Красота в шрамах

Всю свою жизнь Маккой пытался быть джентльменом. Не потому, что вырос в самом сердце Юга, и не потому, что этого ожидали от него более приверженные традициям бабушки и дедушки, но потому, что сам он с детства придерживался старомодных — архаичных — взглядов на то, что хорошо, а что плохо. В юности Маккой никогда не переходил улицу на красный, пусть из-за этого и приходилось тратить несколько лишних минут, чтобы добраться до ближайшего перекрестка. А когда в двадцать лет он пошел в медшколу, то делал все точно по учебникам, выполнял все процедуры именно так, как ему было сказано, и благодарил своих профессоров с истинно южной сердечностью. «Да, мэм» и «нет, сэр» сами собой срывались с его губ, не важно, нервничал ли он, был счастлив или пьян. И каждая женщина, с которой он когда-либо ходил на свидания, при всем его небольшом опыте в этом, описывала его, как человека с руками хирурга и сердцем джентльмена. Обычно это говорили со смехом или симпатией, и потому Маккой никогда не считал выражение «джентльмен с Юга» оскорблением. Никогда. Однако трудно быть джентльменом, когда ты окружен дебилами. — Ради бога, с чего ты решил, что смешать чужеродные химические вещества — это хорошая идея? Проклятье, парень, я врач, и даже я знаю, что нельзя модифицировать двигатели без предварительного тестирования! Инженер-техник поморщился, но выглядел, как и подобает истинному инженеру, нераскаявшимся. — Мистер Скотт сказал… — Ах, мистер Скотт, — скривившись, Маккой потыкал лейтенанта Кайла лазерным регенератором в бок. Тот снова поморщился. — Ну, может, тогда тебе стоит спросить мнения мистера Скотта насчет радиоактивных ожогов второй степени? — его предложение было встречено молчанием. — Нет? Ну, тогда, может, стоит послушаться вашего доброго доктора и не сочетать дилитий с крайне нестабильным изотопом с чужой неизученной планеты?! — Да, доктор, — промямлил Кайл. Маккой спросил себя, не прочтут ли ему позже нотацию — издевательства над инженерами не считались хорошим тоном, — но затем решил, что ему наплевать. «Чертовы дебилы». Сегодня был плохой день — множество несчастных случаев по всему кораблю, и даже те члены экипажа, кто обычно не был криворуким или тупым, ощутили на себе влияние поврежденной системы искусственной гравитации… зачастую опасное и длительное влияние, к сожалению. За утро он уже успел вылечить сломанный позвоночник, три ожога (все — у инженеров с последней эскапады Скотти) и отколотый зуб. И, судя по выражению лица вошедшей в помещение Кристины, вторая половина дня обещала быть ничуть не лучше. — Доктор? — Да, сестра Чэпел? Она поджала губы — явный признак катастрофы. — Доктор, кажется, в седьмой лаборатории произошел несчастный случай, нам поступают сообщения о травмах. Вздохнув, Маккой отпустил свежевылеченного Кайла, напоследок хлопнув его по спине, и обернулся к сестре, уже заранее хмурясь. — Что ж, присылайте их. — Да, доктор. На прием целой группы пациентов с несерьезными ожогами ушло несколько долгих часов. Он подозревал, что потратил на их лечение почти столько же времени, сколько эти ожоги заживали бы сами по себе, но при этом на него выливали столько нытья и жалоб, что он уже готов был вышвырнуть всех из медотсека, когда пациенты внезапно закончились. Сестра Чэпел выглядела весьма впечатленной. — Доктор Маккой, вы еще никогда не применяли дермальный регенератор с такой скоростью. Не думали пойти в косметическую хирургию? — Ты имеешь в виду делать кому-то новый нос, когда у него уже есть один неплохой, данный матушкой-природой? Не оскорбляй меня, Кристина. Пожав плечами, она принялась собирать свои вещи, и до Маккоя с запозданием дошло, что ее смена закончилась. Черт, его смена закончилась. Если бы на корабле посреди враждебного людям космического пространства и существовало такое понятие, как сверхурочные, то у него их уже скопилось бы куда больше положенного. Он с внезапным интересом принялся рассматривать поднос с гипо — что угодно, лишь бы не смотреть на Кристину. — У тебя есть планы на вечер? Она просияла — он видел ее отражение в стойке, когда она взглянула ему в спину. — Да, конечно! Роджер прислал мне сегодня электронные цветы и обещал позвонить. Разве он не замечательный? При виде ее глаз, так явно сияющих любовью, он улыбнулся про себя. — Да, он просто красавчик, — Маккой хотел сказать «счастливчик», но не смог. Он желал Кристине всего самого лучшего, но мог признаться себе, что слегка завидует тому, что какой-то ученый за тысячи световых лет отсюда возвращается домой к прекрасной блондинке, которая любит его, даже когда он не рядом. — Хорошего вечера, Кристина. — И вам, доктор. Не работайте допоздна и… Мистер Спок! Удивление в ее голосе слегка — не слегка — развеселило Маккоя. Все знали, что она втрескалась в их старпома-вулканца, и еще все знали, что это заставляет Спока и в какой-то степени Ухуру чувствовать себя чрезвычайно неудобно. Сам Маккой к тому же знал, что Кристина никогда не предаст Роджера, даже если Спок и даст ей такую возможность. «Завидуешь, старик?» — Сестра Чэпел. Маккой тряхнул головой и принялся заправлять гипошприцы, вполуха слушая их принужденную беседу, пока его не начало почти корежить от неловкости ситуации, которой он стал свидетелем. Он обернулся к ним. — Сестра Чэпел? — она подскочила, и по ее слабой улыбке Маккой понял, что она увлеклась так, как только можно увлечься вулканцем шести футов и двух дюймов росту. — Как там Роджер? Она секунду выглядела виноватой, а затем, повторно попрощавшись, поспешила вниз по коридору. Спок же, казалось, вовсе не испытывал облегчения, и Маккой покачал головой, глядя на него. — Ну? Ты наконец зайдешь целиком или ждешь, что она вернется? Спок поспешно, но не слишком быстро вошел, и Маккой вновь покачал головой. — Отнюдь, доктор. Могу я присесть? — Да, конечно, — Спок сел на ближайшую биокровать, и Маккой нахмурился. — Что с тобой случилось? — Сегодня после полудня я работал в седьмой лаборатории, — это высказывание, как и все высказывания Спока, содержало лишь необходимый минимум информации, не раскрывая никаких дополнительных деталей. — Во время взрыва? Это же было шесть часов назад! Ты что, не знаешь, что раненый офицер так же полезен, как форточка на подлодке? Бог мой, парень! «Тише, мужик, тише, люди могут подумать, что ты беспокоишься об этом эльфе!» — Я ценю вашу заботу, доктор, но это лишнее. Нахмурившись, Маккой извлек свой трикодер, отметив, что Спок назвал его доктором, никак не выделяя тоном звание, и что он не откинулся назад, даже когда Маккой толкнул его в плечо. — Да что за фигня! Я тебе не нянька, с кем-то другим я, может, и нянчусь порой, но уж точно не с тобой! А теперь — где болит? Спок в ответ лишь лег на живот и потянул через голову два слоя испещренной дырками ткани, открывая целые ряды порезов, ран и проколов, в которых еще торчали сверкающие стеклянные осколки. Кожа вокруг ран была темно-зеленой и припухшей, и когда Маккой на пробу коснулся ее — еще и горячее, чем должна быть. Присвистнув, Маккой подошел к ближайшему ящику и извлек из него сильный антисептик, пару перчаток и — подмигнув Споку — пинцет. Некоторые вещи все еще лучше было делать вручную. Он был уже зол к тому моменту, когда вернулся к неподвижно лежащему на биокровати Споку. — Стекло? У тебя стекло в спине, и ты тянул шесть часов, прежде чем пойти в медотсек? Спок даже не дернулся, когда Маккой ухватил пинцетом первый осколок и потянул его наружу, а потом положил ярко-зеленый кусочек стекла на ближайший металлический поднос. — Доктор, ваш гнев… Спок осекся, когда для извлечения следующего осколка Маккою пришлось потянуть сильнее — стекло было почти дюймовой длины, и Маккой ни за что не признал бы, что впечатлен тем, что Спок не издал ни звука, когда он принялся за следующий. Даже не вздрогнул. — Излишен, знаю уже. Тупой вулканец, — помимо воли в его словах промелькнула скупая теплота. Спок застыл, и Маккой прижал ладонью его поясницу, чтобы не дать коже сдвинуться и загнать осколки глубже. — Вам не следует столь неуважительно разговаривать с командующим офицером, доктор. — Как скажешь, — а затем добавил, зная, что Спок услышит: — Остроухий зеленокровый компьютеризированный тупица… Спок не ответил. После двух лет совместной службы он научился распознавать подначки. А после того, как только за первый год миссии он раз тридцать по той или иной причине оказывался в медотсеке, Маккой уже знал, что здесь у Спока нет тех преимуществ, которые были у того на собственной территории. — Так почему ты тянул так долго? — Спок молчал, и Маккой пытался его разговорить в основном для того, чтобы отвлечь от процесса извлечения мелких треугольников стекла из кожи плеча. — Нет, серьезно. Если бы ты подождал еще, то мог бы заработать кучу неприятностей. Вот как тут — несколько осколков дошли прямо до мышц, что… ага! — Маккой триумфально поднял очередной осколок и, помахивая, предъявил его Споку. — Видишь? Достал. — Благодарю вас, доктор, — напряженным голосом ответил Спок, и Маккой сочувственно похлопал его по неповрежденному плечу. — Обезболивающее надо? Тут еще штук двадцать, а то и больше, если какой-то из них сломается, — Маккой успел извлечь еще один осколок, прежде чем Спок выдавил: — Не возражаю. Маккой решил, что тот вымотался, раз уж добровольно признал необходимость приема обезболивающего. С куда большей дозой сочувствия, чем заслуживал Спок, проявивший сегодня прямо-таки кирковский уровень тупости, он дал ему сильный анальгетик, который полностью снимал боль и на краткое время возносил в облака. А затем — поскольку он был совестливым человеком, хотя кто-то и мог с этим поспорить — он еще раз похлопал Спока по плечу, чтобы привлечь его внимание перед тем, как продолжить свое занятие. — Спок, через минуту ты будешь не в себе. И я лучше помолчу, чтобы ты в ответ не ляпнул чего-то неловкого. Спок не ответил, но инстинктивно дернулся, когда его спины опять коснулся холодный стерильный металл. После извлечения еще трех осколков Маккой с радостью заметил, что анальгетик начал действовать и Спок не отреагировал вовсе, когда ему пришлось практически выдавить особо упрямый осколок. — Эй, Спок, ты тут? Спок повернул голову и взглянул на Маккоя. Он выглядел как и всегда, не считая расширившихся зрачков. Маккой был рад, что тот остался в сознании — когда дело доходило до применения медикаментов к его коллеге-полувулканцу, приходилось руководствоваться лишь предположениями. — Я отвлекся. В лаборатории. И… не желал, чтобы кто-либо видел меня в таком состоянии. Я не думал, что дело обстоит настолько серьезно. Он бормотал еле слышно, и Маккой кивнул, изображая понимание. Часть его удивлялась, что же могло так отвлечь Спока с его настораживающей, почти пугающей внимательностью, но он не стал спрашивать. Это не его дело. — С кем не бывает. Спок все продолжал сверлить его взглядом, и Маккой медленно моргнул, сглатывая пересохшим горлом. Спок повторил его движение, наверное, непреднамеренно, и Маккою пришлось заставить себя сосредоточиться на работе. — Нийота хочет детей. Маккой вздрогнул, но это, к счастью, привело лишь к тому, что извлеченный им осколок упал и покатился по полу. — Прямо сейчас? — Доктор, вы же знаете, что я не могу иметь детей. Маккой знал. Он далеко не первый год был врачом. Анатомия Спока не была полностью ни человеческой, ни вулканской, и потому он был абсолютно стерилен. Если Маккой правильно помнил — а он помнил правильно, потому что существование Спока долгие годы было большой сенсацией в научном сообществе, — никто из вулканских ученых, отвечающих за его зачатие, не удосужился проверить, будет ли он полностью функционален. Они ожидали, что он умрет еще на первом году жизни. Спок удивил их всех. — Она ушла, да? — Маккой слышал, что его голос становится более сиплым, и знал, что так отзывается его сострадательная натура — потребностью притвориться кем-то другим, не тем ворчливым и вечно недовольным сельским доктором, которым он был. — Это было ее решение. Логичное, поскольку я не могу дать ей то, чего она хочет… Спок чуть заметно пожал плечами, что было не слишком умно, когда кто-то проводил операцию на его спине, но причиной тому был наркотик. Или любовь. Они из любого могли сделать идиота. Маккой просто продолжал свою работу. Тринадцатый есть. — Лучше поискать, где трава зеленее. — Доктор, я не понимаю. Маккой сжалился над ним: — Ну, если бы она осталась, а ты знал, что она хочет чего-то другого — от этого никому из вас не стало бы лучше. По крайней мере, теперь ты сможешь найти кого-то, кто не хочет детей, а она — того, кто хочет. Кто сможет их иметь. Прозвучало не так утешительно, как хотелось бы, но что еще он мог сказать? Он не был психологом, а у Спока — бесчувственного, гибридного Спока — была чуть ли не самая горькая история, которую ему доводилось слышать. — У вас есть дети, доктор? Маккой рассеянно кивнул, хотя Спок и не мог этого увидеть, и сильнее прижал пальцами кожу в поисках микроскопических фрагментов стекла, которые, без сомнения, еще оставались внутри. Плохо, придется применить рентген. — Да, дочь. Живет с моей бывшей, — Маккой почти гордился небрежностью своего тона, гордился, что эти слова не выдавали той боли и горечи, которые все еще наполняли его при мысли о Джослин. — Я хочу детей, доктор, — судя по голосу, Спок был так убит горем, как только способен был вулканец, и Маккой похлопал его на этот раз по пояснице, как раз над поясом штанов, не отводя при этом взгляда от ран на коже. Если Спок сейчас выглядит так же подавлено, как звучит его голос, Маккой счел, что не имеет права этого видеть. — Спок, — тот издал подтверждающий звук, и Маккой вновь потрепал его по плечу, — с тобой все в порядке, Спок. — Как для компьютера, доктор? Маккой пожал плечами и нацелился на крошечный кусочек стекла — последний. — Компьютеры, вулканцы — какая разница? — Спок не ответил, и Маккой кратко встряхнул его и объявил бодрым тоном: — Окей, Спок. Быстрый рентген, герметик, и ты свободен. Возможно, останутся шрамы, но не думаю, что тебя это сильно волнует. Спок в знак ответа поднял голову, и Маккой отправился за рентген-аппаратом, чтобы не начать сочувствовать своему обдолбанному командующему офицеру. Он намеренно игнорировал тот факт, что сочувствие уже возникло.

***

Маккой никому не рассказал ни о позднем визите Спока, ни о его неуверенной, спотыкающейся походке, когда тот отправился к себе в каюту, не потому, что открыто уважал его (хотя где-то глубоко внутри и испытывал кое-какое уважение), а потому, что никогда, даже в худшие свои дни, не нарушал врачебной тайны. Он еще несколько часов вспоминал об этом, думал о происшедшем с точки зрения этого бедолаги и гадал, какого черта Спока вообще бросили. Ухура всегда казалась ему разумной девушкой, и было странно, очень странно думать, что она бросила мужчину, с которым встречалась года два или даже больше, по причине, которая в нынешнее время имела решение. Одним из вариантов было усыновление — Бог свидетель, сирот в мире хватало. На самых научно-развитых планетах было очень популярно искусственное генетическое воспроизводство. В определенной мере было доступно и клонирование. Казалось почти смехотворным, что причиной разрыва отношений стала неспособность биологического воспроизведения с помощью одного сперматозоида и одной яйцеклетки. И, занимаясь своей работой, Маккой уже строил планы, как будет непрестанно доставать Спока, чтобы добиться от него ответов. Хотя и стоило учесть то, что Спок открыт вопросам так же, как каменная стена, и столь же снисходителен. — Доктор Маккой, — приветствие прозвучало сухо и официально. Маккой замешкался перед дверями турболифта, гадая, винит ли Спок его в своей недавней откровенности, и как ему вести себя, чтобы не сорваться в ответ. — Спок, как твоя спина? — вопрос был вежливым и логичным. Спок его, конечно же, не оценил — в этом он был похож на Джима. — Приемлемо. Маккой скривился; турболифт успел дважды сменить направление, прежде чем он взял себя в руки и смог говорить спокойно. — Спок, я врач. Мне нужен медицински осмысленный ответ. Спок поднял бровь, демонстрируя вулканское раздражение. — Повреждения заживают без очевидного ущерба для моей подвижности и выполнения служебных обязанностей. Герметик, который вы наложили вчера вечером, в основном эффективно справился с задачей закрытия ран. — В основном? — Полностью. Доктор, возможно, вам стоит проверить слух. Эта безучастная подначка сработала — Маккой забыл, что собирался потребовать, чтобы Спок вернулся в лазарет прежде, чем истечет кровью. — Слушай, ты! Не у всех уши в фут длиной, как у тебя… — Доктор, — спокойно прервал его Спок, успешно отвлекая от гневной тирады, которой он возможно — возможно — разразился бы, — вы упомянули, что останутся шрамы? Он пожал плечами. Лифт остановился, внутрь вошли двое энсинов. Маккой подождал, пока они покинут кабину, а затем ответил: — Ну да, скорее всего, от большинства ран останутся. Действенного способа избежать этого нет… Спок снова его перебил, и Маккой подумал, что за всем этим скрывается какая-то подспудная, но настоятельная потребность. — Существуют одобренные медициной методы устранения подобных дефектов, верно? — Да. Косметическая хирургия, — Маккой посмотрел на Спока — тот застыл, пристально глядя на дверь перед собой. — Только не говори мне, что ты… — Я считал, что врачи должны быть беспристрастными, доктор. Маккой скривился от этого тонкого укола неодобрения. — А я считал, что вулканцы лишены тщеславия! — рявкнул он, но Спок даже не вздрогнул. — Желание иметь эстетически привлекательного партнера рационально, доктор. Маккой понял скрытый смысл этого утверждения — Спок снова планирует ходить на свидания, да еще и так скоро. — Может и так, но… — только поверхностного человека будет беспокоить наличие нескольких шрамов. Но он не успел закончить фразу, поскольку турболифт замедлил движение и остановился. — Ваша остановка, доктор. Маккой машинально прошагал к выходу, готовый махнуть на все рукой и просто пойти обедать. Но когда дверь уже начала закрываться, хлопнул ладонью по створке, останавливая ее движение. — Неделя. На заживление ран уйдет неделя. После этого можем назначить первый сеанс. В 1400 часов. — Принято. — Это займет какое-то время, Спок, — предупредил он, задаваясь вопросом, стоит ли вера Спока в необходимость быть «эстетически приятным» нескольких недель работы. — Вчера я насчитал несколько дюжин порезов, часть из них заживет бесследно, но это меньшая часть. — Понятно. Маккой убрал руку, и дверь лифта закрылась, тем самым положив конец разговору. Маккой был профессионалом, да к тому же еще и проголодался, так что он не стал вызывать другой лифт или звонить Споку, чтобы продолжить разговор — то есть не сделал того, чего, по его мнению, ожидал от него Спок. Но во время обеда та мысль снова вернулась к нему. «Бедолага».

***

Маккой не лгал Кристине, когда говорил, что в целом считает косметическую хирургию нелепой. В некоторых ситуациях она была оправданной — когда из-за несчастных случаев люди теряли конечности или получали травмы лица, выходящие за рамки их чувства комфорта. И в тех случаях, когда окружающие смотрели на пострадавших с отвращением, он всецело одобрял эти попытки вписаться в общество. Но по большей части он этого не понимал. Каждая личность неповторима, каждая оставленная жизнью отметина делает ее уникальной; даже двое идентичных до последней хромосомы людей будут отличаться друг от друга своим жизненным опытом, и Маккой считал, что это только к лучшему. Бугристый нос? Прекрасно. Залысины? Потрясающе. Родимые пятна, шрамы, белые пятна витилиго на коже? Идеально. Кристина возразила, конечно, что он не понимает популярности косметической хирургии потому, что сам является привлекательным мужчиной. Джим сказал, это все потому, что Маккой предпочитает встречаться с более невзрачными людьми с тех пор, как прекрасная Джослин разбила его сердце. Плевать он хотел на их мнение. С какой стороны ни смотри, эти мелкие шрамы на спине Спока — в действительности всего лишь проколы, больше похожие на веснушки — просто не стоили того, чтобы тратить на них время. Как и во многом, что касалось Спока, он не понимал его мотивов. Их было двадцать две — крошечных отметок на его коже, и Маккой не шутил, когда говорил, что они выглядят, как веснушки. Он считал их новой характерной особенностью Спока, но если тот хотел от них избавиться — его право, да и положения Звездного флота не запрещали пластических манипуляций. Ворча, Маккой натянул перчатки, Спок лег на живот, и никто из них не произнес ни слова. Ну, по крайней мере, без необходимости. — Не понимаю, почему ты хочешь их убрать. Они едва заметны, и я не думаю, что будущая подружка немедленно попросит тебя показать ей спину. Подчеркивая свои слова, Маккой надавил на кожу вокруг свежезаживших ранок, проверяя их состояние. Он решил, что смягчающий лосьон не потребуется — Спок был достаточно молод, — и был рад, что его первые впечатления оказались верными, как обычно случалось с казалось бы безумными идеями Джима. Он был рад, потому что процесс пройдет куда легче, если не придется вновь накачивать Спока обезболивающим. А если бы пришлось — что бы Спок ему рассказал? Возможно, Маккой и получил бы тогда ответы на свои вопросы, но Спок, скорее всего, никогда не простит, если он узнает его настоящие тайны. Конечно, некоторые странности насчет шрамов все еще оставались. Как правило, вулканская раса не была склонна делиться особенностями своей анатомии и биологии с медицинским сообществом, так что он не был уверен на все сто, но его не слишком богатый опыт работы с рубцовой тканью у вулканцев говорил, что их шрамы того же цвета, что и кровь, или чуть темнее. Однако шрамы Спока были бурыми, как кора дерева, и Маккой понятия не имел, значит ли это что-нибудь. Так что — как и во многом, что касалось Спока — он мог лишь предполагать. — Окей, слушай сюда. Не знаю, насколько подробно ты изучил процедуру — скорее всего, очень подробно, это же ты, — но я собираюсь вытащить на поверхность отдельные дермальные молекулы, которые покроют твои шрамы и сольются с ними, — он постучал кончиком самой тонкой насадки излучателя по отправной точке на левом плече Спока. — Поскольку для этого потребуется приличная доза радиации, сеанс может длиться максимум час, и за это время мы успеем обработать только пару шрамов. Потом тебе нужно будет наносить на обработанный участок крем, который я дам, это предотвратит отторжение кожей измененных клеток, — Маккой поставил перед его глазами небольшую бутылочку. — Промежуток между сеансами должен составлять минимум неделю. Мы не будем торопиться, так что после первого сеанса прервемся дней на десять. Люди по-разному реагируют на радиацию. Мы же не хотим, чтобы клетки твоей кожи начали разрастаться в новообразование или что-то в том же роде? — Я понимаю, доктор. — Будет немного жечь, так что у меня есть кое-какие анальгетики, чтобы… — Нет, доктор. Никаких препаратов, — голос Спока был почти резок, и Маккой пожал плечами — вот тебе и доверие. — Ладно, дело твое. Что я могу знать? Я всего-навсего врач. Грудная клетка Спока поднялась и опала в подобии раздраженного вздоха, и Маккой мысленно скривился. — Пожалуйста, приступайте. Он потянулся к первому шраму, опустив свободную руку на лопатку Спока — на мягкую кожу у левой подмышки. Тот вздрогнул. — Эй, не дергайся! Хочешь отметину от радиации? Спок не ответил, и Маккой повторил свое движение. Тот вздрогнул снова. Нет, не вздрогнул — дернулся. — Что за хрень, Спок? Ты что, боишься щекотки? — Вовсе нет, доктор. Маккой потыкал его в бок, вызвав этим что-то напоминающее сдавленный смешок. — А похоже, что да. Он внезапно расхохотался, и Спок, обернувшись, пристально глянул на него. — Сейчас не время для веселья, доктор. — Это не веселье, ясно? Мы просто… Спок, это все чертовски странно. И это было правдой. Маккой видел перед собой совершенно здорового человека, которому не требовалось срочное лечение тяжелых травм или болезней, и ему было не так легко сохранять профессионально-серьезный настрой. И некоторые вещи, такие как, например, боязнь щекотки, были просто очень странными. В конце концов, люди под тяжелыми препаратами или со смертельной потерей крови обычно не боятся щекотки. Спок одеревенел, опустившись обратно. На этот раз, когда Маккой коснулся его обнаженной кожи, он остался совершенно неподвижным, очевидно, удерживая себя усилием воли. — Если бы вы были профессионалом, доктор, это не казалось бы вам странным. Маккою следовало бы обидеться. Он бы и вправду обиделся, если бы Спок не боялся щекотки. Это был слишком неожиданный сюрприз. — Может и так. Но я скажу тебе вот что: прямо сейчас мы с тобой станем типа друзьями, и я буду отвлекать тебя болтовней. И, боже, он почти слышал, как поднимается бровь Спока. Ах, какая жалость, что немного трудно принимать пугающий вид, когда ты лежишь на животе. — Споры с вами едва ли можно рассматривать, как отвлечение, доктор. Маккой в любом случае начал бы разговор, но черт его побери, если он знал, почему выбрал именно эту тему. — Давай я расскажу тебе о своей дочери, ладно? Ее зовут Джоанна. Я привык звать ее Джо-Джо, но теперь она, наверное, уже слишком взрослая для этого. Ей… одиннадцать? Нет, десять, — в ответной тишине он провел излучателем по коже Спока, изучая глубину шрама, прежде чем начать. В этот раз Спок дернулся так, словно его ужалили, и Маккой успокаивающе помассировал кожу наконечником излучателя. Пока он удалял верхние слои шрама, ему удалось вновь настроиться на непринужденный тон. — Она прелестнейшая малышка. Голубые глаза, каштановые волосы; думаю, в ней есть что-то от меня, но, слава богу, лицом она — вылитая мать, чтоб ее, — если Спок и был озадачен этим противоречием, то ничего не сказал. — И еще… она любит лимонную жвачку. Персиковый пирог. Клубнично-манговый шампунь. Я не видел, чтобы она хоть раз ела мясо, но не по моральным соображениям... я имею в виду, она еще ребенок, ей просто не нравится вкус. В последний раз я видел ее… ого, три года назад. Она собирала волосы в два хвостика, хорошо училась в школе и звала меня «папуля». Маккой осекся и был рад, что Спок смотрит в другую сторону — возможно, он не слушал, или ему было все равно. Он вытер рукавом глаза, зная, что выдаст свое состояние, если слезы капнут на спину Спока. «Черт подери… я слишком стар для всего этого». — Вы не видели ее три года? — вопрос застал его врасплох, и Маккой кивнул, продолжая обводить небольшой шрам круговыми движениями. Под ярким светом кожа казалась помутневшей, и Маккой сперва подумал, что причина в его зрении, но поверхность шрама будто вспучилась навстречу наконечнику — это были отмершие клетки. Он нажал сильнее и рассеянно ответил: — Да, ее мать переехала, у меня есть ее абонентский ящик, но нет номера коммуникатора. Эта информация, должно быть, потерялась при пересылке, — Маккой заставил себя сипло рассмеяться, а затем осекся, внезапно вспомнив, что не Джима он сейчас пытался провести, и этот смех одурачит Спока не больше, чем голограмма пищи — голодное животное. — Уверен, что это незаконно. — Возможно. Но когда я нашел время разобраться в этом, меня уже повысили в должности и выдали назначение. Он не стал добавлять, что назначен он был на «Энтерпрайз», или что остался потому, что Джиму нужен был кто-то рядом, когда весь Звездный флот ждал от него провала. По прошествии двух лет он считал, что в этом смысле его роль должна быть очевидна, особенно для столь наблюдательной личности, как Спок. — Я скорблю вместе с вами, — заявление было неожиданным. От Спока, да и вообще от кого угодно. Маккой пожал плечами, и хотя движение вышло небрежным, ему все же потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки и сказать то, что он хотел. — Я не скорблю. Я просто хочу… я хочу видеть, как она растет, — он сглотнул и расширил круги, которые выводил наконечником излучателя на коже Спока, в надежде, что новые ощущения отвлекут того от хрипоты в его голосе. — Я имею в виду, что у меня нет других детей. И больше не будет. Она — единственная. — Вы так уверены, доктор? — Да. Я просто… у меня не будет других женщин. Других отношений, — забавно, что Маккой вновь вернулся к этой теме. Действительно забавно, ведь совсем недавно он размышлял о возможностях деторождения для Спока и Ухуры, продумывал различные варианты, доступные в нынешнее время, и всевозможные научные методы, которые могли бы им помочь. Но… в его разуме сельского доктора все равно мужчина, женщина и их ребенок были чем-то совершенно особенным. «Опять эти архаичные взгляды…» Он подумал, что причину теперь уже известного всем расставания Спока и Ухуры не так уж трудно понять. А если то, как расслабился Спок под его руками, что-нибудь и значило, то, наверное, тот слишком хорошо понял смысл его слов. — Не будет других женщин, доктор? Маккой кивнул, тихо пробормотав «угу», и молча продолжил водить наконечником излучателя взад-вперед, пока крошечная точка шрама не исчезла полностью. Он посмотрел на часы — двадцать одна минута. — Окей, Спок, еще полчаса. В следующий раз твоя очередь поддерживать разговор. И, не дав молчанию вновь повиснуть между ними, он начал рассказывать любимую историю Джоанны о котятках и перчатках.