерений, то для чего?       Незнакомец замялся, заставляя Чонгука насторожиться. Что он скрывает?       Мысли крутились осиным роем, не давая сосредоточиться и ухватиться за суть. Если незнакомец не инкуб, то — Чонгук ещё раз внимательно его оглядел — он с большой долей вероятности маг. Что может делать маг с невинным дурачком на кладбище? — Ты, что, в жертву приносить его собрался? — гневно выдал Чонгук, упираясь кулаками в бёдра.       Плевать, что парень маг, он его сейчас мигом со статуи снимет да популярно парой тумаков объяснит, что сирых и убогих обижать не пристало. И не посмотрит, что тот такой красивый. — Чимми, а что такое жертва? — с любопытством уточнил Соволь, прерывая пение-мычание. — И куда это несут?       Чимми? — Соволь, — поморщился незнакомец. — Меня зовут Чимин, а не Чимми. И жертву никуда не несут. Гукки ошибся. — Да неужели, Чимми? — Я не Чимми, — не хуже разъярённой змеи зашипел Чимин, нависая над Чонгуком с высоты статуи. — А я не Гукки, — огрызнулся тот.       Парни замолчали, понимая, что беседа заходит в тупик. Соволь, уже забыв о жертве и о том, что её куда-то несут, вновь принялся за игру с костями, что-то напевая себе под нос. Мелодичное мычание разносилось во все уголки тихого кладбища, гармонируя с едва слышным шорохом листьев, который вскоре прекратился. Над погостом повисло тягостное безмолвие, пробирающее до мурашек.       Как будто что-то грядёт.       Чимин поджал ноги и уселся на корточки, свернувшись, как пружина. Кинжал, стиснутый в руке, сверкнул серебряной ковкой.       Серебро… Верное средство от нежити. Это доподлинно знает даже самый безграмотный крестьянин.       Чонгук окинул разворачивающуюся мизансцену новым взглядом. Тихое кладбище, вокруг ни души, беззащитный паренёк сидит на могиле и поёт.       Бери — не хочу.       Чон с возмущением повернулся к магу: — Ты, что, используешь его как приманку?!       Неожиданно повсеместно грянул дружный собачий вой. Казалось, что каждая уважающая себя псина сочла долгом присоединиться к выводящему рулады хору. И Чонгук честно хотел испугаться, ведь всем известно, что псы воют на нежить, но вот только не успел…       Из могилы, находящейся в паре десятков метров, разбрасывая комья земли и источая гнилостный смрад, выбралось… нечто. Чонгук с радостью бы назвал это существо хоть как-то, но слова застревали в горле, не давая ни сглотнуть, ни вдохнуть полной грудью. Лишённое каких-либо волос, с местами отваливающимися кусками разложившейся плоти, существо вызывало ужас и отвращение одновременно. А на мёртвом лице адски алели глаза. Оживший труп повёл носом, принюхиваясь, и, оскалившись не хуже заправского хищника, неторопливо двинулся в направлении напевающего дурачка. — Упырь! — счастливо объявил Чимин и перехватил кинжал поудобнее.       Чонгук ошарашенно посмотрел на мага. Правду говорят, что у них с головой не всё в порядке. Как можно радоваться появлению чудовища? — Это ты его призвал? — злобно прошептал Чон, словно надеясь, что упырь его так не заметит. — Конечно, нет, — оскорбился Чимин, продолжая следить за нежитью. — Это какой-то мой коллега-идиот. Мужик умер, а его сотоварищи скинулись некроманту, чтоб он им мертвеца поднял, мол, хотят с ним за столом посидеть да чарку опрокинуть. Тот сдуру и поднял, а упокоить не упокоил. Вот он у вас и шалит. — Как это — шалит? — Чонгук в ступоре наблюдал, как упырь подкрадывается к пареньку, и терялся, не зная, что делать. — А вот так, — пожал плечами Чимин и крутанул запястьем, словно проверяя подвижность суставов. — То корову задерёт, то одинокого путника перехватит. Хорошо хоть разойтись не успел, меня вовремя к вам на практику распределили.       Маг-практикант?       А Чон думал, что хуже уже быть не может. Если обычные колдуны не от мира сего, то начинающие сначала сшибают волной огня, а потом уже спрашивают: «А что случилось?».       И чего ему в молельне не сиделось?       Именно этот момент Соволь и выбрал, чтоб обернуться. — Ой, — с восторгом пискнул он. — Лысая собачка! Гукки, смотри, к нам пришла лысая собачка!       Чонгук даже не успел среагировать. И упырь, и Чимин атаковали одновременно, правда, разные объекты. Нежить кинулась на Соволя, но оказалась прицельно сбита импровизированным снарядом, роль которого с успехом исполнил маг-некромант. Чимин покатился по земле, утягивая упыря за собой и пытаясь ударить того заговорённым кинжалом. Клинок, почуяв присутствие нежити, светился бледно-голубым, заставляя чудовище шипеть и отбиваться. Соволь подпрыгивал на месте и воодушевлённо хлопал в ладоши, вереща что-то про интересную игру Чимми и собачки.       Внезапно клубок из мага и упыря распался на две составляющие, вынуждая обе стороны резво подскочить на ноги и занять более удобную позицию. Вернее, позицию как раз занял Чимин, а нежить развернулась и припустила прочь, вероятно, решив отыскать более сговорчивый ужин. Маг швырнул вдогонку пульсар, но промахнулся, взорвав чьё-то надгробие. Упырь шарахнулся прочь от разлетающихся картечью обломков и устремился прямиком на Чонгука.       Чон обомлел. Сидя на лекциях или в кругу друзей, он часто рисовал в воображении, как однажды геройски выйдет на бой с каким-нибудь чудовищем и поразит его, но вот сейчас, когда фантазии воплотились в реальность, хотелось, как в детстве, сжаться в клубочек и закричать: «Не хочу!».       Чонгук зажмурился, чтоб не видеть прыжок стремительно приближающейся нежити, и в отчаянии выставил вперёд руки.       Уйди!       Пахну́ло озоном.       Секунда. Две. Послышался визг твари и звук, как будто кого-то тащат по земле, причём явно не Чонгука — он остался на месте. Чон собрал волю в кулак и приоткрыл глаза.       Тварь прокатилась кубарем ещё пару метров, тут же подскакивая на четвереньки и скалясь. Чимин почему-то со стоном сползал по стене усыпальницы, похоже, тоже попав под действие какой-то ударной воздушной волны. Соволя не было видно, и Чонгук от всей души надеялся, что тот просто спрятался, а не лежит за какой-нибудь могилой без сознания или, хуже того, бездыханный.       Что произошло?       Чимин с трудом поднялся на ноги и, прихрамывая, поспешил наперерез упырю, раздражённо рявкнув на Чона: — Какого чёрта не предупредил, что ты маг?       Что?       Маг?       Кто?       ОН?!       Чонгук, как рыба, хватал ртом воздух, не в силах выдать ничего членораздельного. Шутка ли: буквально вечером он был всего лишь сыном главы города, безалаберным студентом, мечтающим о приключениях, а теперь он, оказывается, самый настоящий колдун!       И что ты на это скажешь, Чонин?! — Так это сделал я? — всё-таки выдавил из себя Чонгук, до сих пор до конца в это не веря. — Нет, — язвительно бросил Чимин, двигаясь уже более уверенно. — Просто у нас с упырём парные галлюцинации. Наверное, мы родственные души, и нам пора романтично укатить в закат! — А-а… э-э… — Отец Небо, — закатил глаза Чимин. В устах мага-некроманта обращение к главному божеству прозвучало немного комично. — Конечно, ты, кто ещё? Или ты видишь здесь ещё одного боевого мага? О, нет, — поспешно добавил он, заметив отблески панического удивления в глазах Чонгука. — Ты, что, не знал? У тебя стихийное пробуждение способностей? — ответа не последовало, да он и не был нужен. — Знаешь что, спрячь-ка свой красивый зад вон за тем надгробием и носа не высовывай, пока я не скажу, — Чимин швырнул иссиня-фиолетовый пульсар в сторону упыря, корректируя траекторию его движения, и кинул Чону через плечо: — и всеми святыми тебя прошу, не пытайся сейчас колдовать!       Чонгук механически последовал приказу мага, не зная, за какую мысль ухватиться: то ли за то, что его пробудившиеся способности так высоко оценили, без доли сомнения причислив к боевым магам, то ли за то, что ему явно отвесили комплимент.       Почему-то вторая мысль грела больше.       Чон Чонгук, ты определённо ненормальный! У тебя неожиданно обнаружились магические задатки, ты застрял на кладбище, где прямо сейчас идёт бойня с мерзкой тварью, а единственное, о чём ты готов думать — это о том, что очаровательный маг считает твой зад красивым!       Чон спохватился и принялся выискивать глазами Соволя. Куда же запропастился парнишка? А вот он где, из-за покосившегося склепа сверкнули любопытные глазёнки. Близковато к зоне разворачивающейся драки, но, по крайней мере, не в её эпицентре.       Чонгук перевёл взгляд на Чимина и неосознанно застыл в восхищении. Если сидящий на статуе Чимин был просто прекрасен, то атакующий Чимин был самим совершенством. Глаза возбуждённо сверкали, подмечая малейшее поползновение твари, резкие движения были наполнены неповторимым изяществом, словно маг не дрался с упырём, а исполнял наполненный страстью танец. Тонкое тело изгибалось в немыслимых пируэтах, кожаная материя брюк плотно облегала напряжённые мышцы, увивающие торс ремни будто сдерживали рвущуюся наружу чувственную натуру. Атакующий Чимин являл собой фантастическое зрелище, и Чонгук был неимоверно рад, что ему посчастливилось стать этому свидетелем.       Очередной выпад оборвался на полпути, Чимин покачнулся, теряя равновесие, и Чон подался вперёд, вытягивая руки, словно пытаясь удержать, хоть и на расстоянии. По кладбищу вновь пронеслась струя воздуха, сбивая с ног мага и протаскивая его по земле. Тварь осталась на месте, не задетая ни на дюйм.       Чимин, откашливаясь от забившегося в рот песка, подскочил на ноги и перевёл на Чонгука взгляд, метающий гром и молнию. — Я же просил! — страдальчески рыкнул он. — Слушай, ты вообще на чьей стороне? Если тебе так дорог этот упырь, мог бы сразу сказать! Моя самооценка, конечно, немного пострадала бы, но уж лучше она, чем всё остальное. — Прости, — задушенно пискнул пристыженный Чонгук, сцепляя руки в замок.       Он не хотел, оно само так вышло. Просто он испугался и хотел помочь.       Чимин закатил глаза, пробормотал под нос что-то нелицеприятное насчёт магов-недоучек и их благих намерений и вновь кинулся наперерез упырю. Кинжал валялся вне зоны его доступа, а чтобы прочитать заклинание упокоения, необходимо было зафиксировать упыря на одном месте на некоторое время. Естественно, проклятая тварь наотрез отказывалась входить в положение и фиксироваться. Она кружила между могилами, пытаясь удрать, но вечно сворачивала обратно, понукаемая взрывающимися сгустками магии. Чимин продолжал обстреливать пульсарами, пытаясь добраться до своего кинжала. А Чонгук сидел за надгробием и переживал, не зная, как помочь так, чтобы при этом сильнее не навредить.       Конец затянувшемуся противостоянию положил, как ни странно, позабытый всеми Соволь. Выскочив с криком «Плохая собачка!» за спиной упыря, закладывающего очередной манёвр, он со всей силы ударил монстра подсвечником по голове. Череп хрустнул, упырь рухнул на землю и тут же оказался пригвождённым к ней заговорённым кинжалом. Несколько строчек заклинания нараспев — и светящиеся красным глаза навсегда потухли, позволяя телу обрести вечный покой.       Всё кончилось.       Чонгук кинулся к ним, а Чимин облегчённо выдохнул и, благодарно потрепав Соволя по плечу, обессиленно осел рядом с мертвецом. — Соволь, ты молодец, — Чонгук аккуратно вытащил из пальцев парнишки подсвечник и отбросил его подальше. — Собачка больше не обидит Чимми? — уточнил дурачок. — Нет, — в этот раз Чимин не стал его поправлять. — Собачка… просто устала и теперь спит. Больше она никого не обидит. — Тогда Соволь пошёл домой, — парнишка развернулся и потопал прочь, легкомысленно напевая что-то себе под нос. — Потрясающе, — устало фыркнул Чимин, покачивая головой, и вытащив из трупа кинжал, обтёр лезвие о траву.       Клинок больше не светился, значит, беспокоиться было больше не о чем.       Наверное.       Разве только о том, что Чон остался наедине с привлекательной бестией, чьими вторыми именами, кажется, были «Флирт» и «Шарм». — Так что ты делал на кладбище посреди ночи, Чонгукки? — растягивая слова, поинтересовался Чимин, кокетливо откидывая непослушную чёлку с высокого лба. — Настоятель отправил меня молиться и набираться мудрости, — шаркнув ногой, сконфуженно признался Чонгук.       Адреналин ушёл, но где-то внутри всё ещё зрела боязнь, что каждый его неловкий жест может обернуться выбросом силы. А ещё он впервые ощутил что-то, покалывающее кончики пальцев и пускающее сердце в бешеный пляс. — И как? Набрался? — Да, — немного нервно хихикнул Чонгук. — Я узнал, что подсвечник — это лучшее средство от упырей.       По затихшему ночному кладбищу переливистыми колокольчиками разнёсся смех Чимина, так гармонично дополняемый звонким хохотом Чонгука.

***