Мертвые боги

      — В общем, надо нам завязывать с этим… — Космос понурил голову и выронил тряпку на чистый свежевыпавший снег.       — А я сразу был против, — возразил Саша, оттирая написанное другом на заборе объявление. — Нечестно это было…       — Зато выгодно, — вздохнул Пчёла. От усердия, с каким он елозил тряпкой по въевшимся в забор словам, его лоб взмок, а нос и уши покраснели.       Вот уже полчаса они помогали Космосу оттирать следы «варварства». Младший Холмогоров трудился упорнее всех, с механической точностью работая рукой вверх-вниз, вверх-вниз…       — Как он на меня злился! — подавленно рассказывал он друзьям про отца. — Я никогда не видел его таким рассерженным!       — Что, кричал? — сочувственно спросил Витя.       Космос нахмурился.       — Да не, — переживая ссору с отцом заново, он весь как будто посерел от тоски. — Вы понимаете, он никогда не кричит. Но лучше бы он кричал…       Вспомнив, с какой холодной и сдержанной яростью отец объяснял ему, как называется то, чем они с друзьями занимаются, выуживая деньги из доверчивых сверстников, Космос содрогнулся — снова.       Определенно, повторять пережитый опыт он не хотел.       Совсем.       Пчёла поморщился. Откинул тряпку в сторону, наклонился и отер снегом лицо.       — Не могу больше! — выразил он чувство всех. — Может, закрасить ее к чертям?       — Ототрем, — убедительно сказал Саша, с новым рвением колупая красную краску. — Сейчас Фил подтянется, и мы мигом закончим! Кос, где ты вообще такую ядреную краску достал?       — У отца в гараже, — откликнулся друг. — Лучше бы не находил…       — А кстати, — вдруг спохватился Витя. — Где Валерка-то?       — Да соревнования у него какие-то зимние…       Чем ближе был конец четверти, тем меньше времени оставалось друзьям на общение. Саша учиться любил, Космосу все было нипочем — он умел абстрагироваться и плевать на все неприятности с высоты своего немаленького роста. А вот Пчёлкину было тяжело. Учеба давалась ему с трудом, он частенько приносил домой двойки и замечания, которые Любовь Владимировна с удовольствием выводила на страницах его дневника красной ручкой. Под прессом отца, который вбил себе в голову, что его сын ничем не должен быть хуже других, Витя уже забыл, когда шел домой без страха. Пчёлкин-старший свято верил в то, что в жизни чего-то добьется лишь тот, кто потом и трудом прокладывал себе «дорогу в жизнь» с самого детства.       Самому Вите это было совсем не нужно. Он хотел жить так, чтобы не особо напрягаться, но не нуждаться ни в чем. И пусть Саша говорил, что так не бывает, Витя знал, что на свете может быть все. И нельзя гарантировать даже ту простую вещь, что Советский Союз будет нерушим и вечен. Как бы кощунственно это ни звучало, но все когда-нибудь умирает. Заканчивается. Так или иначе.       — А вам что было за это? — спросил Космос, перебивая мысли друга, и кивнул на полустертую надпись на заборе.       Саша поморщился.       — Ничего. Мама еще не знает.       — Мои тоже еще не в курсе, — вздохнул Витя, поймав вопрошающий взгляд Космоса. — Надеюсь, и не узнают, — добавил он с едва теплившейся в голосе надеждой.       Он ясно понимал: если отец узнает, чем занимается его сын, он ему голову открутит. Открутит и не постесняется, а потом еще и ремень с брюк стянет и поставит к стене, словно немца на расстрел. Отец у него старых правил. Он не интеллигент, как тот же Холмогоров, он не будет с ним якшаться.       Как гром среди ясного неба за их спинами раздался оглушительный визг Тани Ивановой:       — Пчёлкин!!! А ну иди сюда!       В долю секунды идентифицировав голос одноклассницы, Пчёлкин понял, что пропал. Необщительная тихоня Иванова наверняка пришла, чтобы сообщить что-то неприятное, или…       …или его снова вызывает к себе Любовь Владимировна, чтобы спросить о причине, по которой его родители так и не дошли до школы.       Бежать!       Витя ойкнул и, быстро подхватив со снега сброшенную шапку, в один прыжок перемахнул через низкий забор.       — Уйди, Иванова!!! — крикнул он уже на бегу и, обращаясь к друзьям, добавил: — Валерке привет!..       Саша и Космос проводили друга недоуменными взглядами и, повернувшись к оторопевшей Ивановой, дружно захохотали. Таня стояла напротив них в узком пальто, обмотанная шерстяной шалью, как гусеница в кокон, да так, что были видны только глаза. Глаза, сверкающие непримиримой обидой и искренней злобой.       — Дураки! — крикнула она и топнула ногой.       — Сама дура, — не остался в долгу Космос. — Снег не успел толком выпасть, а она уже закуталась в платки от пяток до ушей, как на севере…       — Да ладно тебе, Тань, — отсмеявшись, примирительно сказал Саша. — Зачем тебе Пчёлкин понадобился?       — Не мне, — буркнула из-под своей шали Иванова, которая, растерявшись от дружелюбного тона Белова, еще не определилась, обижается она на них или уже отошла. — Его Любовь Владимировна ищет.       Саша и Космос переглянулись.       Капитально все вокруг взялись за их воспитание, подумали оба.       Иванова шмыгнула носом и варежкой почесала щеку. Судя по всему, она хотела что-то спросить, но не решалась.       — Ну чего тебе еще? — спросил у нее Космос.       — Сильно тебе вчера от отца досталось? — жалостливо спросила она, и Космос буквально вскипел.       Он кинул тряпку на снег, грозно повернулся к однокласснице и, уперев руки в бока, почти навис над ней. Ему было стыдно от того, что вся школа гудела о вчерашнем происшествии, и он всеми силами старался скрыть свой стыд под напускной небрежностью и преувеличенной злостью.       — А тебе вообще какое дело? Подглядывала?       — Нет, — растерявшись, пискнула из-под своего платка Иванова. — Просто жалко тебя, ты же ничего особенно плохого не делал…       Космос шумно вздохнул и искоса посмотрел на Сашку, который, пряча улыбку, старательно отворачивался от друга.       — Знаешь-ка что, Иванова?       — Что?       Космос хотел сказать ей что-то очень грубое, но, наткнувшись на доверчивый взгляд одноклассницы, передумал. Лишь махнул на нее рукой и, взяв тряпку, вернулся к прежнему занятию.       Иванова вздохнула. Поковыряла носком сапога ледяную корку и, решив, что она сделала все, что могла, с чувством выполненного долга сказала:       — Ну ладно. Пойду я…       — Иди, Иванова, иди, — буркнул Космос и, дождавшись пока она уйдет, спросил вслух: — Интересно, удалось Пчёле смыться?..

***

      Витя долго стоял под дверью в свою квартиру, не решаясь позвонить в дверной звонок. Он снова забыл ключи дома и теперь, переминаясь на пороге с ноги на ногу, очень жалел об этом. Будь у него сейчас ключ, он мог бы зайти неслышно, и тогда мама не заметила бы дыру в пальто.       Но ключа у Вити не было.       Дверь ему открыла мама. В цветастом халате, с очками на носу, с Витиной рубашкой в одной руке и иголкой в другой, она была похожа на старушку. А ведь еще не старая, невольно подумал Витя, проскальзывая мимо матери в квартиру — боком, так, чтобы та не заметила порванный рукав.       Покачав головой, мать молча закрыла за сыном дверь. Знает, промелькнуло в голове у Пчёлкина, и тут же он вспомнил слова отца о том, что мама поседела раньше времени именно из-за его, Витиных, проделок.       Витя своих родителей любил. Любил очень сильно, особенно маму — тихую, скромную, домашнюю женщину. Но и с собой он ничего поделать не мог, и каждый раз, когда ему приходилось видеть ее расстроенной, его сердце сжималось от осознания того, что причиной этому снова стал он. И каждый раз, думая о том, сколько волнений приносят маме его проделки, он утешал себя мыслью о том, что она больше не будет расстраиваться, когда он вырастет. Когда он вырастет и станет много зарабатывать, он будет покупать ей самые красивые вещи, и мама больше не будет ходить в своем потертом халатике.       И она будет гордиться своим сыном.       А пока…       …Витя быстро повесил пальто на вешалку и, кое-как пригладив ладонью растрепанные кудри, повернулся к маме.       Та уже отложила недоштопанную рубашку в сторону и теперь стояла напротив сына, глядя на него скорбно и печально.       — Опять? — спросила она тихо.       Лучше бы накричала, со вздохом подумал Витя.       — Мамуль, — он подошел ближе и, задрав голову, заглянул матери в глаза. — Тебе наверно снова рассказали все не так, как было на самом деле. Ты знаешь…       Он пустился в объяснения того, как, с его точки зрения, все было на самом деле. Но женщина, давно привыкшая к оправданиям сына, его даже не слушала. Она устала разбираться в этих бесконечных конфликтах, устала краснеть перед Витиной учительницей, устала от нескончаемых обещаний сына. Она уже не верила ни одному его: «это больше не повторится» или «это было в последний раз».       Она остановила поток слов одной тихой фразой:       — Ты же мне обещал, Витя.       Витя осекся и замолчал. Потупив взгляд, шмыгнул носом.       — Прости.       Женщина вздохнула. Поправила сползавшие с носа очки и, взяв рубашку, сказала:       — Будешь разговаривать с отцом.       Она прошла мимо него в комнату, и Витя почувствовал легкое дуновение ветра от ее движения. Смысл маминых слов дошел до него не сразу — так тихо и так бесстрастно сказала та свою фразу.       Все еще недоумевая, Витя вошел в комнату вслед за мамой и примостился на краешке стула рядом с креслом, в котором сидела женщина.       — Может быть, не стоит волновать папу? — осторожно спросил он, пытаясь заглянуть матери в глаза.       Та посмотрела на сына поверх стекол очков. Вздохнув, положила шитье к себе на колени.       — Господи, Витенька, почему с тобой так трудно?       Витя пожал плечами.       — Я исправлюсь. Ты только папе не говори…       — Исправится он. Сколько раз я уже это слышала?       Витя смотрел на то, как мама снова принялась шить, и чувствовал, что ничем хорошим в этот раз дело не кончится. Иголка мелькала в маминых умелых руках, то пропадая из вида, то вновь появляясь между пальцев женщины, и оставляла ровные, почти совсем незаметные стежки. Вверх-вниз, вверх-вниз…       — И в кого ты только такой взбалмошный? Ну вот что тебе не живется спокойно? Вот Артурчик, какой послушный мальчик! Уж он-то точно не доставляет своим родителям таких проблем…       Услышав про Артура, Витя вспыхнул. Его щеки тут же покраснели, а губы уже слегка задрожали, будто собираясь сказать в ответ что-то язвительное и резкое. Больше всех на свете он не любил, пожалуй, именно этого самого Артура — Артура-лапшу, как он называл его за глаза.       Мама продолжала шить и, казалось, не замечала состояния сына.       — …Артур, между прочим, хорошо разбирается в математике. Я недавно встретила Надю, она мне рассказала, что он начал заниматься шахматами. А я? Что я могу сказать о своем сыне? То, что он, слава богу, пока не спалил школу?..       Витя молча слушал слова мамы и весь трясся от негодования. Временами ему казалось, что его родители любят Артура больше, чем его самого. Родители Артура были давними знакомыми Пчёлкиных; иногда они приходили в гости, иногда звали их в гости к себе, но — Витя был уверен в этом — лишь за тем, чтобы похвастаться телевизором или еще чем-нибудь новым и дорогим. Все Лапшины были ужасно противными и высокомерными, но Витины мама и папа почему-то этого не замечали. И часто приводили в пример Артура — этого подлизу и прилипалу, которого Витя на дух не выносил.       — …а ведь ты мог бы взять с него пример, Витенька.       Витя рывком встал со стула. Снова шмыгнул носом, тщетно пытаясь скрыть обиду, и посмотрел на мать с невольным осуждением.       — Я никогда не буду таким, как Лапша.       — Опять ты за свое! — мама оторвала взгляд от шитья, и на дне ее всегда спокойных глаз промелькнуло что-то вроде раздражения. — Сколько раз тебе говорить, Артур очень хороший мальчик, и те гадости, которые ты про него говоришь, напрасны. Он…       Витя вздохнул. Он знал все, что скажет ему мама. Но, понимая, что ему лучше выслушать нравоучения от матери, чем объяснять все отцу, он снова сел обратно на стул и уставился на свои коленки. Любое мамино слово, сказанное про Артура, будто бы проникало в каждую клеточку его тела и оседало там, где-то на переферии сознания, и, бередя его душу, оставляло после себя след.       Как и в любой другой раз, когда его родители начинали взахлеб расхваливать чужого сына.       Витя молчал, глядя на свои коленки и видя перед собой довольное и сытое лицо Артура — мальчика, у которого с самого детства было все. Витя молчал и думал о том, что, будь у него не такое заштопанное пальто и хотя бы немного денег в карманах, он ничем бы не уступал холеному Лапшину. В том, что Артур умнее его, Витя сомневался. В том, что он чем-либо еще лучше него, тоже. Богаче — это да. Но это несправедливо.       Витя молчал, потупив взгляд, и понимал, что он никогда не сможет простить Артуру эту несправедливость.